logo
buhara
 

Биографии замечательных людей

История - Бухара


ГЛАВА I
Биографии замечательных людей

Бухара. Вид на медресе Мири-Араб и минарет Калон. Фото Г.Саидова 2006 г.


Памяти коснеющей не верьте,
Хлопающий ставень на ветру.
Кто-то сбросил с минарета Смерти
Расточительную Бухару.

И лежит распластанное тело;
Каждый может подойти и пнуть.
Море шелковое отшумело,
Грязной тряпкою прикрыта грудь.

Побеждённых бросили на плаху,
Разогнали в тёмные углы…
Только аисты поют Аллаху
С минаретов звонкие хвалы…

Николай Иванович Леонов



  • Вместо вступления

            Эта глава посвящена тем уникальным личностям, чьи имена и чья судьба так или иначе неразрывно были связаны с Бухарой, являя собою неотъемлемую частицу украшения этого  богатого своей тысячелетней историей города. Биографии этих людей только подчеркивают и дополняют тот список эпитетов, которыми издревле была наделена Бухара.
             Природа, благосклонная к неординарным личностям, наделила их качествами, благодаря которым они сумели не только преодолеть и выстоять, наперекор всем трудностям, выпавшим на их долю, но своей собственной биографией явили пример превосходства стойкости духа над тупой тиранией, бесправием и беззаконием. Какие же это качества? В первую очередь, благородство и широта души, сердечное обаяние и естесственность в поведении. Это глубокая порядочность, которая сегодня является большой редкостью, и разносторонние познания в различных областях, а также  широкая эрудиция, позволяющая совершенно спокойно и непринужденно вести диспут на любые темы и умение аргументированно отстаивать свои взгляды по тем или иным животрепещущим темам, волнующим человечество.
             Наконец, это нелегкая, полная приключений и драматизма судьба, не сломившая, однако, цельности натуры, а наоборот, только лишь укрепившая веру в торжество общечеловеческих ценностей и идеалов и позволившая, пройдя через многочисленные невзгоды и лишения, не загрубеть и ожесточиться сердцу, а наполнить его теплотой, участием и заботой об окружающих, умением прощать и быть более снисходительным к человеческим слабостям, оставаясь в то же самое время предельно требовательным к себе.
             Конечно же, я вполне допускаю, что таких биографий на протяжении всей истории Бухары было достаточно великое множество и далеко не все они дошли до наших времен или остались в памяти потомков. Мне сложно объяснить, исходя из каких критериев я подбирал кандидатов, которые должны быть представлены в данной главе. А потому, не особо вдаваясь и углубляясь в детали, я всего лишь прошу снисхождения со стороны читателя. Ну, а насколько удачно вышла эта подборка судить, увы, не мне.


  • Кози Мирзо Муҳаммад-Шариф (Садри Зиё)

    Биографическая справка Место не известно, скорее всего Бухара. Надпись слева по-арабски: /Это фотография несравненного Прибежища Шариата, обладающего достоинством садра, судьи Мирзы Муҳаммад-Шарифа Садра/, справа по-таджикски /Кози Мирзо Муҳаммад-Шарифи Садр/

            Бухарский судья Муҳаммад-Шариф Садр-и Зийа (1867–1932) принадлежал к элитарному кругу бухарских интеллектуалов – чиновников, богословов, поэтов и писателей. Он происходил из семьи Абд ал-Шукура Айата, шариатского судьи, который в течение многих лет занимал высшие юридические посты в Бухарском эмирате и, в частности, пост Верховного судьи. Да и сам Садр-и Зийа на протяжении жизни занимал наиболее престижные посты шариатского судьи в различных провинциях Бухарского эмирата.
             Благополучно сложилась и его так сказать академическая карьера – еще в 1912 г. он был почтен титулом садр, высшим отличием для мусульманских ученых в эмирате. Садр-и Зийа занимался литературным трудом и искусствами, был известным прозаиком и каллиграфом. Писал он также и стихи.
             Его дом в Бухаре был своего рода "литературным салоном", в котором регулярно собирались бухарские литераторы. Некоторые из них, как, например, Садр ад-Дин Айни и Абд ал-Ваҳид Мунзим, были учениками и младшими товарищами Садр-и Зийа.
             С точки зрения политической ориентации Садр-и Зийа принадлежал к умеренным сторонникам реформ. Себя к джадидам он не причислял, но поддерживал с их лидерами близкие дружеские отношения. Более того, он участвовал в некоторых их предприятиях, например, финансируя новометодные школы. Он был убежденным конституционным монархистом и сторонником независимости Бухары. Не разделял он и ставшего модным среди джадидов в те времена атеизма.
             Весной 1917 г., после Февральской революции, он несколько недель был Верховным судьей эмирата в новом либеральном правительстве Бухары. В административной системе эмирата это была вторая по значимости должность после кушбеги, премьер-министра. Однако под давлением консервативных сил внутри эмирата, Садр-и Зийа был отправлен в отставку, а после февраля 1918 г. арестован за близость к джадидам и чуть было не казнен.
             После революции 1920 г. он не принимал активного участия в политической жизни. Некоторое время он работал в Министерстве вакуфных земель, в библиотеке. С присоединением Бухары к СССР он уходит на пенсию.
             В 1932 г. Садр-и Зийа был арестован и заключен в медресе Муҳаммад-Шариф, использовавшейся тогда как тюрьма. В заключении он заболел и в апреле 1932 г. скончался.

    Отрывок из книги Садриддина Айни
    БУХАРА
    Часть третья - В ГОРОДЕ

    УСАДЬБА ШАРИФДЖАН-МАХДУМА

            Усадьба Шарифджан-махдума в Бухаре находилась в квартале Чархарас, между медресе Гавкушан и кварталом Газийан. С северной стороны двора, в его внешней части, был выстроен большой дом с передней и чуланом. Этот дом был предназначен для гостей, но в нем жил и сам хозяин. В прихожей хранились припасы и посуда для приема гостей, а весь чулан занимала биб¬лиотека.
             В восточной части двора, рядом с чуланом, была небольшая комната с террасой, где жил брат хозяина Гафурджан. Напротив, в низенькой солнечной комнате, ютились трое слуг. Отсюда были видны находившиеся в западной части ворота и навес, где ставили вычищенных, как напоказ,.заседланных лошадей. Конюшни помещались под навесом на широком дворе, позади большого дома; в углу двора был колодец с горькой и соленой водой. Ею мыли лошадей и поливали двор:
             На восток от внешней части двора протянулась его внутренняя часть, застроенная помещениями, где обитали мать, сестра, жена, дети Шарифджака и служанки.
             В начале 1891/92 учебного года, в конце сентября месяца, я поступил в этот дом слугой. Кроме меня, там было трое слуг. Старшего из них звали Мирзо Баде. Он был среднего росга, смуглый, одноглазый, с небольшой бородкой, на вид ему было лет тридцать. Воспитание он получил в семье дяди, поэта Мирзо Шамсиддин Дои*, умел читать и писал четким почерком.
             У Мирзо Баде была тетрадь, куда он переписывал некоторые стихи своего дяди Дои и стихотворения, слышанные в доме Шарифджана. Не обладая особым вкусом и слабо разбираясь в стихах, он терпеливо собирал их, в чем, видно, сказалось влияние его воспитателя Дои и хозяина Шарифджан-махдума. У Шарифджан-махдума он заведовал хозяйством всего до¬ма, закупал продукты, одежду, обувь.
             Другим слугой был Мирзо Абдулвахид. Он был худенький, смуглый, на год старше меня. Все свое свободное время он посвящал упражнениям в письме и выработал отличный почерк, Он был самоуверен и гордился знанием стихов. На Абдулвахиде лежала обязанность прислуживать, когда в доме бывали гости. Он стелил скатерть, ставил угощение, подавал чай, исполнял мелкие поручения.
             Третьим слугой был малорослый, кругленький двадцатипятилетний Абдул Карим. Хотя кличка у него была Ишонча, что значит «ишанский сын», или, если сказать по-русски, «попович», он остался неграмотным и более всего любил хорошую пищу. Чтобы присматривать за лошадьми Шарифджан-махдума, он приехал из села Размоз Вабкентского туменя.
             В мою обязанность входило помогать всем этим трем слугам, убирать комнату Шарфджана, подметать двор, передавать чайник и лепешки Абдулвахиду, когда приходили гости; конюху Абдул Кариму помогать при купании лошадей и уборке конюшен, носить с базара покупки, сделанные Мирзо Баде, и, кроме того, колоть дрова для женских комнат. Когда же почтенная мать Шарифджана отправлялась куда-нибудь в гости, я нес ее гостинцы и подарки, с которыми, по нашим обычаям, надлежит приходить гостям. После зимних снегопадов вместе с конюхом я забирался на крышу и сбрасывал снег со всего этого большого дома.

    ШАРИФДЖАН-МАХДУМ И ЕГО СОБЕСЕДНИКИ

             Шарифджан-махдум был вторым сыном дамуллы Абдушукура, верховного казия эмирской Бухары.
             Отец Абдушукура и все его братья были отбельщиками, белильщиками тканей, да и сам Абдушукур в юности учился у них этому делу, хотя позже занял высшую должность при эмире.
             Шарифджан был высок, белолиц; у него были круглые, словно овечьи, глаза и густая каштановая борода. Ему исполнилось двадцать семь лет. Никто из мулл Бухары не мог сравниться с ним красотой почерка, образованием, кругозором, глубиной понимания стихов.
             Обычно дети высокопоставленных бухарских мулл, чванясь богатством и могуществом своих отцов, учились мало и небрежно, воспитывались плохо, вырастали бездельниками, гуляками и развратниками. Это не мешало им, пользуясь именами своих отцов, .получать высокие чины, доходные должности и все свои проступки и промахи покрывать отцовскими заслугами. О таких махдумах бухарские остряки сложили много издевательских анекдотов и эпиграмм. Например:

             
    Махдум из двухсот голов сахара сварен.
             Знатоки, отведав, сказали: «Бездарен».
    Или

             При сотворении мира бог всесильный
             Махдума сотворил из пены мыльной.


             Среди таких знатных махдумов мало встречалось сколько-нибудь образованных людей. Нетрудно себе представить, какой редкостью среди них был Шарифджан-махдум.
             Три раза в неделю, накануне дней, свободных от занятий в медресе, вечерами по вторникам, средам и четвергам в доме Шарифджана бывали поэты, знатоки и любители поэзии, искусные рассказчики анекдотов и различных историй, а иногда — певцы или ученые. Вместе с Абдулвахидом я прислуживал им и слушал их беседы и рассказы. Эти вечера стали для меня большой литературной школой, здесь завязались мои знакомства со многими поэтами того времени.
             Я расскажу о некоторых из них.
             Абдулмаджид Зуфунун* был учеником Ахмада Дониша. Он был астрологом, но занимался поэзией, историей литературы, хорошо усвоил все те знания, которыми смог овладеть в схоластических бухарских медресе. Был он сведущ также в теории и практике нашей средневековой медицины. За его глубокие знания в разных науках он был прозван Зуфунуном, что означает «обладатель знаний».
             Под влиянием Ахмада Допиша Зуфунун относился критически к бухарским нравам и особенно к эмиру и эмирскому двору, придворным и лжеученым Бухары. Когда находились слушатели, он резко высказывал им все о корыстолюбивых и бесчестных поступках этих высокопоставленных лиц.
             Но многое в поступках и внешности Абдулмаджида напомипало сумасшедшего. Постоянно он засовывал руку себе под рубашку, высовывал ее из ворога и чесал бороду или нос. Иногда же с силой выдергивал волосы из бороды или усов. Если случалось встретить его на улице, я всегда видел его в одиночестве — он любил ходить один; насупив брови, глядя себе под ноги, он задумчиво проходил, никого не замечая.
             В погожие дни он приходил на берег водоема Диванбеги, любимое место прогулок бухарцев того времени. Он садился на краю низенькой крыши одной из небольших парикмахерских и, пощипывая бороду высунутой из ворота рукой, поглядывал на гуляющих. Когда мимо проходил приятный ему человек, он подзывал его, сажал рядом с собой, разговаривал с ним. Когда ему казалось, что интересная тема исчерпана, он заявлял собеседнику:
             - Ладно. Ступайте! До свидания.
             Без приглашения никто не решался подойти к нему. Его темное лицо, заросшее всклокоченной седой бородой, с гневным, огнемечущим взглядом из-под хмурых, густых бровей наводило на людей страх.
             В дом Шарифджан-махдума оп приходил редко и только днем. Если у хозяина оказывался гость, не интересный для Абдулмаджида, он, не здороваясь, смотрел на него некоторое время, словно приглядываясь к человеку, а затем так же молча уходил. Когда же гость или разговор его интересовали, он принимал участие в разговоре, особенно если речь шла об ученых или об эмирскнх придворных.
             Шарифджан говорил о нем:
             - Он разыгрывает из себя сумасшедшего. А нам известно, что это выдающийся ученый, очень знающий, очень глубокий. Но он не хочет, чтобы эмир затребовал его для каких-либо государственных дел, и прикидывается безумцем, лишь бы жить независимо.
             Яхья-ходжа внешностью и поведением был своего рода двойником Абдулмаджида Зуфунуна. Он тоже представлялся сумасшедшим, но его «безумие» было шумливым и буйным. Тех, кто ему не нравился, он поносил, обрушивая на них потоки сквернословия. Высокопоставленные муллы и придворные, увидев его издали, спешили свернуть в переулок, спрятаться от его ядовитой брани.
             Однажды, когда у Шарифджана сидели гости, среди которых были поэты, у ворот раздался крик:
              - Эй, отбельщик! Как поживаешь? Что поделываешь? Заходить мне или нет?
             Шарифджан приказал мне:
             - Иди (скажи ему: пусть войдет.
             Яхья-ходжа был высокого роста, худой, с небольшой бородкой на бледном лице. В бороде у него белых волос было гораздо больше, чем черных, и по этому признаку ему могло быть: около шестидесяти лет.
             Он происходил из почетного рода бухарских ходжей. Его отец и его деды занимали при эмирах высокие государственные, духовные или хозяйственные посты. По обычаю эмиров, таких ходжей надлежало всячески почитать и ублаготворять. Поэтому на выходки Яхья-ходжи смотрели сквозь пальцы, не решаясь потребовать от него ответа за его слова и поступки. Этим он пользовался, разыгрывал сумасшедшего и всячески закреплял за собой такую славу, ибо она давала ему возможность не только чудить, но и высказывать мысли, за которые простой бухарец немедленно расстался бы со своей головой.
             О выходках Яхья-ходжи ходило много веселых рассказов, из которых передам некоторые.
             Один из рассказов касался муллы Кори Саме, которого украшала несравненная борода.
             Кори Саме повязывал голову огромной пышной чалмой и, выпустив из длинного рукава длиннейшие четки, перебирая их, бормоча молитвы, медленно проходил по базарам и по улицам Бухары, своим видом показывая всем и каждому, что, презрев все земное, всеми помыслами он устремлен к богу. В действительности же это был ханжа и плут, из корыстолюбцев корыстолюбец. От зоркого Яхья-ходжи не укрылось двуличие этого лицемера. Поэт решил проучить его.
             Однажды Яхья-ходжа искусно составил ложные шариатские документы и передал их в суд, заявив:
             - Этими документами подтверждается, что дом, занимаемый муллой Кори Саме, принадлежит не ему, а мне. Требую свой дом обратно.
             После нескольких дней судебного разбирательства иск Яхья-ходжи был подтвержден казием, и Кори Саме. уплатил Яхья-ходже пятнадцать тысяч тенег, составляющих стоимость этого дома. Кори Саме вынужден был принести деньги и в присутствии казия вручил их Яхья-ходже.
             Но когда казий уже намеревался печатью удостоверить исполнение иска, Яхья-ходжа удержал его.
             - Эти .деньги я временно оставлю ответчику и возьму у вас свои документы, если Кори Саме даст мне слово, что впредь никогда нигде не появится с четками в руках. Отныне он может выходить только без четок и в обычной чалме. Пока это условие он выполняет, может не беспокоиться за свой дом. Если же снова примется за свои лицемерные проделки, я .немедленно возобновлю иск, и тогда никакими деньгами он уже не откупится! Кори Саме поспешил дать слово, чтобы спасти свои деньги. С этого дня он до конца дней своих нигде не появлялся ни с четками, ни в большой чалме. Но с этого дня он стал всеобщим посмешищем.
             — Вон идет мулла, продавший свои четки и молитвы за пятнадцать тысяч тенег! — смеялись ему вслед.
             В другой раз Яхья-ходжа неожиданно появился у верховного казия Бухары Бадриддина во время судебного разбирательства. Бадриддин, обомлев при виде злоязычного сатирика, встретил Яхья-ходжу с почетом, предупредительно, кланяясь, лицемерно улыбаясь, и попросил муллу Яхья-ходжу прочитать молитву, надеясь, что этим знаком внимания отвратит от себя жало сатиры.
             Яхья-ходжа, вознеся длани свои к небесам, воскликнул:
             — Господи, о, если б ты явил милость и сотворил казия Бадриддина богом взамен себя самого!
             В изумлении от этой молитвы Бадриддин робко заметил:
             — Э... э... э... Это же богохульство!
             — Какое же богохульство? Я прошу бога о том, чего тебе не хватает. Ведь в Бухаре ты теперь выше самого эмира. По всему Бухарскому ханству участь и живых и мертвых в твоих руках. Стоит захотеть тебе, и любого человека ты можешь погубить, обесчестить, разорить, обезглавить. Захочешь — и любого возвеличишь, вознесешь, озолотишь, осчастливишь. И ни один человек пикнуть не посмеет против тебя. Теперь, кроме престола всевышнего, нет на свете никакой должности, которую ты захотел бы принять взамен своей.
             Зала верховного казия при этом разговоре была полна народу. Истцы, ответчики, судейский люд — все окружили плотной стеной беседующих, жадно ловя смелые слова беспощадного поэта.
             Бадриддин, торопясь любым способом избавиться от такого собеседника, бормотал:
             — Так, так, согласен с вами. Вполне с вами согласен!
             Но, наслаждаясь растерянностью наимогущественного человека Бухары, Яхья-ходжа продолжал:
             — Согласен? Отлично. А если согласен, тебя не может не интересовать, почему именно я прав. А я вот почему прав» Посуди сам, казий, ведь тебе очень выгодно стать богом. Очень, очень выгодно и крайне необходимо: пока ты не станешь богом, тебе придется отвечать перед богом за крестьян, безвинно выброшенных тобою из их убогих лачуг, за бедных сирот, у которых ты оттягал наследство, за обездоленных вдов и осиротевших детей, чьих мужей и отцов ты сгноил в темницах. Пока ты опасаешься божьего гнева, ты нет-нет да и задумаешься: «Не накажет ли меня бог?» И эти сомнения отравляют тебе жизнь, портят тебе настроение. А когда ты сам станешь богом, тогда спокойно начнешь творить все, что ни взбредет в голову, и совесть твоя не шевельнется, и радости твои., не омрачатся, и жизнь твоя станет безоблачна и безмятежна. Будешь копить сокровища, сколько ни вздумается, овладевать всем, на что ни польстишься. Ведь тогда за твои черные деяния бог не спросит с тебя ответа в день Страшного суда...

             Яхья-ходжа носил обычную одежду муллы—халат с мелким рисунком, обшитый узкой тесьмой; на голове белую чалму. Но однажды Яхья-ходжа пришел к Шарифджану в зеленой чалме и в туфлях на высоких каблуках. Шарифджан, увидев его в таком наряде, удивился:
             — Поздравляю с переменой одежды! Чему прикажете приписать неожиданное превращение муллы в уличного гуляку?
             — Поздравление принимаю, согласен с тобой: наряд мой заслуживает поздравления, а почему я так оделся — охотно объясню. Представь себе, сегодня утром встречаю Абдул Карима, который торгует на базаре фарфоровой посудой. И вижу, лавочник-одет муллой. Я спрашиваю: «Чем объяснить, что купцы обрядились муллами?» А он отвечает: «Сегодня настоятель нашей мечети -за утренней молитвой сказал на проповеди, что каждый человек завтра, в день Страшного суда, выйдет из могилы в том обществе, одежду которого он носил при жизни.
             И бог, соответственно сему, предоставит ему место в раю или аду. Вот, говорит мне Абдул Карим, я и счел для себя наиболее желательным и подходящим восстать из мертвых вместе с богословами, чтобы вместе с ними войти в царство небесное, почему и решил одеться по их обычаю».
              — Яхья-ходжа пожал плечами. "— Я подумал-подумал, и мне стало ясно, что если я окажусь в раю в обществе таких богословов, то лучше мне отказаться от рая. Хватит с меня и того позора, что судьбе угодно было включить меня в их компанию на земле. Но чтобы в этом обществе еще и на Страшном суде стоять — благодарю покорно! Поэтому я решил одеться уличным гулякой, картежником, головорезом, чтобы хоть на том свете оказаться среди этих веселых людей, даже если с ними мне и обеспечена дорожка в ад. Вдали от богословов мне и ад покажется раем.
             После этого Яхья-ходжа почти всегда ходил в туфлях на босу ногу и без обычного головного убора мулл.
             В дни, свободные от занятий, Яхья-ходжа часто навещал Шарифджан-махдума.
             Не заходя в комнату, он кричал:
             — Эй, отбельщик! Что поделываешь? Заходить к тебе или не стоит?
             Шарифджан передавал ему через меня или Мирзо Абдулвахида приглашение. Тогда, забравшись на суфу и сунув голову в дверь гостиной, он оглядывал присутствующих и, сказав каждому из них несколько колкостей, исчезал.
             Однажды он пришел, когда у Шарифджана было несколько поэтов. Оглядев их, Яхья-ходжа сказал хозяину:
             — Ты простак, что собрал вокруг себя этих чертей. Думаешь, они к тебе на поэтические соревнования приходят или обменяться своими знаниями? Нет, они приходят твоего плова поесть.
             Иначе почему они у меня не собираются? Потому что у меня нет ни лишнего плова, ни лепешек.
             — Ладно,— ответил Шарифджан,— пусть я простак. Не обижаюсь. Но зачем обижать этих безобидных людей, называя их чертями?
             — Сейчас они кажутся людьми, но это их временная оболочка. Как только закончат обучение и выйдут из медресе, они кинутся искать чины и доходы. Чтобы добиться этого, они сочинят хвалебные стихи эмиру и верховному казию. А те из них, которым дадут место казия или раиса туменя, из простых чертей превратятся в сущих демонов.
             — В таком случае, — ответил Шарнфджан. — я таков же, каковы и они, не лучше: ведь я заодно с ними! Станут ли они казнями или раисами, еще неизвестно, а мне подобное место обеспечено сразу, как только закончу обучение.
             — Не принимаю! — отмахнулся Яхья-ходжа. — Тебя я не ставлю в один ряд с ними. Тебе от отца осталось большое наследство, и, если у тебя не появится особой жадности, ты не станешь столь жестоко грабить народ. А те, что впервые добираются до денег, хотят все их забрать себе. Голодный волк смелей и - свирепей сытого волка.
             Раз Яхья-ходжа явился к Шарифджану, когда хозяин принимал одного из богатейших купцов Бухары — Джурабека Арабова.
             Яхья-ходжа вошел, оглядел с ног до головы важного, нарядного гостя и, покачав головой, сказал:
             — Эх, почтенный, я вижу, ты гордишься своим, происхождением от арабов? Напрасно! Ведь беспощадный Хаджджадж (В период его правления значительная часть Средней Азии была завоевана арабами) с помощью Кутейбы ибн-Муслима пролил потоки крови в нашем Мавераннахре (От араб., обозначение территории, находящейся между Амударьей и Сырдарьей), а он был арабом. И нельзя тебе гордиться своими роскошными халатами, пышной чалмой, домом, подобным дворцу, множеством бойцовых петухов и скаковых коней. Я слышал, что для конских игр, для козлодранья ты держишь десяток отборных лошадей и при них содержишь несколько человек для той~же игры. Для петушиных боев у тебя обучено двадцать пять петухов, и при них ты содержишь несколько дрессировщиков, знатоков петушиного боя. Я знаю, ты разрушил свой дом, построенный пять лет назад, чтобы за сто теиег построить новый дом, больше прежнего. И этим ты не можешь гордиться. Ты свой дом выставляешь напоказ, лошадей выводишь на козлодранье, петухов выпускаешь на бой, а дела свои думаешь заслонить всем этим! Хочешь скрыть, откуда у тебя богатство...
             Из-под пышной чалмы Арабова, повязанной поверх златотканой тюбетейки, струился пот, широкая тесьма на вороте его халата взмокла.
             Яхья-ходжа, глядя на это, помолчал, а потом спросил Арабова:
             — Ты хоть грамотен?
             Отирая платком лицо и затылок, Арабов пробормотал:
             — Немного могу читать и писать.
             — Бедиля читал?
             — В школьном возрасте. .
             — А понял его?
             Арабов молчал, пытаясь угадать, какой новый удар готовит ему Яхья-ходжа. А Яхья-ходжа покачал головой:
             — Нет, ты его не мог понять. Ведь твой учитель,— если он помер, царство ему небесное, если жив, будь он трижды проклят, — этот твой учитель сам небось не понимал Бедиля. А у поэта сего есть и общепонятные стихи, но ты этих стихов не видел. А если и видел, то поспешил позабыть. Они могли повредить тебе, эти вот стихи Бедиля:

             
    Никто не набьет свой карман серебром,
             Доколе не станет карманным вором.


             Прочитав это двустишие, Яхья-ходжа отвернулся от Арабова и обратился к Шарифджапу:
             — Удивляют меня и раис Бухары, и миршаб: бедняка за карманную кражу хватают, избивают плетью и сажают в темницу, ведь карманник при удаче стащит пять тенег, самое большее — десять. А чаще случается, что вместо серебра выхватит сгоряча тыквенную табакерку, а ее на базаре и за четыре гроша не продашь! Всякому понятно: не о таких бедняках писал Бедиль два века назад, а об этих вот, у которых сотни тысяч золота накоплены воровскими путями. Но этих никто не тронет; наоборот, чем больше у них наворовано, тем больше их почитают.
             Яхья-ходжа помолчал, потом, вопреки своему обыкновению, сел.
             — Вчера я интересный случай видел. Был я на берегу водоема Диванбеги, когда, незадолго перед полуденной молитвой, явился туда раис Бухары. Для него поспешно расстелили ковер перед мечетью. Он расселся и разослал своих молодцов на поиски преступников.
             Молодцы обежали все чайные и все харчевни вокруг водоема, схватили какого-то человека и поставили перед раисом: «Это заядлый карманник!»
             Раис осведомился: «Есть ли свидетели его воровства?» Люди толпились вокруг, но помалкивали. Тогда сквозь толпу протискался этот вот твой гость, Арабов, о подобных которому еще двести лет назад Бедиль сказал, что они воры из воров, протискался и засвидетельствовал: «Я своими глазами видел, как он воровал!»
             Раис, узнавши этого Арабова, подобострастно привстал, почтительно, приветствовал такого свидетеля, усадил рядом с собой, а слугам велел раздеть воришку, всыпать ему сорок без одной плетей и потом отвести в темницу. И объявил: «Завтра доложу о сем злодее его высочеству, всемилостивейшему эмиру нашему»
             Яхья-ходжа сокрушенно развел руками: — Ведь это крайняя мера — доклад о злодее самому эмиру. Если найдутся у бедняги какие-нибудь сбережения, он откупится и доклад эмиру не состоится. Раис заберет его пожитки и отпустит его на все четыре стороны. И после этого мелкий вор станет крупным разбойником, потому что раис станет для него своим человеком. Если же у бедняги ничего за душой не окажется, эмиру о нем доложат, а эмир скажет: «Заточить! Чтобы гнил воришка до конца дней своих во тьме кромешной!»
             Говоря это, Яхья-ходжа взволновался. Гнев охватил его, глаза его сверкали, пена белела в уголках рта.
             — Плюю я на воров! На подобных вот воров и на самого крупного из них, на его высочество! — Порывисто встал и ушел.

             Яхья-ходжа не был профессиональным поэтом, но многие говорили о его сильном поэтическом даровании. От случая к случаю он сочинял сатирические стихи, произнося их перед теми, в кого они были нацелены, как бы ни был силен человек, рассердивший поэта. В одном из стихов он высмеял кушбеги Бухары — Джанмирзу.
             Случилось так, что Джанмирза, гордившийся своей на редкость пышной, величественной бородой, пожелал понравиться Яхья-ходже и снисходительно попросил:
             — В прежние времена великие поэты сочиняли панегирики своим знатным современникам, дабы увековечить их память. Не мешало бы и вам, достопочтенный поэт, чем-нибудь выразить внимание к вашему покорному слуге. Это оказало бы мне честь, а о вас сохранилась бы память.
             Яхья-ходжа, не моргнув глазом, ответил на это такими стихами:

             
    Взглянувши в зеркало, кушбеги, возгордясь,
             Ликует: «Ах, какая борода!»
             Но, к бороде Кори Саме оборотясь,
             Тоскует: «Ой, какая борода!»


             Затем Яхья-ходжа с сожалением развел руками:
             — Не прогневайтесь, уважаемый кушбеги, но, кроме бороды, я у вас не заметил ничего, чем вы могли бы гордиться и что я мог бы воспеть. Но и эта ваша борода ничто в сравнений с бородой муллы Кори Саме!

             Однажды другой очень знатный эмирский военачальник также обратился к Яхья-ходже с предложением написать о нем. Это пожелание высказано было в присутствии многочисленных высокопоставленных придворных. Яхья-ходжа быстро сочинил и тут же, в присутствии всех собравшихся, .прочитал оду из пятидесяти отличных по рифме двустиший, размером, которым написана «Шахнаме» Фирдоуси (Мутакариб - разновидность метрической системы стихосложения аруз. Этим размером, как правило, писались эпические произведения). Но процитировать эту оду невозможно: она состоит из таких выражений и основной образ ее таков, что для печати неудобен.
             Яхья-ходжа был одним из близких друзей нашего выдающегося ученого Ахмада Дониша, его частым гостем и собеседником. Со слов Яхья-ходжи Ахмад написал большой рассказ, почти роман, под названием «Хаджи Бобо» в своей книге «Редкостные происшествия»("Наводир ул-вакое" - крупнейшее произведение Ахмада-махдума Дониша).

             Садык ходжа Гулшани (Автор утраченного сочинения "Подробная география" и многочисленных любовных стихов, знаток поэзии, землемер, математик) был ученым. Когда я служил у Шарифджана, ему было лет тридцать. Белолицый, черноглазый, с большой широкой бородой, он был крепко сложен и красив. Одевался он скромно, но очень опрятно.
             Он тоже хорошо рассказывал всякие истории, хотя и заикался слегка. Это заикание даже украшало его речь, придавая ей какое-то особое обаяние. Из учеников бухарских медресе он первым изучил русский язык.
             Он жил в одном квартале с Ахмадом Допишем, постоянно с ним встречался, и, говорят, именно Ахмад Дониш убедил его заняться изучением русского языка, а благоприятствовало этим занятиям и еще одно обстоятельство.
             У Садык-ходжи был дядя, искусный ювелир. Бухарцы звали его Ходжа-печатник за мастерство, с каким он делал печати и всевозможные золотые изделия. При эмире Музаффаре он подвергался преследованию и, чтобы спасти голову, бежал из Бухары. Поселившись в Самарканде, он купил там дом и принял российское подданство.
             В молодости Садык-ходжа часто ездил к дяде и по нескольку месяцев гостил у него в Самарканде. Тогда-то он и постарался выполнить совет Ахмада Дониша и стал изучать русский язык.
             Садык-ходжа в Бухаре жил не в медресе, а у себя дома, - встречался с людьми передовыми, поэтому занятия русским языком не навлекли на него беды, какая случилась с муллой Турабом. Наоборот, многие поддерживали Садык-ходжу в этих занятиях, а Шарифджан-махдум в своей антологии ("Тазкир ул-ашъор" - известная поэтическая антология, составленная в 1910 г) указывал на знание русского языка как" на одно из достоинств Садык-ходжи:

             
    По-русски говорить легко он стал,
             А ты в своих занятиях отстал.


             Садык-ходжа и неглубоко, но все же владел современными ему науками, и особый интерес имел к географии. Закончив обучение в медресе, он не искал никаких ни ученых, ни доходных должностей. Жил бедно, но независимо.
             Шарифджан и об этой его черте писал:

             
    Бедняк, он щедр, чтобы творить добро,
             А щедр ли ты, имея серебро?


             Но эмир Абдулахад нарушил его свободную жизнь. Эмир не любил, когда такие люди жили по своей воле, как не дал он вольно жить ни поэту Шохину, ни Кори Каромату Дилкашу (Выдающиеся представители литературы конца XIX - начала ХХ вв.).
             Эмир взял Садык-ходжу к себе во дворец как интересного собеседника. Это было лишь предлогом, чтобы непрерывно посылать его то с одним поручением, то с другим по самым разным областям и тумепям ханства. И вместе с невежественными, а зачастую и бесчестными чиновниками эмира он разъезжал из конца в конец по всему ханству, ни летом, ни зимой не сходя с седла.
             Этими невольными поездками Садык-ходжа воспользовался, чтобы тщательно ознакомиться со своей родной страной. Он измерил области эмирских владений, составил чертежи и подробное географическое описание Бухарского ханства.
             Садык-ходжа стихи писал легко, но они были мало оригинальны, тяжеловесны и старомодны. Он пытался писать и по-русски: «Ни хочу местни вино, дайте мне руски вади!»
             Садык-ходжа, стремившийся к свободной и просвещенной жизни, тяготился обязанностями эмирского придворного и страдал от них.
             Он умер в 1910 году.



  • Юренев Сергей Николаевич (1896-1975)

    Биографическая справка

            Исламовед, историк, этнограф, специалист по музыкальной этнографии (особенно чувашским песням); впоследствии исследователь архитектуры и материальной культуры Средней Азии.Юренев Сергей Николаевич
    Родился в селе Заскарки Лепельского уезда Витебской губернии, в дворянской семье. Окончил МАИ; оставлен при институте в качестве научого сотрудника. С 1920 заведующий кабинетом церковной археологии при Витебском отделении МАИ. В том же году вся семья Юренева была выслана в Тверь. Работал здесь в различных учреждениях (в т. ч. инструктором политпросвета, председателем экскурсионного бюро). Собирал материалы по этнографии и музыкальному фольклору народов СССР (в частности, чувашей). В конце 1929 после ареста братьев, перед угрозой неминуемого ареста уехал из Твери в Среднюю Азию. В 1931-34 преподавал в различных вузах Узбекистана (Фергана, Бухара). Затем в связи с болезнью матери вернулся в Калинин (Тверь). Участвовал в организации Калининской картинной галереи. Во время немецкого наступления на Москву в октябре 1941 вынужденно остался в Калинине с больной матерью на руках; возглавил брошенную бежавшим музейным начальством Калининскую картинную галерею, лично спрятал наиболее ценные экспонаты, спас все музейные ценности. По освобождении Калинина в декабре 1941 работал преподавателем местного педогогического института. Вскоре по доносу арестован; обвинен в «сотрудничестве с врагом». 11 августа 1942 осужден Военнным трибуналом гарнизона г. Калинин на 10 лет ИТЛ (ст. 58-1а УК РСФСР). Освобожден 24 ноября 1951 по отбытии срока с зачетом рабочих дней из мест лишения свободы Горьковской области. Впоследствии жил в ссылке в Бухаре, в келье (худжре) одного из средневековых медресе, исследовал архитектурные памятники, вел раскопки, собирал коллекции древностей, частично переданные им в Эрмитаж и МГУ, а также по завещанию — в Бухарский музей. В 1952-58 гг. штатный археолог специальных научно-реставрационных производственных мастерских; затем вышел на пенсию, но по собственной инициативе, без какого-либо вознаграждения, продолжал деятельность археолога, краеведа и неофициального гида. Знаток народных ремесел, открыл ряд талантливых бухарских мастеров-усто, сделав их творчество известным общественности. С его помощью началась в областной г. «Советская Бухара» серия публикаций «Архитектурные памятники Бухары». Реабилитирован в 1989 году. В 1995 имя Юренева присвоено правительством Узбекистана одной из улиц Бухары.

    Небольшое отступление в детство

            Когда я был ещё совсем маленьким ребенком, окружавшие меня взрослые, часто играя со мною во всякие игры, порою, заходили ко мне сзади и, плотно приложив свои ладони к моим ушам, крепко обхватывали мою голову и приподнимали меня высоко над землей,произнося, при этом, ставшую потом такой родной и привычной для меня, фразу: "Хочешь увидеть Алексея-бобо? Во-он он!" Я смеялся вместе со всеми и пытался рассмотреть: где-же этот загадочный Алексей-бобо, но никого перед собою не видел.
             Так звали известного на всю Бухару русского ученого, этнографа, археолога и просто замечательной души человека, отличающегося своим высоким ростом, удивительно добрыми живыми глазами и проживавшего в маленькой келье в одном из медресе, стоящих друг напротив друга и именуемых как Кош-мадраса. Почему Сергея Николаевича Юренева звали "Алексей-бобо", мне так никто и не объяснил. Да это и не важно.
             Сейчас, по происшествии стольких лет, часто вспоминая свои детские впечатления, я очень сожалею, что ни разу так и не встретился с этой незаурядной личностью. А ведь он жил совсем рядом со мной! Мне было 18 лет когда его не стало. В таких случаях принято говорить "не судьба".
             И все-же, отдавая дань его светлой памяти, мне хочется привести отрывок из книги одного из любимых и почитаемых мною литературных авторов - И.Губермана, удивительно живописно, точно и сочно отразившего характер человека, прошедшего невероятные лишения, но сохранившего глубокую порядочность и человечность до самого последнего своего дня. Полагаю, что автор нижеприведенного отрывка не обидится за то, что я без его разрешения осмелился разместить часть его произведения.



    Отрывок из книги И. Губермана «Штрихи к портрету»

            ...Вот и страницы про Бухару. Надо покурить, расслабиться и вспоминать, чтоб ожили проклятые закорючки. Чувство чужеродности своей в азиатском городке, чувство стыда за дремучее невежество в этой культуре… Слывя среди знакомых эрудитом, ибо много читал, Рубин был на самом деле вопиюще, ужасающе необразован. Об Азии, к примеру, мог бы он произнести лишь общие какие-то слова, к истинному знанию не больше относящиеся, нежели орнамент этикетки — ко вкусу содержимого бутылки. Эмиры. Хлопок. Жестокость (янычары, ятаганы, кол). Омар Хайям. Чайханы. Гаремы. Ходжа Насреддин. Мечети. Медная посуда с орнаментом. Все. Такого интеллектуального набора не хватило бы даже для оперетты. Злой от мыслей этих и ощущения неприкаянности, пробродил он целый день среди древней, разрушенной и загаженной — не слабей, чем в России, — совершенно чужой архитектуры. Да, он здесь не смог бы жить. Да, похоже, правы те, кто талдычит, что именно таким может оказаться Израиль. Узкими улочками вдоль высоких глиняных заборов ходил он, любуясь медными дверными молотками и сохранившейся деревянной резьбой. Побродил по рынку, забрел в музейчик, изображающий старинную подземную тюрьму, накупил цветных буклетов, рассчитанных на таких же малограмотных туристов, равнодушно полюбовался на красивые могильники, посидел в старинном дворике над арыком. Все было испорчено чувством пакостного, унизительного невежества; никогда он не испытывал подобного. А в Европе еще много тяжелей, чужой язык, подумал он. Какие же мы образовались темные калеки! Или просто настроение такое? Надо снова походить здесь завтра с утра.
             Была еще с собой записка — дал приятель к давней своей соученице, здесь работавшей в каком-то местном научно-медицинском заведении. Она ровесницей была, но выглядела много старше. Некрасивая, добрая, провинциальная, явная и очевидная неудачница в личной жизни — из тех, кто надежнейшими друзьями бывают, а на большее и не претендуют с годами, довольствуясь хоть какой-то нужностью своей кому-то. Большое везенье таких женщин, обделенных собственной фортуной, если находится объект опеки, заботы, привязанности или поклонения.
             У этой — был. С таким значением и с таким глубоким чувством произнесла она фамилию: Юренев, что не посмел Рубин спросить, о ком, собственно, речь. Но она торопливо рассказала сама. Даже похорошела от возбуждения, излагая сведения из Брокгауза и Ефрона. Впрочем, и из жизни самого Юренева, к которому немедленно Рубина повела, с очевидностью делая гостю душевно ценный и существенный подарок.
             Был Сергей Николаевич Юренев, к которому они шли, — из дворянского рода, начинавшегося некогда в Польше, а с четырнадцатого века — широко известного на русской службе. Среди них был стрелецкий сотник, прославленный защитой Соловецкого монастыря от шведов, были полководцы, вице-губернатор, деятели искусства и сенаторы.
             А в двадцатых годах прихотливые водовороты российских судеб вынесли Юренева Сергея Николаевича в город Тверь. И служить он стал в музее, попадая изредка в Среднюю Азию (читал лекции по истории живописи и археологии), где чрезвычайно полюбил Бухару, после лагеря навсегда в ней поселившись.
             А на лагерь он по многим своим данным был заведомо обречен: происхождением, способностями, характером. Только миловала его судьба и обходила. Вплоть до самой войны. И еще потом короткое время. В армию не успели его призвать, но окопы он копал все время, пока Тверь не оказалась под немцами. А тогда вернулся в музей. По нему хозяевами ходили германские офицеры. Курили в залах, приводили девок зачем-то, а однажды он услышал, как трое интеллигентного вида офицеров обсуждали неторопливо друг с другом, какие картины стоит взять себе. Вернее, обсуждали двое, третий настаивал на том, что лучше потерпеть до Москвы, где выбор будет несравненно интересней. Услыхав это, Юренев пошел к коменданту города. И был принят. И на отменном немецком языке объяснил, что Германию, страну великую и им вполне уважаемую, такое хамское поведение ее нерядовых представителей — сильно компрометирует. И был учтиво выслушан. И был похвален за визит. И был расспрошен о своем происхождении и приглашен на службу. И был понят, когда неукоснительно твердо это лестное приглашение отверг. И беспрепятственно вернулся в свой музей. А уже назавтра там висели немецкие таблички «не курить» и никто ничего не трогал.
             Сотрудники музея знали, кому обязаны, и не раз об этом с благодарностью вспоминали. Но когда немцы откатились из Твери, когда на третий уже день забрали Юренева в армейскую комендатуру, ни один сотрудник не осмелился туда пойти. Десять лет получил Юренев за «сотрудничество с немецкими оккупантами», и еще счастье, что расстрелян не был. Следователь, симпатичный молодой капитан с воспаленными докрасна белками глаз (столько было срочной работы), сказал Юреневу, что в музее побывал, что ему все рассказали, но безусловно следует карать всех, кто с немцами вообще общался. Вот если б вы взорвали этот музей вместе с офицерами, это было бы по-нашему, сказал следователь. А то поперся разговаривать! За это мы караем беспощадно и не вникая, в этом полная есть военная справедливость. И рука наша настигнет любого, сказал следователь, не разбирая кого, и об этом все должны знать, это секрет политшинели. Тут Юренев уж на что был раздавлен случившимся, однако хмыкнул и следователя поправить попытался. Но капитан от лекции на тему, что такое «секрет Полишинеля», отмахнулся с презрением и сказал, что слова эти сам лично слышал от председателя трибунала, а тот — полковник. Так что секрет — он именно секрет политшинели. И отправил Юренева в камеру, благо была в Твери тюрьма, а в ней кто только не сидел за время ее существования, — хрестоматия была, а не тюрьма, пособие по истории российской.
             В лагере непостижимо как, но выжил слабогрудый Юренев, а после поселился в Бухаре. Здесь работал сторожем, рабочим на археологических раскопках, никуда больше по искусствоведческой части не поступал. Но с годами обильное паломничество к нему возникло: необыкновенным знатоком Средней Азии, истории ее и культуры показал себя Юренев. А он тем временем нищенскую пенсию себе заработал и сейчас, хоть и является достопримечательностью города, а в новую квартиру наотрез отказывается переезжать. Хотя живет в каморке, в стене.
             - Где, где? — переспросил Рубин.
             - Сейчас придем, увидите, — ответила спутница и продолжила восторженный рассказ: — Муллы при встрече кланяются Юреневу первыми. И не только за образованность и известность. Он еще слывет святым у верующих мусульман.
             - А это почему? — спросил Рубин.
             - Потому что девственник, — сухо пояснила спутница тоном знатока-исламоведа.
             Страхота, подумал Рубин усмешливо, со святыми разговаривать тяжело. Тоже мне Вергилия Сусанина.
             Они пришли. Большие ворота вели в огромный, почти квадратный двор, огороженный высокой стеной, но в стене этой в два этажа были видны двери. Словно улей сотами, была усеяна стена каморками. Это был двор старинного медресе, и в конурках этих жили некогда ученики.
    Бухара. Кош-Медресе. Медресе Абдулла-Хана.Недалеко от мавзолея Саманидов, находится один из самых привлекательных ансамблей /кош-медресе/, характерных для Бухары. /Кош/ - значит /двойное, парное/; здания высших учебных заведений стоят друг против друга по сторонам узкой улицы, /переглядываясь/. Первое из них — медресе Модар-и хан построил от лица матери Абдуллахан II (Абдаллах-хан). Дата постройки — 974 год хиджры (1566/67 гг.) указана в стихотворной майоликовой надписи над входом. Второе здание — медресе Абдаллах-хана, выстроенное в 1588—90 гг.Потом здесь было гигантское коммунальное жилье, но уже разъехалось большинство обитателей, а Юренев упрямо оставался. Только два года или год, как тут свет провели, сказала спутница, а то все на керосинке и на примусе. Так зимой же холодно, удивился Рубин. Еще как, ответила спутница. Жаровня с углями, если рядом сидишь, то греет. Только уголь дорогой, а с электричеством полегче стало. На десять лет позже провели его сюда, чем ракету с человеком в космос запустили. А жило здесь множество семей. Несколько сотен человек.
             В каморке оказалось неожиданно просторно и уютно — тем уютом хорошо обжитого помещения, когда лишнего нету ничего, хотя видно, что живут со вкусом к жизни. Сразу слева от двери, очень странное и неожиданное здесь, стояло белое пианино. От него отгороженная маленьким стеллажом, туго набитым книгами, виднелась узкая кровать с железными спинками. Суконное одеяло не полностью закрывало жидкий тюфячок. Груду керамических обломков дивной красоты и какие-то древние посудины и подносы разглядел Рубин уже позже, ибо навстречу из-за стола поднялся, большую лупу для чтения на книгу положив, очень высокий и тощий старик с чистым сухим лицом. В ярком свете низко висевшей лампочки без абажура не видна была густая сетка морщин, вмиг объявившихся, когда он снова сел. Длинные цепкие пальцы, сильное рукопожатие, спокойный прямой взгляд больших выцветших глаз. Женщине Юренев поцеловал руку, низко склонившись к ней.
             - Про вас, Сергей Николаевич, я уже всю дорогу рассказывала, а вот Илья Аронович Рубин, мне его очень рекомендовали из Москвы друзья, — это было произнесено тоном начинающего экскурсовода.
             - Польщен вниманием, — сказал Юренев улыбчиво. — По каким делам в наши края наведались?
             - Я журналист, — ответил Рубин, продолжая исподволь озираться и не совсем понимая, зачем он сюда приперся. Еще мерзкое было очень настроение.
             - А — сказал старик одобрительно. — Хорошая специальность. Древнейшая. А что освещаете?
             - О науке я пишу, — сдержанно ответил Рубин.
             - Обширная область, — вежливо кивнул Юренев. — На классиков только надо чаще опираться. Опираетесь?
             Рубин недоуменно посмотрел на старика: он то ли улыбался гостю, то ли плотоядно щерился.
             - Я имел в виду, что классиков цитировать полезно, — пояснил Юренев уже с явной издевкой. — Кашу Марксом не испортишь, как говорится.
             - Калом бурите? — грубо ответил Рубин старой студенческой шуткой, чуть не задохнувшись от нахлынувшей злости. Ну и плевать, подумал он. Судья нашелся. Сморчок замшелый.
             Юренев поощрительно и очень молодо захохотал.
             - Правильно, — сказал он. — Молодец. Нечего всякому хрычу оскорблять гостя прямо с порога. Не серчайте. Я соскучился по хорошему разговору. В самом деле, о чем пишете?
             Что- то было располагающее в его тоне и в нем самом. В улыбке, что ли? Рубин сам не заметил, как стал рассказывать о недавно умершем физиологе Бернштейне, с которым хорошо знаком был и которого боготворил со всем пылом человека, еще нуждавшегося в учителе-мудреце.
             Рубин рассказывал об ученом, лет за пятнадцать до Норберта Винера вышедшем на идеи кибернетики. Но идеи эти оказались никому не интересны, а коллеги вскоре начали травить Бернштейна, отовсюду его выгнали в пятидесятом году, но тут домой к нему толпой потекли ученики, возникла поразительная, чисто отечественная ситуация: сидел в своей квартире отовсюду изгнанный, ошельмованный, преданный казенной анафеме человек, а к нему в очередь записывались на часовой разговор десятки молодых ученых из невообразимо разных областей науки. Уже его идеи разворовывались, как водится, шли по рукам, присваивались другими, растворяясь до неузнаваемости во множестве чужих экспериментов, а старик только посмеивался в ответ на возмущение друзей и почитателей, ничуть его не разделяя, — какая разница, кто автор, если идея зажила полнокровной жизнью.
             - Как я его понимаю! — хмыкнул Юренев.
             Приведшая Рубина женщина азартно раскрыла рот, спеша вмешаться и тоже что-то рассказать, но Юренев быстро глянул на нее, и та умолкла, с обожанием на него глядя.
             Рубин вспомнил, как ездил поговорить к одному маститому академику, и академик замечательную фразу назидательно тогда произнес:
             - Утверждать, что обратную связь в нервной системе открыл не я, а Бернштейн, — значит подрывать приоритет отечественной науки.
             - Замечательно, в самом деле, — одобрил Юренев. — А Бернштейн ваш — он еврей, естественно?
             - Право, не знаю, — ответил Рубин, чуть насторожившись от тона, каким это было сказано. — В том-то и дело, что академик расширительно говорил. Как истинно русский человек, он вообще никого другого на нюх не переносил. А Бернштейн — из обрусевших немцев, кажется.
             - А в пятидесятом его, значит, не как космополита костили? — спросил Юренев живо.
             - Нет, — сказал Рубин. — В чистом виде за научные идеи. Там даже одна аспирантка выступила, девочка наивная, и говорит: зря вы Николая Александровича так ругаете, ошибка это, он ведь не еврей.
             - Да, святая простота, — усмешливо согласился Юренев. — Как это тогда говорили: чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом.
             Снова он это как-то сочно сказал, и Рубин вскользь заметил, на проверку:
             - Аппетитно вы это произносите. Со вкусом.
             Юренев остро и быстро глянул на него и, помолчав мгновение, сказал мягко:
             - Болеете все-таки племенной болезнью. В юдофобстве так и жаждете любого заподозрить, правда?
             - Есть немного, — осторожно ответил Рубин.
             - И у меня немного есть, если хотите начистоту, — просто сказал Юренев и улыбнулся так открыто и хорошо, что Рубин тоже улыбнулся в ответ.
             - Знаете, — сказал Юренев медленно, словно нащупывая тропку к пониманию, — приходилось вам ведь слышать или читать о латышских стрелках, охранявших революцию и ее вождей? Приходилось?
             - Конечно, — ответил Рубин с готовностью. — Очень знакомая цепочка. Сейчас вы упомянете украинцев, самых страшных охранников и конвоиров в лагерях у нас и у немцев.
             - Верно, — Юреневу явно нравилось несогласное взаимопонимание. Глаза его блестели острым задором. — А теперь скажите-ка мне, при вашей осведомленности, кою с радостью наблюдаю и одобряю — к украинцам нет ли у вас на основе читанного и слышанного — нет ли и по сей день некоего живого чувства? Которого сами вы, скорее всего, стесняетесь?
             - Есть, — признался Рубин. — И действительно, стыжусь его и прячу, но есть.
             - Так откуда же у меня может быть филосемитизм? — грозно и твердо спросил Юренев, и на стенку перестал спиной облокачиваться, выпрямил свой худой торс и сверху вниз на Рубина посмотрел. — Если бы я даже меньше знал о еврействе превеликого множества чекистов, то стоило прибыть в Вятлаг по этапу, и встречал меня там Ной Абрамович Левинсон, мерзкий не только сам по себе, но всю мерзость режима своим убогим самодовольством и тупой категоричностью воплощавший. А когда закуривал он, между прочим, то золотой портсигар с рубинами вынимал — отобрал у какого-то из высланных…
             Вдруг Юренев прервал свой грозный монолог и засмеялся, с некоторым то ли смущением, то ли лукавством глядя на Рубина, сидевшего напрягшись. Но был Рубин готов к внезапному разговору нараспашку.
             - Попался старик, — сказал Юренев, звучно высморкавшись в большую цветастую тряпку, бывший шейный платок или косынку, ловко добытую им из-под подушки длинной худой рукой.
             - У латыша был этот портсигар изъят, — объяснил он Рубину, — многим тысячам тогда судьбу сломали после счастливого слияния с семьей народов.
             И снова засмеялся, что-то вспомнив.
             - Для вас точнехонько история, — объяснил он. — Как-то раз у нас в бараке спор завелся, какой нации в лагерях больше сидит. Кто-то первый сказал, что русских, конечно, ему грамотно объяснили, что считать надо в отношении к общему количеству людей этой нации в стране; тогда решили было, что грузин больше, очень их много шло в пятьдесят втором. Но согласились единогласно, что евреев все же больше всех. И тут с соседних нар пожилой украинец угрюмо голос подает: это, говорит, такая нация, всюду она пролезет и своих протащит. Ах, как хорошо мы все смеялись! Очень от сердца он сказал, с истовостью, нарочно так не получится.
             Юренев задохнулся и закашлял трудным глубоким кашлем слабогрудого человека. Отпил какого-то отвара или настоя из пиалы, аккуратно прикрытой марлей, снова марлю заботливо расправил.
             - Тяжко очень было? — глупо спросил Рубин, кляня себя за вырвавшийся плоский вопрос.
             - А-а, — махнул рукой Юренев — даже не рукой скорей махнул, а длинными пальцами пошевелил презрительно. — Всяко бывало. Унизительно это было очень. Унижение широчайший спектр имеет, батенька. Голод — он ведь очень унизителен, упаси вас Бог это узнать. И труд бессмысленный, и болезни, и бессилие — унизительны. Это, может быть, посильнее, чем собственно неволя.
             - А вера помогла вам? — снова Рубин ужаснулся своему вопросу, так не к месту и бесцеремонно он звучал, но Юренев очень оживился. И сбоку от Рубина — где тихо-тихо сидела провожатая — негромкий послышался фыркающий смешок.
             - Вы, наверно, это вот заметили? — спросил Юренев, оборачиваясь к висевшему у изголовья кровати прямоугольнику размером с икону, аккуратно завешенному марлей. Впрочем, в углу над кроватью висела еще маленькая икона Сергия Радонежского в медном окладе. — Мне не только вера помогала, но еще заклятие некое. Я его вроде индусов непрестанно повторял и повторяю нынче в трудную минуту, только содержание русское.
             Правой рукой он откинул марлю с прямоугольника, и Рубин увидел кусок отпиленной доски с наклеенным листом бумаги. Чуть поперек листа крупными торжественными буквами было выписано красной тушью пляшущее перед восклицательным знаком одно слово: Наcрать!
             И сразу так хорошо сделалось на душе у Рубина, так спокойно и светло, что острую благодарную любовь почувствовал он к этому старому несгибаемому отпрыску древнего рода. Нечто крайне важное мгновенно передал он Рубину — завет, как жить и относиться к стихии.
             - Ну, спасибо, — сказал Рубин восхищенно. — Это настоящий подарок.
             - А теперь попьем чайку и продолжим, — сказал Юренев, очень довольный произведенным эффектом. — Только вы меня, батенька, правильно поймите, я и от веры предков не отрекался, просто это необходимая в наши времена духовная добавка, без нее никак не обойтись. Вы зеленый пьете? Где там вашему индийскому, я уж о грузинском не говорю.
             Рубин оглядывался с интересом. Здесь было множество вещей, способных украсить любой музей или коллекцию. И на молчаливый вопрос гостя Юренев пояснил:
             - Завещал я это почти все Русскому музею в Ленинграде. А часть — местному. Здесь исключительно мои находки. А продавать не хочется, рука не поднимается расстаться.
             - Пенсии хватает? — спросил Рубин осторожно, ибо вновь не слишком деликатен был вопрос.
             - Остается! — засмеялся Юренев. — Мне ведь власть от щедрот своих роскошный пенсион положила: пятьдесят рублей каждый месяц.
             Рубин дернулся непроизвольно, однако возглас изумления сдержал. Он уже сообразил, что здесь лучше разговаривать спокойно.
             - Хлеб, крупа, сахар, — сказал он. — Чай еще, пожалуй, и молоко. На большее хватит вряд ли. — Он вопросительно посмотрел на Юренева. Юренев смотрел на чайник.
             - Я аскет вообще, — сдержанно сказал он. — Так давно уже себя приучил. Только, честно вам признаться, ем гораздо лучше, чем вы предположили. Мне окрестное население продукты приносит. Лечу я их помаленьку.
             - Умеете? — спросил Рубин. — В смысле — учились?
             - В санчасти в лагере доводилось крутиться, — уклончиво ответил старик. И опять расплылся в улыбке: — Что греха таить, святым я здесь слыву, так что лечу, уж извините, шарлатанством — сиречь внушением по-вашему, по-научному. От меня что ни примут — верят, потому и помогает, как известно. А отсюда и благодарность натуральным продуктом как-никак перепадает. Знаете ли, сам-то аскет, а вот Машке-распутнице на базаре говяжьи мозги приобретаю, обожает она их, мерзавка.
             Только сейчас Рубин сообразил, отчего левую pуку старик время от времени опускает возле себя, словно трогает там что-то. Привстав, увидел он, что сбоку от Юренева стоит еще одна табуретка, на ней наложен тонкий ковер и спит на нем, свернувшись безмятежно, огромная пушистая кошка коричнево-черной масти с белой полянкой на загривке.
             - Дмитриевна-джан, заварите нам чайку, не откажите, обожаю женскую ласку, — попросил Юренев.
             Дмитриевна-джан быстро и ловко заварила чай, достала две пиалы и колотый сахар. Быстро глянула на старика и выставила на стол миску тонко нарезанных и тщательно высушенных черных сухарей с кристалликами соли на каждом.
             - Чем богаты, — церемонно сказал Юренев. — Лично я их любому ситнику предпочитаю. Дмитриевна, там и масло есть, и мед, не такие уж мы стоики и аскеты. А пиалы почему же только две? Мы цивилизованные люди, мы готовы скрепя сердце женщину за стол посадить. Особенно, если белая женщина.
             - Бежать мне надо, Сергей Николаевич, — умоляюще сказала белая женщина, покрасневшая от внимания. — Оставляю вам гостя, не обижайте.
             - Об этом не просите даже, — свирепо произнес Юренев. — Сейчас вернусь опять к Левинсону, перейду на такого же начальничка в Казахстане — Левитан ему была фамилия, и всю ихнюю породу низведу на надлежащее место. Вы готовы? — спросил он гостя.
             - С наслаждением, — ответил Рубин, отхлебывая чай. — Только ответствовать буду, не осерчайте.
             Теперь они остались одни и помолчали, глядя друг на друга.
             - Вы ведь курите, должно быть? — заботливо спохватился Юренев. — Курите, ради Бога, мне ничего уже не может повредить. А запах дыма до сих пор обожаю. Так что только обяжете меня.
             И Рубин закурил.
             - А хотите — и вправду продолжим? — вкрадчиво спросил Юренев.
             - Мне это очень интересно, и не оскорбляйте меня подозрением в тупой обидчивости, — откликнулся Рубин, наслаждаясь сигаретой.
             - Вкусно курите, — похвалил Юренев. — Замечательный это дар — от жизни удовольствие ощущать. Испаряется, к сожалению, с годами. Все никак к вашему Левинсону-Френкелю не перейду. Расслабился.
             Рубин выпрямился и руку с сигаретой опустил.
             - Пожалуй, что о Френкеле интересней, — сказал он. — Что-нибудь о нем знаете?
             - Эк вас кинуло, — заметил Юренев насмешливо, — молодец. Только не сами ли вы проблему эту раздуваете своим интересом? Раньше русские мальчики, в трактире встретясь, о высоком разговаривали.
             - Мальчики выросли, — сказал Рубин. — Повзрослели крепко. Правда, умудреннее не стали. А высокое — оно, видите ли, очень низким оборачивается в России. До предела мерзости и гнуси доходит. Я думаю, что Достоевский сейчас бы мальчиков своих тоже на эту тему перевел.
             Юренев головой неопределенно мотнул, то ли соглашаясь, то ли спорить не желая.
             - Ну, о Френкеле конкретно знаю я не более, чем в лагерях болтали. Что это он, дескать, придумал пайку. Дозировать по выполнению плана, то есть как бы всю систему рабского труда сочинил. Но только это чушь собачья. Память если моя старческая не подводит, году еще в двадцать каком-то Рыков, кажется, человек в их романтической банде не последний, делал большой доклад, что необходимо карательную политику усиливать, гайки затягивать, а принудительный труд ставить на условия, выгодные для государственного строительства. То есть на сдельщину, в зависимости от труда. Было ведь такое? Знаете?
             Рубин кивнул нетерпеливо.
             - Не более чем исполнителем он был, ваш Френкель, — брезгливо сказал Юренев. — И перемене моей позиции не удивляйтесь. Потому что ручку этой мясорубки вся страна крутила, славу эту исключительно себе не присваивайте. Впрочем, вы сказать что-то хотите?
             - В книге Солженицына глава о Френкеле кончается страшной фразой, — Рубин волновался отчего-то, — страшной. Вот такого типа: дескать, думаю, что он ненавидел эту страну.
             - Эк он возвеличил Френкеля, мразь эту! — презрительно поморщился Юренев. — Россию, батенька, ее Чаадаев мог ненавидеть. Русский гений. Потому что право имел. Обожал потому что. А эта ваша мелюзга дворовая, этот пес цепной, он ее ненавидеть никак не мог, не по душевному чину это ему, он ее мог разве что понимать. Только, извините, не в том смысле, что у Тютчева. А понимать, как жить в ней устроиться, как сытней и как безопасней. Вот и все. А то у вас тут, у евреев, какая-то скособоченная, уж извините, мания величия проявляется. Злодейского, но величия. Эка хватил: Френкель. Это для обывателя удобный миф, уютный весьма, мелкий очень, оттого и годится. Для аристотелей с конторским мышлением, которым главное — на кого вину спихнуть. Не умея постичь, не смея вину на себя взять — с радостью взять, ибо великая вина! — ищут они козла отпущения. А тут уж никого и не найдешь удобней, чем еврей привычный. А трагедия — она еще когда началась! С той гордости она началась, что необыкновенные мы, что, косясь и постораниваясь, дают нам дорогу другие народы и государства. И так далее. Узнаете? С гордости, что мы — Русь-тройка, это все началось, если хотите.
             - Не понял, — признался Рубин. — Пока не понял.
             - Прочитал недавно, — пояснил Юренев, — замечательную статью в провинциальном журнале. О писателе Юрии Олеше. Очень тонкий там один пассаж: дескать, не заметили мы, в чаду и угаре нашей гордости той борзой тройкой, что мчалась она не просто, а заложена была в бричку, а в ту бричку, в свою очередь, был заложен Чичиков. Вот он, дескать, в наш век примчался, вылез, огляделся и за дела принялся. Белинков фамилия автора. Тоже, мне рассказывали, много просидел.
             - Я читал, — сказал Рубин недоуменно. — Только не пойму, о чем вы?
             - А не спешите, мы довольно мчались, — ответствовал Юренев нарочито медленно и долил чая в пиалы. — Образ этот, наблюдение, верней, — очень уместно для сегодняшнего времени, когда все жрут, и снова хватают, и опять воруют, даже прожевать не успевают как следует, разве что чавкают по возможности негромко, чтобы внимание к себе не привлечь. В этом смысле замечательно точно вставлено про Чичикова в статье. Только раньше этого, батенька, с самой тройкой чисто гоголевское преображение произошло. Страшное и колдовское, если хотите.
             Юренев сидел выпрямившись, высоко возвышаясь над столом, кисти рук его с длинными пальцами, загорелые, а может просто старческой желтизной отливающие, ровно лежали на клеенке, неподвижное и мятое худое лицо озарялось очень живыми серыми глазами. Он вот так и лечит, должно быть, подумал Рубин, и попробуй не поверить ему.
             - Превратилась эта тройка российская, страну влекущая с неодолимой силой и очарованием скорости, — в тройку особого совещания! ОСО! Слышали, небось, такое?
             - Разумеется, — хрипло отозвался Рубин.
             - И конечно же, как при всяком нечистом преображении, расплодилась эта тройка на всю страну. Сотни миллионов жутких лагерных лет она дала десяткам миллионов людей. Размах вы слышите?! Жизнь человеческая умещалась на клочке бумаги папиросной, из которой и цигарку не свернуть. И текст простейший: слушали — там фамилия, постановили — там срок. Вот в какую тройку обратилась гоголевская знаменитая и всю Русь за собой поволокла. И мы летели, упоенные и зачарованные. А когда опомнились и страшно стало, то поздно уже — мчимся по инерции. Предрешено было России самоубийство такое, и давно его готовили наши деды и прадеды. Наши, заметьте, — коренные российские. Запрягали-запрягали — и понеслись.
             Остановившиеся, застывшие глаза старика смотрели мимо Рубина сквозь стену и оттуда медленно вернулись, обретя опять усмешливость и теплоту.
             - И вот тут-то, — сказал он, — когда все с ума посходили, то обезумевшей империи понадобились для ведения ее безумного хозяйства… понадобились… — Юренев щелкнул пальцами, ища слово.
             - рачительные рабовладельцы, — подсказал Рубин осторожно.
             - Совершенно так, — согласился Юренев и тут же спохватился: — Нет! Рачительные надсмотрщики! Потому что тоже из рабов, что самое страшное.
             - У древних евреев даже такое проклятие было, — торопливо согласился Рубин, — самое свирепое проклятие, хуже пожелания оспы, чумы и саранчи — чтоб вы были рабами у рабов.
             - Это красиво и точно, — одобрил Юренев, — обожаю точные слова. Все-то вы меня к евреям толкаете, а я к ним сам перехожу. Пожалуйста: рачительные рабы-управляющие, рабы-распорядители, рабы-надзиратели. Об одном и том же говорим. Тут вот и появились ваши левинсоны и френкели. И вам тут нечего стыдиться, а нам вину свою — грех перекладывать. Потому что у нормальной великой нации свои должны быть способные, энергичные и жестокие подлецы-служаки. Только мы своих поубивали, — сказал Юренев со вздохом, и Рубин было засмеялся, но сообразил, что собеседник очень серьезно об этом говорит, без капли иронии. Рубин закурил, и старик долгим взглядом проводил тающее кольцо дыма.
             - Еще в гражданскую войну мы начали самоубийство, а там и дальше понеслись свой лучший семенной фонд уничтожать, — продолжал он медленно, — крупные личности оттуда только и берутся. Душители тоже в том числе. Из способных, из энергичных, из породистых. Забили всех: дворянство, офицерство, купечество, духовенство, крестьянство лучшее… Интеллигенцию всякую — из них тоже такая крупная мразь получается, что не приведи Господи, это мы уж из немецкого опыта больше знаем. Собственное генеалогическое дерево подрубила матушка-Россия почти под корень, самые плодоносящие ветви безошибочно порушила. Геноцид был в чистом виде, да еще с отбором лучших пород. Так откуда же взяться тогда крупным людям? Поколения теперь нужны, чтобы племя восстановить, скотоводы — и те знают это отлично. Так что евреи просто пустоты наши заполнили, за что ни вам стыда, ни нам чести. Тоже не Бог весть какие пришли, кстати сказать. Просто средний рост гвардейским стал в этом стаде, где только карлики уцелевали, а со средним ростом вообще у вас богаче. А для чего все это было? Во имя чего? Исключительно из-за гордыни вековой, право слово. А кончится когда? Один Бог это знает, неисповедимы пути Его.
             Это было сказано с трагической истовостью; Рубин ожидал, что Юренев перекрестится сейчас, но старик молча принялся прихлебывать чай, и Рубин прерывать молчание не решался. Юренев прищурился вдруг и засмеялся негромко.
             - К нашей теме, — сказал он. — Году в пятидесятом, если не ошибаюсь, появился у нас на зоне еврей с целым букетом статей разных. А одно из обвинений, представьте, — юдофобство, антисемитизм, разжигание национальной розни, оскорбление национального чувства, ущемление прав, уж я не помню, как там формулируется точно. Это в разгар травли евреев по всей стране. Мы-то уже знали, доходили до нас слухи исправно. Он нам о себе рассказывал — мы с хохоту помирали. Донос на него кто-то наклепал на работе, по торговому их ведомству, а в доносе — вот про эти ущемления. Да. Так ему следователь говорит: за что же вы их так, голубчик, ненавидите, я и сам их, признаться, не терплю, но уж так, до преступления законности, разве можно? Что же вы их так, гражданин голубчик…
             Тут Юренев затрясся, сморщился, заплакал от смеха, стал вытирать глаза платком-тряпицей, и сквозь платок уже до Рубина донеслось:
             - Голубчик — это фамилия его, Исаак Семенович Голубчик, только записан русским, а следователь поет ему, разливается: за что же вы их так не любите, что ущемляете их достоинство? Я и сам, признаться… не могу.
             - Знаете, много мы смеялись на зоне, — разом остыв, спокойно сказал Юренев. — Изумлялись многому Свихнувшееся все бытие наше было. До сих пор еще дивные истории мне от гостей перепадают. Вот про то же самое ОСО возьмите. Проезжий мне один рассказывал, из университета вашего в Москве. И достоверность полная, вот ведь в чем кошмар, простите мне нагнетение атмосферы.
             И Юренев замолк, снова мимо Рубина глядя куда-то остановившимися и померкшими глазами. Да он еще и устал, вдруг догадался Рубин, лучше завтра зайти, бессовестно это долгое сидение у старика.
             - Нет, я не устал, — сказал Юренев, словно услышав. — Сейчас вам расскажу. Отчего-то покрасочней изложить захотелось, вас порадовать. Вот послушайте еще про Русь-тройку. А как Брюсов советовал под нее кидаться, помните? А Блок? С присущим ему изяществом — тоже ведь не против был и других звал совместно. А она взяла и взбесилась. Не ожидали они, конечно. Впрочем, я-то вам про пятьдесят шестой расскажу, когда остановились и стали раны считать.
             Рубин тогда же записал эту историю в блокнот — как только вышел со двора медресе, на скамье возле какого-то дома, и по записи все восстанавливалось легко. Но про Бруни не было пока ничего. Был, значит, второй блокнот, надо еще искать. А пока — история из первого.
             В пятьдесят шестом это было: молодым юристам поручили дела по реабилитации сидевших и погибших. Душа от поручения такого поет и играет, и, наткнувшись в одной из первых же папок на чистейшую туфту, они решили долгого почтового пути не ждать, а позвонить вдове расстрелянного ученого. В папке был протокол допроса в одну страницу — признавался человек, что диверсант, вредитель и шпион сразу четырех держав, и сопутствующие бумаги: постановление о расстреле и расписка, что приговор приведен в исполнение. Адрес погибшего был в ордере на арест (с пометкой об исполнении в тот же день), а телефон они узнали без труда. Было часов двенадцать дня, трубку взяла женщина, которая была как раз той самой, судя по фамилии, вдовой.
             - Вам скоро придет по почте справка о полной реабилитации вашего мужа, — сказал торжественно и сочувственно один из парней, — а мы спешим сказать вам, что ваш муж ни в чем не был повинен.
             - А в чем его обвиняли? — голос женщины сделался тревожен.
             - В шпионаже, диверсии, в чем только не обвиняли, а все вранье, — сказал юный доброжелатель.
             - Это когда? — недоуменно и испуганно спросила женщина, — Я что-то не понимаю вас. Когда его обвиняли?
             - Как когда? — растерялся начинающий деятель прокуратуры. — Тогда еще, в те годы, в тридцать восьмом.
             - Он мне ничего не говорил, — сказала женщина.
             - Так и не мог он вам сказать, — объяснили ей терпеливо. — Как же он мог? Уже не мог, к несчастью.
             - Почему к несчастью? — опять взволнованно спросила женщина.
             - Так ведь нет вашего мужа, правда? — осторожно спросил парень, а приятелям пальцем возле виска досадливо покрутил: нарвались, мол, сумасшедшей баба оказалась.
             - Нету, — подтвердила женщина. — Он часа только в три обедать приезжает. Иногда чуть позже. Не пойму я что-то вас, не трудно после трех перезвонить? Если это не какая-нибудь плоская шутка, разумеется.
             В три часа эти парни уже были, естественно, по известному адресу. Женщина скорей удивлена была, чем испугана, а муж ее, только что вернувшийся из университета, сразу все сообразил и чрезвычайно разволновался. И причину радостно объяснил.
             - Это сегодняшнее мое счастье, ребята. Вы сейчас поймете. У нас тогда за года полтора почти всю кафедру забрали, и никто не вернулся. А меня одного тогда не взяли. Если бы вы знали, сколько я пережил! И не страха, уже не было потом страха, — бессильного унижения сколько я пережил. Все ведь именно меня подозревали, что стукач и губитель. Со мной общались так, что и собаке не пожелаю, хотя по виду вежливо и безупречно. Нельзя ли мне эти бумаги хоть на час в университет свозить? А вам надо не мной заниматься, а тем следователем, если разрешат.
             Время было смутное, разрешили. Картина очень простая выяснилась и страшная — для тех лет обыденная, вероятно. Следователь то ли торопился выполнить свой план, то ли к концу недели выигрывал время отдохнуть. Дела на восьмерых людей из разных мест и учреждений оформил он за один день. Все протоколы написал, клочки бумажки с приговором ОСО приложил, — значит, были у него уже подписанные тройкой бланки, он только фамилии проставил, тут же справки об исполнении приговоров подколол. Оставалось к ночи дело за малым и будничным: привезти этих людей и расстрелять. То ли была занята оперативная машина, тоже работавшая с перегрузкой, то ли он это на утро отложил, чтобы успеть поспать, жаль было остаток ночи тратить на обрыдлую суету, — но только лег он прямо в кабинете и уснул. А утром его забрали самого. И уже днем он был расстрелян или брошен в лагерь как пособник, перегибщик и объективный враг. Да еще наверняка и били его, выколачивая признание, что применял недозволенные физические методы (случаи такие были известны, в лагерях рассказывали уцелевшие чекисты). А преемник по кабинету принял эти дела как законченные — в них все нужные бумаги уже лежали. Так что восемь счастливцев числились в архивах истребленными — и благополучно жили где-то.
             На истории этой, ошеломительной, но по-безумному достоверной, Юренев встал и церемонно попрощался. А на просьбу завтра повидаться — ответил уклончиво и суховато, что если живы будем, то с несомненным удовольствием. И Рубин вылетел, торопясь, покуда все не позабыл.
             Утром Юренев встретил Рубина как старого друга. Радостно усадил, долго и улыбчиво смотрел на него, потом поставил чайник и сказал:
             - Знаете, а вы когда-нибудь, Бог даст, хорошую книжку напишете, если не скурвитесь и не зачерствеете. Есть в вас тайной свободы остатки, еще той, помните, конечно?
             И почему- то полузапел:
             Пушкин, тайную свободу
             Пели мы вослед тебе.
             Рубин сперва продолжил вежливо, заканчивая строфу, но потом громко рассмеялся.
             - Вы о чем? — спросил Юренев, монументально усаживаясь.
             - Жены своей слова вспомнил, простите за хвастовство, — объяснил Рубин. — Ты, она сказала мне, Илюша, каким-то образом получился свободным человеком, отчего в наше время часто выглядишь то прямым дураком, то неловким провокатором.
             - Умница у вас жена, — со вкусом сказал Юренев. — Очень точно по-женски схвачено. Я ведь, извините великодушно, тоже вчера мельком нечто в этом роде подумал. Я, кстати, подарочек вам один приготовил, довесок ко вчерашнему разговору в памяти выискался. Мне приятель один рассказывал, это на Ухте было в тридцать пятом, кажется, то есть довольно рано. Зону они сами себе строили, не центральный был лагерь. Жили в землянках, естественно. И свечи из бересты. А от бересты — чад несусветный. Нормальная первобытная жизнь. И крутился там один сукин сын. По фамилии, естественно, Гордон, отчего я это вам и приготовил.
             Рубин усмехнулся как можно невозмутимей.
             - Этот Гордон специальный был оратор-пропагандист, его для того и возили с зоны на зону. Как только этап на место приходил, он им такую речь закатывал: дескать, вы сюда прибыли вовсе не для наказания и гибели, родина вас любит и жалеет по-прежнему, родина еще надеется на вас. Вы сюда прибыли для проверки вашего идейного разоружения и готовности послужить отечеству, желающему вас принять обратно в качестве полноценных граждан. И работа каждого из вас — это пропуск обратно в нашу замечательную жизнь. Так что докажите трудом вашу непоколебимую сознательность и отсутствие за пазухой камня.
             Юренев мгновение помедлил, брезгливо кривя губы, и продолжать не стал.
             - И далее, как можете себе представить. Самое только чудовищное в этой чернухе мерзкой, что ему тогда поверили многие, специально я приятеля расспрашивал. Необходима человеку надежда, вот он и верит всяким скотам. Многие тогда вкалывали, себя не щадя. И ушли, конечно, в первые же зимы. Новых, правда, все время пригоняли. Нефть. А этим новым опять Гордона привозили. Он еще им вот раскидывал какую чернуху: дескать, здесь неисчислимые запасы благородного газа гелия, так что вырастет тут светлый город будущего Гелиоград, и будут заправляться дирижабли всей страны. А в других местах другое что-нибудь подмешивал наверняка. И хватит о подонках, глупо время проводим, — сердито сказал Юренев. Но остановиться явно не мог.
             - Вот я последнее вам повестну на эту тему, — так благодушно и расслабленно выговорил он, что Рубин тут же насторожился. — Мне поляк один сказал как-то на зоне, мы с ним много лет пробеседовали, острый был пан, куда там Гоголю. Шла как раз кампания тогда против космополитов, сиречь вашего брата, мы уже ее поминали с вами в разговоре. Зловещее, однако, было мероприятие, вроде немецкого. Вовремя усатый сдох. Кстати говоря, — я помню, что отвлекся, сейчас вернусь — старые евреи уже здесь мне говорили, что усатый, дескать, именно и сдох-то потому, что на евреев посягнул и замахнулся. А Богу, мол, той жертвы, что немцы принесли, покуда было достаточно, вот и сдох усатый. Интересно! Так что не расслабляйтесь: новые жертвы впереди, ваш Бог без этого не обходится. Да, так я отвлекся. Гремит эта кампания, значит, — поносят, обличают, угрожают, а поляк, пан Шелест фамилия, мне так эпически спокойно говорит…
             Юренев засмеялся воспоминанию и произнес слова приятеля-поляка, чуть подражая его выговору:
             - Знаете, что мне обидно, пан Юренев? Ведь антисемитизм — это бардзо высокая идея, а большевики даже ее испохабили!
             Рубин смеялся, и Юренев смотрел на него, очень довольный своей памятью и эффектом.
             - Старый Мазай разболтался в сарае, — сказал он. — Давайте, раз уж я разошелся, изложу историю про одно уникальное международное жульничество. Мало кто о нем уже знает. А кто знает — помалкивает. Слушайте и оцените Анастас Иваныча Микояна. Был он в это время уже наркомом. Внутренней и внешней торговли. А торговать, как вы сами понимаете, нечем было ни внутри, ни снаружи. А промышленность строить хочется и надо. Ибо до основания разрушили, как было в песне обещано, пора было уже и строить. Первую пятилетку объявили. Покупать станки — валюта нужна. Тут из них кто-то и сообразил картины капиталистам продавать. Все равно, дескать, буржуазное искусство, досталось даром — что купцы скопили, что аристократы по дворцам да усадьбам — гегемону это ни к чему, он грамоте обучится и нарисует еще лучше.
             Лысый их пахан, простите уголовную терминологию, к завету «грабь награбленное» добавил после новый, как вы знаете: «учитесь торговать». Эти два завета соединив, как раз получим общую идею. Порешили торговать награбленным. И пошло у них все очень хорошо. Тициан, Рафаэль, Ван-Дэйк, даже Леонардо и Рембрандт, не буду вам всего перечислять. Часть продавалась гласно, большая часть — втихую. Неимоверные сокровища потекли, за копейки притом, если сравнивать с их подлинными ценами, что, заметьте, тоже оскорбительно. Только ворованное всегда дешевле идет. У воров сбыт краденого даже звучит уничижительно: спульнуть пропаль. Не слыхали такое?
             Не слыхали. Рубин записал выражение, и Юренев продолжал:
             - Свои несколько десятков миллионов получили они быстро и легко. Начали станки закупать. A история наша с наркомом Анастасом только-только начинается теперь. Он во вкус вошел. В торговый раж. А торговля, напоминаю, — в тишине. А в тиши — в условиях секретности, у человека все низменное оживляется. Сжульничать его тянет, смошенничать. Правда-правда. Не задумывались вы, откуда столько воров у нас, взяточников, такое общее растление откуда? Непосредственные корни — знаете откуда? От несвободы. Во всем спектре ее проявлений. Рубин поднял брови недоуменно.
             - Да, да, да, — сказал Юренев старчески наставительно. — Простейшая цепочка. От отсутствия свободы торговать. От отсутствия свободы голоса. От невозможности подонка ославить, а жульничество вслух осудить. В темноте совершается значительная часть нашей жизни, а темнота располагает и способствует. И Микоян это одним из первых, может быть, в государственном масштабе сообразил. Если, мол, продаем в тишине и тайне, то отчего бы не подсунуть им фальшивки? Ведь не обнаружат. Потому что в голову не придет, что фальшивка. Не заподозрят. Какой смысл дикарям изготавливать поддельные слитки, когда золото у них под ногами в грязи валяется? Сообразили?
             - Потрясающе, — согласился Рубин. — Только это ведь работа какая. И особые специалисты нужны.
             - А русский человек на все мастак. Вы, батенька, хотя б Левшу припомните. Что блоха после его подковки танцевать перестала — это плевать, зато знай наших. И зовет к себе Микоян художника Грабаря.
             Рубин при этом имени присвистнул. Юренев ухмыльнулся и губами по-старчески пожевал, вспоминая что-то.
             - И Грабарь собирает себе команду. Из них кто-то даже в Италию смотался, чтобы технологию изучить. Ведь мало копию изготовить неотличимую, мало, что на старом соответствующем холсте — еще ведь живопись состарить надо. Специальная термическая и прочая обработка нужны. Словом, это настоящая фабричная технология. Но условия им все создали. Гениальный копиист у них там был — художник Яковлев, собственный свой дар загубивший на этом деле. И еще там было несколько человек.
             - И никто не отказался? — быстро спросил Рубин.
             Юренев замолк, словно споткнулся.
             - Хороший вопрос, — медленно сказал он. — Вы молодец. Только теперь вообразите сами: время для художников смутное, самое-самое начало тридцатых. Перспектива — еще поганей. А тут работа, заработок, интересно, да еще игра некая, все мы немного дети. И ведь по-крупной надувательство, историческое, чем не игра? И для собственной страны, заметьте, — я уверен, что на демагогию не скупились. Словом, причин хватало, чтобы обеими руками ухватиться. А один — я точно знаю — отказался. И как раз те доводы привел, что вам сейчас пришли в голову, иначе вы б не задали такой вопрос. О чести художника и о достоинстве человеческом. Бруни отказался, был такой. Неудачник по жизни, все у него что-то не клеилось. Из отменнейшего старинного рода человек. Так что, возможно, и наследственность сказалась. Умирали тогда эти понятия очень быстро. Нынче уж и вовсе умерли. Без кислорода задохнулись. Отчего мы и живем в такой клоаке.
             Рубин жадно слушал и молчал.
             - Дальше работать начали, — оживился Юренев — Тут уже азарт играл. Итальянцев стали всевозможных малевать, испанских старых мастеров, малых голландцев, немцев именитых. Уж, конечно, Рембрандта и Дюрера не мазали, с умом выбирали, чуть пониже самых знаменитых. Но первоклассных, надо признать, накрашивали тоже. Хальса, например, если мне память не изменяет, — словом, замечательный был уровень. Знаете, я думаю, их Микоян или Грабарь еще и вот какой наживкой взяли: чем больше сделаем, тем больше в России подлинников останется. Это для настоящего художника сильная наживка. Согласитесь?
             - Да, наживка убедительная, — охотно согласился Рубин. — Интересно только, почему на нее ваш этот Николай Бруни не клюнул. Или вот на такую, например: все равно ведь другие сделают, а я зато нуждаться не буду, семью прокормлю, ради детей.
             Рубин еще не знал тогда, что через десять лет он будет вновь сидеть и раздумывать, почему Николай Бруни, теперь уже такой близкий и известный ему, не клюнул на десятки других наживок и петель, изобильно раскинутых его эпохой для полного уловления душ. Почему он не обманулся. Почему не продался. Почему не поддался страху. О многом еще предстояло гадать. Но это потом. Еще нескоро.
             - Чистоплюй был! — с торжеством сказал Юренев. — Редкостная разновидность. Сегодня коллекционная. Он даже понять не смог бы современного типичного довода: не я, так другие. Ну и пускай другие!
             - Перебил я вас, — сказал с досадой Рубин, — извините великодушно. Вот вы мне скажите что: неужто ни одного провала не было? Ведь есть же специалисты…
             - Это каким глазом смотреть, — уверенно сказал Юренев. — Живопись давно уже подделывать стали, дело не новое, коль есть покупатели на имена. И подделки бывали знаменитые, и разоблачения шумные. Только это стиралось век от века, значение свое теряло. Висит картина где-нибудь — обращали внимание? — а ее авторство под вопросом. Атрибуции знатоков-экспертов разнятся, мнения расходятся у них, резоны чисто чувственные, остается так, как хочется владельцу. И вопросы постепенно исчезают, авторство становится несомненным. А тут сомнений и не возникало. Зачем России подделки сбывать, если всем известно, что тысячи первоклассных полотен у нее в сырых подвалах неприкаянно валяются? А когда в случайные руки попадало для продажи такое полотно, то здесь и взгляд у покупателя другой. Один прокол у Микояна знаменитый был и знаменательный. Тут я, признаться, полную достоверность не гарантирую, рассказывали это мне. Но очень, очень похоже, что правда. Вам такое имя — Квислинг — известно?
             - Это знаменитый фашист какой-то? — осторожно отозвался Рубин. — Не правда ли? Шведский или норвежский…
             - Верно, — энергично кивнул Юренев. — Норвежец. А он раньше левым был, Квислинг этот, и, как они все, приезжал сюда время от времени деньжатами разжиться на пропаганду светлых идей. Что энтузиазм подкармливать надо, мы очень быстро сообразили, надо отдать нам должное. На затраты по этой части мы уже тогда не скупились. А в очередной приезд Квислинга ему и говорят: дескать, нету нынче в наличности свободной валюты, господин товарищ Квислинг. Зато можем дать вам запросто десяток выдающихся живописных полотен знаменитых старых мастеров. Если их разумно продать, большие деньги получить можете на ваше бескорыстное левое движение. А он и взял, дурак.
             Юренев засмеялся вдруг так громко и заразительно что Рубин, глядя на него, тоже захохотал. Ясно уже было вполне, что было дальше. Юренев аккуратно промокнул губы тряпкой-платком и увлеченно продолжил:
             - Возвратился Квислинг домой, стал живописью торговать. В частное собрание предложил или в галерею торговую. А этим неизвестно, откуда у него полотна, неизвестный продавец, то есть объективный у них взгляд, без гипноза и очарования… И разоблачили, конечно. Скандал, возможно, был. А возможно, втихомолку вежливо объяснили, что фальшак, мол, неудобно, господин Квислинг, не на фраеров попали. Квислинг этот так обиделся, что от коммунизма отошел и стал выдающимся фашистом. Ну не правда ли, прелестная история? — размягченно спросил Юренев. — Эстетически благоуханная, я бы сказал, — добавил он.
             - Да-а, — протянул Рубин. — И долго так торговали?
             - До тридцать шестого наверняка, — ответил Юренев твердо. — Потому что в тридцать пятом в декабре от них к нам в Тверь приезжал представитель за старыми холстами. Пили мы с ним немного по вечерам, разговаривали, естественно. Мандат у него был всевластный, но он по совести, надо сказать, отбирал. Много десятков миллионов заработало на этом наше отечество.
             Опять лицо Юренева сморщилось в брезгливо-презрительной гримасе, уже знакомой Рубину.
             - Вообще, батенька, если начать разбираться, на чем все это стоит, кроме крови и костей, то столько гнуси вылезет!
             Юренев помолчал насупленно и, вдруг спросив:
             - Вопросы есть? — обмяк и рассмеялся благодушно.
             - Вы о чем? — спросил Рубин, удивляясь резкому перепаду настроения старика.
             - Я набит воспоминаниями, как помойка — мусором, а ассоциации мои совершенно патологические, — пояснил Юренев. — Когда меня взяли и осудили, я короткое время в тюрьме, естественно, сидел. А в соседней со мной камере находился очень авторитетный среди этой братии вор. Пахан, одним словом. Этот институт иерархии налажен был у них не хуже, чем в Кремле в ту же пору Называли панибратски его все — Митяй, но почтением он пользовался настоящим. Все вопросы ихние правовые и моральные он решал по вечерам у своей решетки. Через всю тюрьму неслись наказы спросить у Митяя — он ссоры мирил, споры улаживал, очень быстро и очень четко. Сразу и категорически. Ну точно, как в Кремле. А к ночи поутихли все крики, и вдруг в этой тишине Митяй громко и как-то очень задушевно спросил в пространство: вопросы есть? Я тогда так смеялся, сокамерники думали, что я от горя с ума сошел. Так есть вопросы?
             Юренев вдруг тяжело уронил голову и стал клониться туловищем вниз и вперед. Тут же выпрямился резко, мутные невидящие глаза скользнули по Рубину и он стал подниматься, на ощупь перехватываясь за стол. Пошатнулся, снова вывернулся, неуклюже дернувшись длинным костлявым телом, и неожиданно ловко, привычно лег на кровать. Глаза его были теперь закрыты, губы словно исчезли, он дышал хрипло и учащенно широко раскрытым ртом. Рубин вскочил в растерянности, не зная, куда кидаться и как помочь.
             - Сергей Николаевич, вам дать что-нибудь? — негромко позвал он. — Воды? Сердечное что-нибудь? Сбегать в аптеку?
             Несколько секунд висела тишина, разрываемая сиплым, клокочущим дыханием. Потом Юренев, не открывая глаз, с усилием сказал:
             - Извините, голубчик. Это бывает у меня. Извините. Мне просто надо полежать.
             Он помолчал, собираясь с силами:
             - И побыть одному Простите великодушно. Когда вы едете?
             - Хотел завтра, — сказал Рубин. — Запросто могу остаться. Мне сейчас уйти или пока посидеть? Врача не надо?
             - Ничего не надо, — досадливо сказал Юренев, не открывая глаз. — Уезжайте спокойно. Будет время — черкните пару слов. Я большой охотник до писем. И появляйтесь. Что-нибудь еще обсудим.
             - Весной приеду обязательно, — сказал Рубин и был искренне уверен, что приедет. — И напишу, — твердо пообещал он. И был искренне уверен, что напишет. Чувство невероятной близости к этому еще вчера не знакомому старику, чувство родственности, радость обретения необходимого для полноценной жизни человека — разрывали его нежностью и готовностью на что угодно, чтобы немедленно помочь.
             - И замечательно, — вяло сказал Юренев. -Счастливого вам пути, — и незряче протянул обе руки. Перегнувшись через угол стола, Рубин крепко сжал слабые длиннопалые кисти и поторопился уйти.
             Он еще забежал к познакомившей их женщине, но она реагировала спокойно: так уже бывало не раз, в эти часы Юренев никого не терпит рядом и выкарабкивается сам. Это что-то с мозговым кровоснабжением, сказала она. Посмотрела на Рубина прямо и жестко и очень буднично добавила:
             - Так что однажды рядом никого не будет. Ну, счастливо вам доехать.
             И встала, чтобы сухо попрощаться.
             И конечно, Рубин завертелся в суете и не написал ни одного письма, хотя много раз собирался, сочинял шутливое начало и уже вот-вот садился писать. И не выбрался приехать весной, ибо не было ни времени, ни денег.
             А спустя какое-то время он узнал, что умер Юренев — тихо, но в больнице, куда успели его доставить, чтобы попусту и бессильно помельтешиться вокруг.



  • Муртазаев Каюм Муртазаевич

    Биографическая справка

            Муртазаев К.М. родился 14 августа 1926 года в городе Канибадам Тадж.ССР.
             Окончил среднюю школу в Фергане и поступил в педагогический институт на физико-математический факультет. В институте занимается общественной работой, и после получения диплома его берут на работу в горком комсомола.
             В 1952 году с поста первого секретаря областного комитета ЛКСМ его переводят в ЦК комсомола, а в 1958 году его избирают секретарем ЦК ВЛКСМ. В 1960 году первый секретарь ЦК КП Узбекистана Рашидов обратился с просьбой в Политбюро ЦК КПСС о переводе Муртазаева К.М. на партийную работу в республику, и весной 1960 года он был избран первым секретарем Ташкентского горкома партии.
             В 1965 году Муртазаев К.М избирается первым секретарем бухарского обкома партии и 12 лет работает на этой должности. В 1977 году его назначают министром труда и социального обеспечения.
             Умер Муртазаев К.М. возрасте 56 лет - 25 мая 1982 года.

  •  

    К.М.Муртазаев

            Нелегко писать о человеке, который не оставил после себя никаких документов, научных трудов, многотомных собраний сочинений. Словом, ничего, кроме доброй памяти. Той, что и по сей день жива в народе. Именно она, на мой взгляд, является той самой лакмусовой бумажкой в истории, которая и определяет - каким была та или иная личность.
             Так уж получилось, что моему поколению выпало на долю зацепить все "прелести и ценности" как бывшей - советской, - так и нынешней "демократической" жизни. Причем, по полной.
             К сегодняшнему дню мы пришли с немалым багажом знаний, с десяток раз наново переписав истории своих республик (простите, я хотел сказать "независимых стран"), подчистив и убрав все "лишнее и ненужное", прозрев, при этом, не меньшее количество раз. И всякий раз, оборачиваясь в наше собственное прошлое, брезгливо передергивали плечами и недоумевали: "Господи! Да неужели я был одним из них?" Однако, постепенно, по мере "укрепления демократических процессов" и становления общества "правовым", мы вдруг почему-то все чаще и чаще стали оборачиваться в это самое прошлое, находя его уже не столь ужасным и отвратительным, но даже, в какой-то мере, и привлекательным.
             Вот и я всё чаще стал ловить себя на мысли, что, собственно, не так уж, плохо-то, мы жили. И всё это вовсе не оттого, что в советскую эпоху нам действительно жилось хорошо, а потому, что так уж устроен человек, что привык сравнивать свой материальный достаток, своё экономическое положение относительно недавнего прошлого, и результаты этих выводов красноречивее всего свидетельствуют о реальном положении, в котором находится каждый из нас. С возрастом, когда человек, набив немало шишек, набирается жизненного опыта, его всё труднее становится развести: он уже не поддается на до боли знакомые речи; его уже не завлечешь красивыми фантиками или пестрой мишурой; не купишь никакими подачками .
             Народ уже настолько поумнел, что когда политики начинают проявлять чрезмерное усердие и заботу о простых людях, то это не просто настораживает последних, а сразу же ввергает их в уныние: уж, кто-кто, а они-то, прекрасно знают - что за этим последует и чем это обычно заканчивается.
             Вот почему, глядя на сегодняшних политиков и невольно сравнивая их с государственными мужами прошлого, мне становится грустно и тоскливо. Как сказала бы тетя-Соня - старая и умудренная буфетчица, всю свою жизнь проработавшая в "Интуристе" и повидавшая многое на своем веку - "Да-а, мелковато слишком..."
             А когда мельчают политики и не остается более государственных мужей, способных мыслить масштабно и проявляющих действительную заботу о народе на деле, только тогда постепенно начинаешь осозновать всё величие и значимость скромных людей, которым в относительно недавнем прошлом была доверена судьба этого самого народа. Одним из которых и являлся Каюм Муртазаевич Муртазаев.
             Любая власть, как правило, ассоциируется в сознании народа с той личностью, которая эту власть и представляет. И, как мне пришлось убедиться в этом позже, такая бесхитростная народная оценка намного точнее и правдивее иных прочих "круглых столов", за которыми серьезные дяди умно обсуждают, а затем и оглашают свой суровый вердикт той или иной личности. Так вот, если отталкиваться от этих народных критериев, то период, связанный с правлением К.М.Муртазаева, можно смело назвать созидательным периодом, когда практически во всех сферах жизнедеятельности кипела активная и интенсивная работа, направленная, главным образом, на подъем и благоустройство проживающего населения.
             Мне очень часто везет на встречи и знакомства с интересными и хорошими людьми. До недавного времени я вопрошал себя: "почему" и "за что"? И только обернувшись в соственное прошлое, я вдруг осознал, что мне везло с самого детства: этот период пришелся на мои самые лучшие годы жизни, начиная с детского сада №26 им.Ю.А.Гагарина и заканчивая педагогическим институтом им.С.Орджоникидзе. Так что моё поколение можно смело причислить к тем, кто был выпестован и взращен в той благодатной атмосфере, которую смогли тогда создать К.Муртазаев и его команда.
             Мы жили поистине в свободном обществе, лишенным всякой нарочитой показухи и дутых цифр, что будет значительно позднее. Без каких-либо показательных чисток и крикливых лозунгов. Не стану лукавить - идеологический отдел, конечно-же, не дремал: проводились различного рода политзанятия и политинформации. Традиционно, два раза в год - 1 мая и 7 ноября - на главной площади проводились демонстрации, плавно переходящие в народные гулянья. Все это было. Но все к этому относились снисходительно и с некоторой долей юмора: верхи отмечали у себя галочку, а для низов это был лишний повод весело погулять.
             Вот чего не было, так это - фанатизма и показухи. Начисто отсутствовали такие качества, как пессимизм, депрессия, неуверенность в себе и страх перед тем, что тебя ожидает завтра, одним словом, весь тот набор переживаний и тревог, что присущ сегодняшнему подавляющему большинству населения. Напротив, шла обычная трудовая кропотливая и творческая работа, плоды которой простые люди могли наблюдать и ощущать на себе ежедневно: строились ясли-сады, школы, дворцы пионеров; укреплялись старые автострады и прокладывались новые магистрали; вырастали новостройки в микрорайонах, отвечающие современным требованиям своего времени и паралельно проявлялась забота о сохранении исторического наследия: в черте старого города активно велись реставрационные работы, благодаря чему многовековые архитектурные памятники обрели, наконец, свою "вторую жизнь". Словом, был отлажен четкий единый механизм, работающий в конечном счете на благо народа. В этом, на мой взгляд, и состоит талант К.Муртазаева, являвшегося своим примером и своей жизнью эталоном, образцом государственного мужа.
             К сожалению, я почти ничего не знаю о его жизни, кроме того,
    (справа налево): 1.Алимов Джунаид Хусанович - секретарь горкома, позже - предс.облсовпрофа; 2.???; 3.Хайруллаев Шариф Камалович; 4.Саидов Бахшилло Абдуллаевич - отец (видна только голова из за плеча Ядгарова); 5.Ядгаров Дамир Салихович; 6.Вафаев (?); 7.Архангельский Валентин Акимович - гл.редактор газеты Неделя; 8.Мавлянов Олтын Рузиевич - предс.спорткомитета; 9.Муртазаев Каюм Муртазаевич - первый секретарь бухарского обкома партии;10.Саттарова Фатима Самадовна -  зам.пред.облисполкома; 11.???; 12.???; 13.Камалов Умар Хамраевич - 1 секр.горкома; 14.???; 15.Муминов Хамид Нуриддинович - редактор что он оставил после себя добрую память в сердцах бухарцев, поскольку именно с этим именем ассоциируется наивысший период расцвета и благосостояния жителей бухарского региона, в любом из его аспектов. И ещё, из рассказов отца, которому по роду службы изредка приходилось общаться с представителями партийной элиты. Отец до конца своей жизни восхищался организаторским талантом и человеческими качествами этой уникальной личности и при каждом удобном случае ставил его в пример. Подобные эпизоды из нашей семейной жизни очень ярко и глубоко запали мне в душу.
             Насколько мне известно, в Бухаре нет ни одного памятника или бюста, посвященного К.М.Муртазаеву. В краеведческом музее вы не встретите картин или портретов с его изображением. Ни одна площадь или улица не названы его именем[1]. И знаете, меня это не очень-то огорчает: мы так привыкли с легкостью переименовывать названия своих улиц и городов, словно от этого мгновенно улучшится наша жизнь. По крайней мере, подобная участь не коснется доброго имени этого человека. Пускай, он останется только в нашей памяти, ибо, как показывает жизнь, память народная намного крепче и долговечнее иных мраморных монументов и изваяний. И чем дальше ты живешь, тем больше начинаешь осознавать значимость и ценность (вернее, бесценность) этой самой высшей награды, которая только может существовать на земле. Потому, что она исходит из глубины сердца самого народа. А что может быть выше этого?
             Мне остается только познакомить читателей с двумя заметками, автором которых является его сын, Акрам Каюмович Муртазаев, - известный журналист, не только в России, но и зарубежом. Они помогут полнее и ближе представить себе образ этого удивительного человека-легенды.


    Родом из весны


  •          В историю можно войти или вляпаться. А он в нее – влетел. Он всего за 108 минут изменил календарь человечества. Или, может быть, всю систему измерения времени и пространства. Если 31 декабря – это Новый год, то день 12 апреля стал скорее Новым веком. Юрий Гагарин открыл двери бесконечности и прикоснулся к ней – первым.
              Странно, но при нем никто не испытывал ужаса дискомфорта от перемещения на вторые роли. Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев, кумир любой толпы, жаждущей свободы, Фидель и даже папа Римский – никто при Гагарине не был оскорблен вторым номером. Все понимали – выше него быть просто невозможно. И принимали такую вторичность почти с восторгом.
             Я вообще думаю, что Гагарин был непохож на все человечество именно потому, что отсутствовал на Земле один час сорок восемь минут. За это время все население Земли изменилось. Один поэт написал: «Я люблю тебя не за то, кто ты, а за то, кто я, когда рядом с тобой». Рядом с Гагариным мы стали иными... А он – остался прежним. Поскольку не был в момент своего триумфа вместе с остальными.

    Видел

             Сегодня это могло стать величайшим рекламным трюком. В сопровождении истребителей по небу летит лайнер. В нем – первый космонавт Земли. На аэродроме громоздкая суета, военный оркестр нервно прокашливается медью, с ковровой дорожки сметаются невидимые пылинки. Первое лицо государства сверкает известной всему прогрессивному человечеству лысиной.
             Лайнер совершает посадку. Подруливает к ковровой дорожке, и из приоткрывшейся двери появляется его (тут же ставшая великой) улыбка. Гагарин слетает по трапу и отчаянно меряет планету почти парадным шагом, направляясь к первому лицу. И тут шнурок на ботинке Гагарина развязывается... И вот на глазах у всей планеты Юрка приседает, завязывает (тут же ставший великим) шнурок и продолжает путь к Хрущеву.
             Сегодня мало кто помнит, кому именно рапортовал Юрий Гагарин. В памяти этого дня остались двое – Первый космонавт и Шнурок. А первое лицо государства – просто фон для маленького спектакля истории. Теперь сравните ботинок Хрущева на трибуне ООН и ботинок Гагарина в тот момент. Ну, и чья кузькина мать милее?!

    Слышал

             Эту историю мне рассказал Николай Каманин, первый дядька-наставник советских космонавтов. Сам безусловная легенда, он растил великие личности для страны. Так вот к тому первому полету готовились Юрий Гагарин и Герман Титов. Вопрос – кто полетит первым – мучил всех. И все было в пользу Титова: более образован (это еще деликатно сказано), кроме того, просто дьявольски красив (невероятно желтые волнистые волосы, такие же невероятно синие глаза и чеканный профиль).
              Но самое главное – весил Титов на сколько-то меньше Гагарина. А у Гагарина была только улыбка. (Это я теперь понимаю, что Титов ну совершенно не подходил под образ русского человека. В нем тевтонского было чуть больше, чем нужно для легенды.) Королев прервал все споры и сомнения традиционно коротким решением: «Полетит Гагарин».
             Запротестовали было ученые: мол, Гагарин весит на столько-то больше, а это значит, такие-то приборы не поднимутся на орбиту. У Науки и Истории как правило, совершенно разные точки зрения. Ученые смотрели в схемы. А История (в данном случае Королев) – на улыбку, которой суждено было стать символом планеты. Поэтому Главный конструктор подошел к космическому кораблю и, не глядя (может, Каманин мне немного приврал?), сорвал несколько приборов весом в столько-то граммов.
              – Мне кажется, Королев был способен выкинуть из космического корабля все приборы, чтобы туда вместилась улыбка Гагарина, – Каманин говорил это совершенно серьезно.
              Абсолютный прагматик, Королев не только вычислил траекторию полета корабля «Восток», но и величайшую траекторию улыбки. (Боже, как прильнула к ней сама Джина Лоллобриджида!).

    Предполагаю

             Сразу оговорюсь, что совершенно не гожусь в свидетели. Но тем не менее хочу рассказать о некоторых деталях из жизни Гагарина, которые завершились трагедией. Я видел Юрия Алексеевича несколько раз. Сразу после полета и потом. Он дружил с моим отцом, иногда прилетал к нему поохотиться, порыбачить и просто выпить.
             В 1961-м это был веселый и очень подвижный человек. Но с каждым годом улыбка его становилась все грустнее. Лицо расплывалось. На брови появился шрам. Глаза тускнели. Он не хотел быть символом – он был летчиком. И не более того.
              Однажды на рыбалке мы с мальчишками ныряли, кто дальше. Отец и Гагарин сидели на берегу. Между ними – «Столичная» и уха. Вдруг Гагарин поднялся и сказал:
              – Давайте я нырну тоже.
              Соревнования сразу же приобрели мировой уровень: с нами, пацанами, состязается первый космонавт Земли. Мы, конечно, до конца не поняли новый уровень соревнований – просто было лестно участие взрослого человека. А отец запротестовал:
              – Ты что, Юра, брось, пускай сами ныряют! Но Гагарин уже уперся. Восторженно следил за нашими попытками, делал отметины на берегу, фиксируя дальность нырка. А потом, несмотря на отчаянные протесты охраны, нырнул сам. Прошла минута, другая... Стало очень тихо. Потом на берегу затопала охрана, проклиная наши дурные головы.
             Совершенно бледный отец стоял на берегу, всматриваясь в мутную воду. Сейчас я совершенно отчетливо представляю все его чувства, которые он пережил в ту страшную минуту. И тут он появился.
             Увидев, что почти вдвое перекрыл рекорд лучшего из нас, Гагарин победно закричал. Словно победил на чемпионате мира лучших пловцов мира, а не каких-то там мальчишек в сатиновых трусах.
             Я часто вижу эту картину: кричащий, радостный Гагарин, бледный отец, охреневшая от бессилия охрана и мы, пацаны... Потом его упаковали в костюм и увезли в Москву.
              В последний раз я видел его незадолго до трагедии. Он прилетел к отцу почти инкогнито, никого не поставив в известность. Отец работал в ту пору первым секретарем Бухарского обкома партии, и тайный визит первого космонавта его озадачил. Ведь Гагарин, минуя Ташкент и первого секретаря ЦК, прилетает в Бухару. Явное нарушение протокола... Гагарин в тот последний приезд почти не улыбался. А прощаясь на аэродроме, вдруг предложил отцу:
             – Каюм, давай махнемся сорочками.
              Прямо на летном поле они сняли рубашки. Первый космонавт и первый секретарь. Еще одно нарушение протокола.
             Помню отца в тот день, когда погиб Гагарин: он держал в руках его рубашку. А я вспоминал те нырки – когда Гагарин опять исчез с планеты Земля на несколько минут. И опять появился победителем.
              ... Вот и все о Человеке, который творил Историю. Наверное, никто не знает, где сейчас шнурки, которые завязывал Гагарин. Куда делись сколько-то приборов, которые сорвал Королев ради улыбки Юрия Алексеевича? А я так и не смог найти в мамином гардеробе рубашку Гагарина. Ту самую.
             Он родился 9 марта и погиб в марте – 27-го числа. То есть вся жизнь его уместилась в Весне.

             Акрам Муртазаев

    Восточные слабости


  •           Август для России месяц не простой. Многие события пришлись на эти последние дни лета – подлодка «Курск», подлый дефолт, пьяное ГКЧП. Но эти события не для памяти – для ума. А в памяти моего августа – две даты: в последний месяц лета родился отец и умерла мать. И я думаю о них.
             Как ни странно, но миллионы моих соотечественников не пьют с утра. Я тоже – в последнее время. Но этот день всегда встречаю с бокалом. Встаю ранехонько, когда небо уже очищается светом, но под соснами еще дремлет ночь, сладко свернувшись калачиком. Я выношу в утро стол и накрываю его белоснежной простыней. Гортань суха, как пятки бедуина, но я нарочито нетороплив и ублажаю душу представлением о подробностях грядущего события. Осторожно выкладываю на скатерть маринованный чеснок, сочный стручковый перец, капусту по-гурийски. Окунаю в ведро с водой всякую зелень, огурчики, словно свежестью утра покрытые пупырышками, и кипящие страстями помидоры. Затем бережно, как детскую мечту, выношу из дома сыр, по имени гуда – настоящий овечий сыр, сработанный пастухами Грузии. Гортань все настойчивей торопит ноги, но я опять нарочито нетороплив, как вечность. Торопливость – не мудрый спутник младости недолгой, которую я без осложнений миновал. Поэтому я, не спеша, ставлю на стол отварного холодного ягненка, ткемали и аджику и, наконец, водружаю в центр моей вселенной добрую бутылку кахетинского.
             Утро добреет на глазах. И вот первый лучик осветил (освятил) мое застолье, превратил в хрусталь капли воды на зелени и золотом зажег вино в бокале. Как все-таки безумно прав Неруда: «Беременна душою плоть бокала». Воистину – душой... Я отрезаю тонкую пластинку сыра, рядом располагаю костер из помидоров. В каждой дырочке гуды серебрится слеза, золотится кахетинское. Соединяю это серебро и золото в своем организме и задыхаюсь от ощущений под вековой сосной. Родилась душа.
              Вот недавно, читая Ахмадулину, я наткнулся на поразительную метафору – «мозг думает о мозге». Я восхитился, поскольку ничего деликатнее «ковыряния в мозгу» об этом процессе не придумал. И что же думает мой мозг о мозге под моим поредевшим «скальпом»? Много лет я хочу написать рассказ о старике и собаке. Они живут в одиночестве в маленьком домике в запущенном саду. Они расстаются только на ночь, старик уходит спать в дом, а собака прилипает к порогу. Ей в дом нельзя. Это закон, и нарушать его не позволено никому.
              Они дороги друг другу, как будто совсем одни живут на планете. Но старику и в голову не придет позвать собаку в дом. А она бы и не пошла – ведь мир ее рассчитан до порога. Сотни лет ее предки жили вот так – и нет причин ломать законы. Но порог еще не все. Старик ни разу не погладил собаку. И собака лишь раз в щенячьем возрасте щекой к ноге прижалась, за что была и бита той ногой. Нельзя. Лишь взгляды соединяют эти души.
              Жесткая проза? Но рассказ ведь не написан. Я поднимаю свой бокал за недописанное мной... Мой друг, покойный Иосиф Вердиян, журналист от Бога, сформулировал такое: «Коньяк в бутылке принимает ее форму, а в человеке – его содержание». Так вот, однажды, он, придав коньяку свое содержание, горячо мне прошептал: «Ты знаешь, на Востоке нельзя демонстрировать любовь к детям. Это как слабость, которую надо тщательно прятать. Но на внуках мы отыграемся, ты понял?». Он внуков не дождался. И горе армянскому коньяку, который уже не сможет принять содержание Вердияна. Понятна мысль? Тот старик из ненаписанного мной рассказа и та собака это что-то вроде формулы Востока, который на чувства так богат, но на движенья скуп. Где демонстрация любви – мужчины не достойна. Я осторожно подбираюсь к теме – не зря же стол я в утро вынес и белой скатертью его накрыл. Отцу сегодня было б 80, но уж четверть века я – без него. Я в жизни одинок, как в это утро.
             С классической точки зрения нас трудно назвать даже родственниками: виделись мы нечасто. И почти не разговаривали как отец и сын. Мать его упрекала: «Тебя дети не видят». Он отвечал: «Бога тоже не видят. Но уважают и любят. Это твоя задача». И она задачу эту решила. Однажды он положил мне руку на плечо. Я испугался. Понял: что-то происходит. После этого он прожил совсем немного. Мне говорят: напиши о нем книгу. А я бы рад – хоть рассказ. Но что мне известно о нем? Рука на плече – вот почти все, что знаю. Я даже долгие годы не знал, что он был «первым обкома». Только потом до меня стали доходить некоторые легенды. Мать рассказала эпизод. Наш дед был человеком до бескрайности капризным. Над моей матерью, своей невесткой, он издевался изысканно. Мог поднять ее ночью из-за проснувшегося аппетита. Однажды мать не выдержала, пришла к отцу и все рассказала. Отец выслушал и ответил: «У меня может быть другая жена, но другого отца у меня никогда не будет». Эту историю мать рассказала на похоронах отца. Когда все ушли и остались только самые близкие люди. На Востоке на поминках категорически запрещается пить – человек должен понять боль без наркоза. Так вот, мать пошла в дом и принесла водки. И по ее просьбе мы сидели остаток ночи и вспоминали все самые смешные эпизоды из жизни отца. Мать еще вспомнила, как дед перед смертью сказал моему отцу: «Ты выбрал нормальную женщину».
              Мне кажется, что это история про деда и про маму очень точно определяет стилистику поведения жены по отношению к родителям мужа. Так и рождаются Мамы. Мировая литература основана на любви к женщине, но не к маме. В то же время, по статистике, в День матери цветов продается вдвое больше, чем в День всех влюбленных. Очень радостная статистика, она свидетельствует о том, что любимая у нас может быть, а мамы не может не быть. Она есть. И есть всегда. И кстати, жен мы себе выбираем, похожих на маму.
             Но вернемся к цветам и словам. Обилие цветов при скудности слов – это ведь не просто статистика. Это какая-то нелепая ошибка. Я часто и, увы, теперь только мысленно, повторяю сегодня те слова, которые не успел сказать маме. Я не знаю, сказал бы я их сейчас, если бы она была жива. Наверное – нет. Но я знаю, она все равно слышала то, что я не произносил. Хотя эти слова все равно надо было произнести ей, потому что мне они были нужны больше.
             Я подвожу маленькие итоги. У меня давно сносилась обувь, которую он купил. Погас его телевизор. Но у меня навсегда останется то, что он мне не дал. (Легко не давать то, чего нет. Он не давал то, что было.) Как японцы без полезных ископаемых, я учился жить без протекции отца. Нет ничего конструктивнее дискомфорта – он этот закон не знал. Но соблюдал почти свято.
             Скажите, если вас ежедневно гладят, вы запомните руку на плече, положенную однажды? И я все еще надеюсь, что рассказ о старике и собаке еще напишу.
             Такое вот случилось утро.

    Акрам Муртазаев

     



  • Иброҳим Қосими (Қосим пирсион)

    Биографическая справка И.К. Касимов Биографическая справка

            Касимов Ибрагим Касимович (07.11.1911 Мешхед, Иран - 24.05.1997 Бухара, Узбекистан)
             До 1928 года проживал в Иране.
             С 1928 по 1948 гг. - в Туркменской ССР, а с 1948 года до конца своей жизни жил и трудился в г.Бухаре.
             Трудовую деятельность свою он начал с портного. Далее работал в погранзаставе Серахского района Ашхабадской области на финансово-экономических должностях.
             С 1948 года работал в различных областных сельскохозяйственных учреждениях г.Бухары (финансист, экономист, ревизор, главный бухгалтер).
             В 1986 г. уйдя на пенсию, активно занялся восстановлением и реставрацией мечети "Ходжи Мирали" г.Бухары, где в последующем являлся её имамом.
             Ибрагим Касимович свободно владел русским, узбекским, азербайджанским, персидским и арабскими языками. Постоянно занимался самообразованием. Глубоко знал историю мусульманского Востока, религию, теологию, персидскую поэзию и литературу.
             Он очень любил писать стихи. Оставил после себя 4 тома сборника стихов на персидско-тюркском языках в рукописи (каждый из которых объемом более 200 страниц) - различного жанра - газели, рубайи, фарди касиды, мухаммасы, манакибы, равза и т.д. Они различного содержания - лирические, этические, стихи, посвященные архитектурным памятникам Бухары, с изложением их истории, а также мухаммасы на стихи Саади, Навои (Фони), Абдурахмана Джами, Ахмад-и Джама, Мушфики, Хафиза и других.
             Был женат на Козимовой Согре, с которой прожил 60 лет в счастливом браке. Оставил после себя 11 детей.


            Бухарская земля дала приют многим талантливым личностям, чтобы последние имели возможность в знак благодарности вознести этот город на вершину славы. Одним из таких достойных сынов города по-праву можно назвать Иброҳима Қосимова или, как уже привычным и классическим стал для жителей Бухары его псевдоним Қосим-пирсион (то есть - из Персии).
             Удивительную и необычную судьбу уготовила ему жизнь: полную драматизма и тяжелых испытаний, которые он с честью выдержал.
             Он родился на территории современного Ирана.Так уж вышло, что рано лишившись родителей, он фактически остался сиротой, и опекунство над ним пришлось взять его деду, достаточно зажиточному и богатому, даже по тем меркам, человеку. Он очень любил своего любознательного и не по годам сообразительного внука. Научил его грамоте, счету и на всю жизнь привил любовь к персидской поэзии, а точнее, к великим классикам Востока, коими сегодня восхищается весь мир: Хофиз, Хайям, Руми, Джами и т.д.
             Молодой Иброҳим как губка впитывал всё самое ценное и полезное, проявляя склонность более к гуманитарным наукам. И, конечно-же, не забывая, при этом, помогать своему деду вести его непростое хозяйство. Дед души не чаял во внуке и даже составил завещание, в котором было упомянуто, что внук будет полноправным наследником и продолжателем его дела. И всё бы ничего, но однажды дед непростительно прокололся: он имел неосторожность косвенно упрекнуть сироту, чем глубоко ранил свободолюбивую и независимую душу своего внука. Последствия заставили деда горько сожалеть, поскольку решительный мальчик, желая доказать свою независимость, ушел из дому и поклялся никогда не возвращаться в этот дом. Более того, в столь юном возрасте он переехал в совершенно другой город и, надеясь только на самого себя, начил новую жизнь.
             Не чураясь никакой грязной работы, он постепенно встал на ноги, и обзавелся семьей, встретив в середине 40-х годов прошлого века свою любовь. А чуть позднее, в поисках работы судьба его пригнала в Бухару, которая так полюбилась ему, что он решил здесь навсегда обосноваться.
             Иброҳим Қосими устроился обыкновенным скромным бухгалтером в одну из крупных организаций, проработав в этом качестве вплоть до самой пенсии. Но об этом мало кто знает. Больше всего в известных кругах Бухары он прославился своими поистине энциклопедическими познаниями в области истории, культуры и литературы Востока. Среди иранцев, которые издревле жили в этом городе, он слыл неоспоримым авторитетом и знатоком. К нему нередко обращались за советом или за справкой, которыми он всегда был рад поделиться.
             Пожалуй, главной его чертой можно было назвать доброжелательность и открытость. Эти качества делали его доступным многим людям. Сейчас я очень сожалею, что в свое время не воспользовалься этим шансом: я потерял многое. Его одинаково чтили и уважали все: и власть придержащие и простой народ. Помимо присущей ему скромности, он обладал ещё каким-то неизвестным обоянием, какой-то притягательной силой, коей притягивал к себе любого собеседника, как магнит. Находясь во власти его чар было приятно слушать не только его стройную и хорошо поставленную речь, но и просто находиться в его присутствии, потому что его окружала некая таинственная и благородная аура. Это могут подтвердить многие бухарцы моего и чуть старше поколения.
             К сожалению, уже после его смерти, мне довелось близко познакомиться с его семьей: с женой и многочисленными домочадцами. Мне нередко приходится созваниваться и переписываться с детьми Иброҳима Қосими. Они часто вспоминают о том, какой интересной личностью был отец. А не так давно я вдруг узнал, что он и сам пописывал иногда стихи. И тогда я решил непременно разместить их здесь, на страницах "Бухарского квартала Петербурга". Пусть читатели ознакомятся с ещё одной гранью дарования этого удивительного человека и сами дадут оценку его поэтическому творчеству. Ежели такие, конечно-же, найдутся. Пускай, хоть таким вот, образом я внесу свою небольшую лепту, надеясь в будущем быть приближенным хотя бы на самую малость к его величайшей душе.
             В заключение, мне только хочется попросить снисхождения у читателя за мой перевод, за попытку донести до российского читателя мысли и чувства поэта, гражданина и просто, обоятельной души человека, прославившего своей биографией не менее чудный город и внесшего, таким образом, ещё одну яркую и замечательную страницу в историю Бухары.



    Перевод Г.Саидова

    Бибахшо то бибахшоянд бар ту
    Дари аз ғайб бигушоянд бар ту
    Агар рахмат зи хакк дори таманно
    Ту хам бар дигарон рахмат бифармо
    به بخشا تا ببخشايند بر تو
    درى از غيب بگشايند بر تو
    اگر رحمت زحق داري تمنّا
    تو هم بر ديگران رحمت بفرما
    Умей прощать, дабы тебя могли простить.
    Тогда таинственную дверь сумеешь приоткрыть.
    Ты хочешь истины и милосердия от Бога,
    Но прежде сам попробуй милосердие проявить.
    Ҳаваси ҳаст маро булҳаваси нист маро
    Нафаси ҳаст маро ҳамнафаси нист маро
    Нафаси нист маро чуз нафаси боз пасин
    Бо ки гуям ки дигар дастраси нист маро
    هوسى هست مرا بولْهوسى نيست مرا
    نفسى هست مرا همنفسى نيست مرا
    نفسى نيست مرا چز نفسى باز پسين
    با كه گويم كه دگر دسترسى نيست مرا
    Есть страстное желание, но нету сладострастия во мне.
    Есть божества дыхание, божественного друга нет нигде.
    Последний вздох я сохраню для Бога,
    И с тем уйду; кому ещё пожаловаться мне?
    Вақтики аҗал сари умрам раҳо кунад
    Ин хоки тира банд з-бандам җудо кунад
    Худое! Ту нигоҳдор имони он касро
    Ки бар сари қабрам нишинаду бар ман дуо кунад
    وقته كه اچل سرِ عمرم رها كند
    اين خاكِ تيره بندز بندم جدا كند
    خدايا تو نگهدار ايمان ان كسرا
    كه بر سر كبرم نيشِند و بر من دعا كند
    Когда перед Всевышним нужно будет дать отчет,
    Песок пусть это тело в пух и прах перетерет.
    О Господи! Спаси и сохрани ты душу
    Тому, кто над могилою моей молитву за меня прочтет
    Ин бандае ло илоха илла Оллох аст
    Уммат бе Муҳаммадан Расул Оллох аст
    Бинишину бихон фотиҳае хатмаш кун
    Бахшай бау, ки бандаи Оллох аст
    اين بندهٌ لااِلاهَ الاه است
    اُمَّت به محمدً رسول الاه است
    بِنشينو بحان فاتحهىختمش كون
    بخشاى به او كه بندىٌ الاه است
    Вот раб - нет божества, кроме Аллаха! -
    Последователь Мухаммада, посланника Аллаха.
    Присядь, пожертвуй временем своим и прочитай ему молитву
    Поскольку, он один из нас, а мы - рабы Аллаха...
    Ҳар ки дар у сирати нику бувад
    Одами аз одамиен у бувад
    Никие мардум на нику руи аст
    Хулки нику мояйи никуни аст
    هر كه در او سيرت نيكو بود
    ادمي از ادمييان او بود
    نيكىِ مردم نه نيكو روىٌ است
    خلْقِ نيكو ماهٌ نيكونى است
    Того, кто кроток и смирен, чей нрав благопристоен,
    Тот самый человечный из людей и всяческих заслуг достоин.
    Поскольку, благородство не во внешнем виде человека,
    Исходит всё от благочестия его, которыми он свыше удостоин
    Ай ки аз зиндагие халк надори хабари
    Ту бамонанди дарахти ки надорад самари
    Хок аз фалак талаб куну хуршид аз замин
    Оташ аз об хоҳу зи нокас вафо маҗу
    ايكه از زندگىِ خَلْقْ ندارى خبرى
    تو بمانندى درختى كه ندارد ثمرى
    خاك از فلك طلب كن خرشيد از زمين
    اتش از اب خواهُ ز ناكس وفا ماجو
    Того, кто менее всего печется о судьбе народа
    Сравню я с деревом, что не приносит плода.
    Надежней, выпросить песок у неба или солнце у земли,
    Чем, полагаться на людей такого рода.
    Бар афкан хулки бадро
    То ки олам мунтазам гардад
    Ту ники кун, ники хоҳ
    Одам мухташам гардад
    بر افكن خلكى بدرا
    تا كه عالم منتظم گردد
    تو نيكى كون نيكى خواه
    ادم محتشم گردد
    Не стоит ждать, когда наш мир преобразится
    В твоих руках - как этого всего добиться
    Начни с себя, твори добро, ведь только так
    Мы сообща поможем миру измениться
    Җоруби баришумин нарубад хасро
    Зинат надиҳад либос ҳар нокасро
    Хоҳи ки шави каси, банокас ту манишин
    Нокас нашавад каси, чи донад касро
    جاروب بريشمين نروبد خسرا
    زينت ندهد لباس هر ناكسرا
    خواهى كه شوى كسى بناكس ثو منشين
    ناكس نشود كسى چه داند كسرا
    Извините, текст находится в процессе перевода
    Агар хоҳам ғами дил бо ту гуям җо намиебам
    Агар җойи шавад пайдо туро танхо намиебам
    Агар җойи шавад пайдо ва ҳам ёбам туро танхо
    Зи шоди дасту по гум микунам худро намиёбам
    اگر خواهم غمى دل با تو گويم چا نمىيابم
    اگر چاىٌ شود پيدا ترا تنها نمىيابم
    اگر چاىٌ شود پيدا و هم يابم ترا تنها
    ز شادى دستو پا گم مِكنم خودرا نمىيابم
    Извините, текст находится в процессе перевода
    Илм анису ва мунис аст дар вахшат
    Илм ҳам забони аст дар ҳилват
    Илм рафиқи аст дар танҳои
    Илм раҳнамойист дар ҳар ҳолат
    علم انيسو مونيس است در وحشت
    علم هم زبانى است در خلوت
    علم رفيقى است در تنحاى
    علم رهنمايٌست در هر حالت
    Извините, текст находится в процессе перевода
    Илму дониш руз-руз афзун шавад
    Ҳар ки бинад ин дуро мафтун шавад
    Ман ҳами хоҳам барои ҳар ду ин
    Меҳрашон чу Лайли-ю Маҗнун шавад
    Сиҳату, хушруий-ю, илму амал
    Ҳам чу Зуҳра, ҳам чу Афлотун шавад
    علم و دانش روذ روذ افذون شود
    هر كه بِند اين دورا مفتون شود
    من همى خواهم براى هر دو اين
    مهرشان چو ليلىو مجنون شود
    صحتو خوشروىٌو علمو عمل
    هم چو زُهْره هم چو افلاطون شود
    Извините, текст находится в процессе перевода
    Инсон набувад ҳар он каси худбин аст
    Савдо зада гашта у дилкаш пур кин аст
    Ҳайҳот! аз ин касон вафойи маталаб
    Рахмаш набувад бадил, дилаш сангин аст
    اُنسان نبود هر ان كسى خودبين است
    سودا زده گشته او دلش پر كين است
    هيهات از اين كسان وفاىٌ مطلب
    رحمش نبود بدل دلش سنگين است
    Извините, текст находится в процессе перевода
    Ай он ки зи илм бахра но ёфтаи
    Аз роҳи харими у ту руҳ тофтаи
    Инсоф намо забони худро бигушо
    Баргу ки дар ин даҳр чи хуш ёфтаи
    اى ان كه ز علم بهره نا يافته ىٌ
    از راه حريم او تو رخ تافته ى
    اِنصاف نما زبانى خودرا بگشا
    برگو كه در اين دهر چه خوش يافته ىٌ
    Извините, текст находится в процессе перевода
    Ай он ки бадунейи җахон омадайи
    Бигушой ту чашм дон чаро омадаи
    Гар фикри ту ин аст куни хидмати тан
    Ҳайҳот! гузар на баҳри ин омадайи
    او انكه بدنياىٌ جهان امده ىٌ
    بگشاى تو چشم دان چرا امده ىٌ
    گر فكر تو اين است كنى خدمت تن
    هيهات گزر نه بهر اين امده ىٌ
    Извините, текст находится в процессе перевода
    Умиди ман он аст ки то хок шавам
    Дар хидмати дўстон чолоқ шавам
    Қосим ҳамаи умр бувад ҳодими дўст
    Аз гуфтани рахмати чу гул пок шавам
    Хам чун малаки бар авҗи афлоқ шавам
    اُميد من انست كه خاك شوم
    در خدمته دوستان چالاك شوم
    قاسِم همهٌ عمر بود عادم دوست
    از گفتن رحمتى چو گل پاك شون
    هم چون مَلَكى بر اوجِ افلاك شوم
    текст





  • [1] Как меня тут же поправили (Иринка <dolmatik@mail.ru>), я окзался не совсем прав: бывший пр-кт  Комсомола, оказывается, переименовали в улицу К.Муртазаева. Что ж,  рад сознаться, что ошибся (дай Бог - навсегда)
 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 23 августа, среда
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000027 секунд
Сегодня 23 августа, среда
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх