logo
buhara
 

Кварталы Бухары

История


Глава первая

ВНУТРИГОРОДСКАЯ ЖИЗНЬ

  • Жилой квартал, его
    административно-социальное
    значение и быт

              Членение городов на жилые кварталы для феодального общества было закономерным: оно коренилось в свойственном феодализму замыкании людей в ограниченных узкими рамками группах, объединенных либо родственными узами или общим происхождением из одного места, либо профессиональными связями, либо проживанием на общей замкнутой территории. Последнее и лежало в основе выделения жилых кварталов в структуре феодального города.
              Жилой квартал восточного феодального города, изученный нами на материалах Бухары, с привлечением сравнительных данных по другим среднеазиатским городам и частично селениям, был явлением чрезвычайно своеобразным.К нему только условно может быть применен термин «квартал». В современном европейском понимании квартал — это группа домов, обычно занимающих площадь более или менее правильной прямоугольной формы, ограниченную со всех четырех сторон улицами. Таким образом, улица отделяет один квартал от другого, и дома, стоящие по разным сторонам ее, относятся к разным кварталам; улица как бы изолирует их друг от друга. В среднеазиатском феодальном городе, наоборот, улица соединяла живших на ней людей, была центром, сердцевиной квартала. Квартал включал в себя все дома, стоявшие по обе-им ее сторонам и в отходящих от нее переулках и тупичках. Границы между кварталами шли по задним стенам домов и усадеб, обращенных на разные улицы
    (1). Благодаря этому чварталы были отделены друг от друга глухими стенами, а вместе с тем переплетались в сплошной массив. Эта структура жилой части города была необходима и целесообразна в условиях феодализма с его частыми междоусобными войнами, набегами и нашествиями. Замкнутость квартала обеспечивала его жителям защиту. Перегородив улицу воротами, они превращали квартал в своего рода крепость, препятствуя до известной степени вторжению врагов. Ворота запирались на ночь, их значение для безопасности жителей было вполне реально.
             В Бухаре такие ворота, стоявшие поперек улиц, ведших в некоторые кварталы, имелись еще в начале XX в. Для них был и специальный термин: они назывались «дарвозайи калон» — «большие ворота». Такие ворота преграждали вход, например, в квартал Хонако (в Джуйбаре),где жили знаменитые еще с XVI в. джуйбарские ишаны. Сохранение там ворот вызывалось тем, что в этом квартале находилась мечеть джуйбарских ишанов, считавшаяся святыней и охранявшаяся от осквернения. Вторые «большие ворота» сохранились в квартале Амири, который находился в торговом центре города. Вдоль улицы квартала располагались ряды торговцев обувью, и ворота поддерживались в их интересах, позволяя оставлять в лавках товары на ночь. Ворот было двое, они стояли на обоих концах этой улицы. Пожилые бухарцы вспоминали, что когда-то такие ворота имелись также в одном из кварталов, помещавшихся у северного конца проспекта Хыёбон, но они давно исчезли. До конца XIX в. существовали подобные ворота в пригородном селении Кумработ (за воротами Шергирон). По-видимому, ворота, закрывающие вход в кварталы, были и в Бухаре эпохи Наршахи. Вероятно, такие внутриго-родские ворота дали названия упоминаемым им кварталам Дарвозача и Ворот Мансура. Имел ворота и квартал Аъло, застроенный богатым дехканом Хасаном, сыном Аъло. Этот квартал был защищен оградой («^1^), в то время как квартал Дарвозача и квартал Ворот Мансура могли не иметь стен, как это было в описанных выше кварталах Бухары начала XX в., имевших ворота, но не стены.
             Система охранительных сооружений кварталов, изученная нами на примере некоторых кварталов Бухары XIX — начала XX в., сложилась в условиях уплотненной городской застройки, явившейся результатом уже значительного развития города
    (2). Система защиты территории квартала воротами, преграждавшими вход в него, была характерна не только для Бухары.Общий вид жилой застройки В. В. Бартольд пишет, что «из современных городов Хамадан не имеет общих городских стен, но между отдельными кварталами есть ворота, запирающиеся на ночь; такие же ворота устроены при выходе улиц за город» (3). Из этого видно, что представление о том, что кварталы средневекового феодального города были окружены стенами(4), справедливо далеко не во всех случаях. В уплотненной городской застройке они не были необходимы, стены могли окружать лишь такие кварталы, которые, как говорит Наршахи, «были удалены и отделены друг от друга» (5).
             Каждый квартал имел свое название, а иногда и несколько: наряду с официальным в обиходе были распространены и другие, иногда более популярные. Официальное название чаще всего было названием квартальной мечети, обиходное отражало либо состав населения, либо какую-нибудь топографическую особенность квартала. Например, квартал, официально называвшийся Мулло Шамси-Мухаммад (по имени лица, отстроившего на свои средства квартальную мечеть), в народе был больше известен как квартал Шаршара — «Водопад» (так как на протекавшем через квартал арыке имелся водопадик), или Бозори алаф — «Сенной рынок»: на его территории находился базар, где продавался корм для скота.
             Квартал был ячейкой феодального города не только в территориальном отношении. Он являлся административной единицей, с которой имели дело городские власти, действовавшие через старшин кварталов,
             В отношении состава населения кварталы Бухары XIX — начала XX в. были неодинаковыми. В отдельных кварталах, а иногда в нескольких соседних наблюдалась тенденция к образованию компактных однородных групп соплеменников или земляков, переселившихся откуда-нибудь в Бухару, или тенденция к некоторой концентрации ремесленников одной специальности, составлявших во многих кварталах большую часть жителей. Наряду с тем имелось много кварталов, где селились ремесленники разных специальностей или же они жили смешанно с другими слоями населения: с торговцами, духовенством, знатью; иногда однородные по происхождению или по занятиям группы жителей занимали на территории квартала свое обособленное место. Смешанно с основным суннитским населением жили шииты. Большинство бухарцев-шиитов находилось на положении свободных; из их среды вышло много сановников, но в основном это были ремесленники, среди них имелись и потомки рабов
    (6). Иноверцы же (в условиях Бухары в основном евреи) не могли жить в мусульманских кварталах.
             Особенно неоднородным было население квартала в социальном отношении: в одном квартале жили богачи и бедняки, знать и простой народ, «чернь» (карача) и ходжи. Лишь последние иногда занимали определенную часть квартала, что было связано с их поселением вокруг родовой святыни (обычно около могилы их родоначальника), если она находилась на территории квартала. В некоторых кварталах было много представителей военно-служилого сословия, принадлежавшего к привилегированным слоям, но и в таких случаях в квартале кроме них проживал простой люд. Семьа военно-служилых людей чаще жили в разных кварталах, где им предоставлялись казенные квартиры ил,и где они осели, купив дом.
             Обычно это были семьи узбеков, приехавших в Бухару из тех районов, на которых лежала повинность поставлять воинов — наукеров. Из их среды выходили семьи знати; они держались в квартале несколько особняком, но, прожив там не одно поколение и за это время нередко утратив свое привилегированное положение, сливались со своими соседями по кварталу, иногда усвоив их профессию и таджикский язык
    (7).
             Социальное неравенство соседей по кварталу нисколько не нарушало ни установленного издревле бытового уклада, ни классовых привилегий. Наоборот, для богатых и знатных семей такое соседство представляло много удобств: они всегда находили около себя людей, которые не могли отказать им в услугах. Нам кажется маловероятным наличие кварталов одного социального облика и в прошлом, как это дано на плане Шахрисябза, составленном М. Е. Массоном, ~ руководствовавшимся, несомненно, названиями кварталов: в северо-западном секторе города им указаны «кварталы знати и духовенства»
    (8). Для XIX — начала XX в. здесь отмечены кварталы Эшон, Ходжа и Супи, но, по собранным нами сведениям о населении этих кварталов, в прошлом в этих кварталах жило не духовенство, а ткачи чалм и вырабатывалась •бумажная пряжа(9). Вероятно, названия этих трех кварталов ,были даны им по проживавшим там в тот или иной период семьям духовенства и ходжей, которые, видимо, не являлись единственным населением этих кварталов.
             При всей неоднородности жителей квартала — их классовом неравенстве, взаимной несвязанности их (в большинстве случаев) отношениями производственными и профессиональными — они были объединены в общину. Это соединяло все семьи квартала личными связями, общими интересами и обязанностями, участием в общих делах.
             Условием для вхождения в общину было проживание на территории квартала; это автоматически включало семью, поселившуюся в квартале, в состав общины. Сохранились слабые следы былой общинной собственности на эту территорию. Выражением ее было соседское право: несмотря на то что дома находились в частной собственности жителей квартала и могли покупаться и продаваться, свобода продажи была ограничена соседским правом, согласно которому продавать домовладение постороннему можно было только после того, как от покупки его откажутся соседи. При оформлении сделки на продажу недвижимости у казия считалось необходимым их присутствие, и казий должен был задать им прямой вопрос, не хотят ли они воспользоваться своим соседским правом (хакки шафататона мегиред-ми?). В отличие от шариатского соседского права, распространявшегося лишь на тех, кто непосредственно граничил с домовладением, обычай распространил соседское право на всех жителей квартала. На дома в Бухаре конца XIX — начала XX в. был большой спрос, и нередко вокруг их продажи разгоралась борьба. Когда кто-нибудь намеревался продать дом, обычно об этом знали все в квартале. Если хозяин дома лли квартальный старшина, который являлся непременным посредником при всех подобных сделках, пытались продать Д.ом чужому, поднимался шум (шафатталош) и право на покупку домовладения оспаривали не только непосредственные соседи, но, если последние отказывались от покупки, претендентами с полным правом могли выступить другие жители квартала. Правда, на практике их права не всегда соблюдались. Если нарушение шариатского соседского права давало возможность оспаривать продажу домовладения постороннему судебным порядком, то при нарушении права, распространенного обычаем на всех членов соседской общины, протест мог выражаться лишь в общем неодобрении, которое вызывала семья, решившаяся поселиться в квартале наперекор обычаю. Этот обычай признавался всеми, его сохранение в Бухаре начала XX в. говорит о живучести пережитков об-щинного права на территорию квартала
    (10).
             Большое значение для объединения жителей квартала в общину имели всякого рода общественные работы, связанные с его благоустройством. В организации таких работ в Бухаре наблюдалось некоторое отличие от других городов Средней Азии. Здесь работы выполнялись преимущественно наемными работниками, а оплата производилась в складчину. Помочь (хашар) —выполнение какой-нибудь работы силами жителей квартала, что было очень распространено в других средне-азиатских городах,— в Бухаре почти не практиковалась. Это объясняется, вероятно, большей по сравнению с городами Туркестанского генерал-губернаторства степенью разложения общинных связей в условиях столицы восточной деспотии, где население было дифференцировано не только в социальном, но и в сословном отношении. Это делало невозможным участие всех жителей квартала в общей работе, ставило некоторых из них в привилегированное положение. В оплате же работ по кварталу они могли участвовать, внося долю, приличествующую их общественному весу.
             Пользуясь территорией квартала, его жители должны были обеспечить ее хорошее содержание. Каждая семья наблюдала за чистотой улицы около своего дома. Но если квартал имел большую территорию, а особенно если на ней имелся небольшой базарчик, что отмечалось в отношении многих бухарских кварталов, то квартальная община нанимала специального человека (фаррош), на обязанности которого лежала поливка и подметание территории квартала,
             Среди общественных работ по благоустройству квартала важную роль играла забота о водоснабжении. В условиях столичного города большая часть этой работы была переложена эмирскими властями на плечи крестьян из окружавших город селений. Ежегодная очистка городского канала Шахр-руд, подводившего воду из Зеравшана, была их повинностью. Организацией этой работы ведал городской мираб. Как говоршш, «Очистка Шахр-руда была за мирабом» (Шахр-руда тоза карданаш тани мири об буд). На эту работу, которая, несмотря на ее принудительный характер (в отличие от помочи), тоже называлась «хашар», он собирал жителей окрестных кишлаков, земли которых орошались этим-же каналом. Они очищали и ту его часть, которая проходила по территории города.
             Уход за мелкой внутригородской сетью считался делом народа (халк), обязанностью всех водопользователей. Но в Бухаре эта сеть имела свои особенности: здесь воды было так мало и она поступала с такими перерывами
    (11), что текучей водой бухарцы в отличие от жителей других городов пользоваться почти не могли. На большей части территории Бухары не было арыков, протекающих через домовладения. Арыки шли к общественным хаузам, которые были основными источниками воды в Бухаре. Поэтому здесь для очистки арыков, протекавших через квартал, чаще всего делались складчины и нанимались работники.
             Основная забота направлялась на хаузы. Важным делом была и постройка, и очистка хаузов. Каждым из них поль-зовался либо один квартал, либо несколько соседних. Иногда хауз строился на средства богатого или знатного жителя квартала, желавшего таким образом увековечить свое имя, иногда — на средства казны. Лишь отдельные, притом небольшие, хаузы сооружались квартальной общиной, собиравшей деньги и нанимавшей работников и мастера-специалиста. Случаи, когда эту работу выполняли сами члены общины, нам неизвестны.
             Очистка хаузов, которая должна была производиться ежегодно, тоже не входила в обязанность квартальной общины. Это делали водоносы, объединявшиеся в группы вокруг определенного хауза, из которого они разносили воду
    (12). Вероятно, они при этом очищали и арык, подававший в этот хауз воду и выведенный из большого городского канала. Таким образом, жители столицы были почти полностью освобождены от заботы о воде, которая в других городах представляла одну из важнейших материальных основ общинных связей между жителями квартала.
             Кроме права на территорию квартала все члены квартальной общины имели право пользоваться находившимися там общественными зданиями и целым рядом предметов. В общем владении находились большой котел для варки пищи на общественно-семейных пиршествах и другие необходимые для этого предметы: блюда, чашки (коса), ложки, большие скатерти (дастархон). Общине принадлежали хранившиеся при мечети похоронные носилки, в которых относили на кладбище покойников из этого квартала, а также несколько пар сапог, которые надевали в грязную погоду те, кто брал на себя обязанность нести гроб. Неотъемлемую собственность квартальной общины представляла собой, по существу, и квартальная мечеть, хотя она юридически и не считалась чьей-либо собственностью, а сама признавалась юридическим лицом, собственником вакуфного имущества, в которое могли входить и различные доходные статьи (земля, торговые помещения, жилые дома), и необходимые для общественных нужд предметы.
             Характерное для городов Средней Азии большое значение мечети в жизни квартала обусловливалось двумя причинами, имевшими различное происхождение. Наиболее очевидна была роль мечети как места совершения официального ,культа, значение которого в жизни населения Средней Азии было гораздо большим, чем в христианских странах. Государство носило теократический характер и требовало неукоснительного выполнения всех предписаний государственной религии, в число которых входило совершение ежедневных общественных пятикратных молитв (намози панджвакти). В Бухаре выполнение горожанами этой обязанности находилось под бдительным надзором специального чиновника — раиса, разъезжавшего по городу со своей свитой, в которую входил и специальный плетеносец (даррадаст). Ранним утром раис наведывался то в одну приходскую мечеть, то в .другую, проверяя, являются ли мужчины квартала на первую, совершавшуюся перед рассветом молитву (намози бомдод). Осведомившись у имама, кого из прихожан нет, раис посылал за виновным на дом, и если уважительных причин не находилось, то либо ограничивался строгим внушением, либо, не найдя смягчающих вину обстоятельств (среди которых большое значение имели знатность и богатство провинившегося), приказывал плетеносцу наградить нерадивого несколькими ударами плети. Среди дня, когда большинство мужчин расходилось по своим делам и не могло присутствовать на намазах в мечети своего квартала, молитву совершали там лишь престарелые люди, оставшиеся дома.
             Обязательность совершения первой молитвы в приходской мечети своего квартала делала последнюю необходимой в .квартале с точки зрения не только властей, но и населения: мечеть должна была находиться поблизости от их жилищ, чтобы облегчить явку на раннюю предрассветную молитву. Поэтому, когда мечеть оказывалась слишком далеко от какой-нибудь части квартала, его обитатели иногда предпочитали выстроить себе новую, чем ходить в другой конец.. Так произошло, например, в квартале Шахри нау, территория которого была вытянута вдоль западной стены города, а мечеть находилась в северном конце.
             Содержание мечети с ее причтом и обзаведение необходимым для ритуала инвентарем были тяжелой повинностью, нести которую мог только коллектив. Таким коллективом и являлись жители квартала, составлявшие в Бухаре один приход.
             Второй причиной, делавшей роль мечети в Бухаре особенно важной, было ее значение как центра общественной жизни квартала. В отличие от других городов Средней Азии в Бухаре не было квартальных чайхан, которые играли бы роль своеобразных клубов; не знали бухарцы обычая кейфовать в чайхане с друзьями, как ташкентцы и особенно ферганцы. В Бухаре чайхана (в конце XIX — начале XX в., носившая название самоворхона) была лишь заведением, где продавался кипяток и куда из каждого дома посылали за ним. В бухарских чайханах, расположенных на базарах, пили чай и закусывали лишь приезжие, не имевшие в городе пристанища. Коренные бухарцы считали это для себя не совсем приличным. Здесь единственным местом, где могло происходить постоянное общение между мужчинами — жителями квартала, была мечеть, в которой осуществлялись многие аспекты общественной жизни. Там мужчины регулярно встречались друг с другом, нередко оставаясь на краткий часовой перерыв между двумя послеполуденными молитвами. Проводя это время в беседах, они обсуждали вопросы, связанные с жизнью квартала; в мечети же происходили выборы квартальной администрации; сюда приезжали эмирские-чиновники в тех случаях, когда у них было дело к жителям-квартала.
             Это значение квартальной мечети в Бухаре позволяет провести прямую параллель с функцией мечети в ранее глухих районах горного Таджикистана, где мечеть была не столько местом культа, сколько общественным домом («алоу-хона»— «дом огня»), куда мужчины собирались по вечерам
    (13). По-видимому, в Бухаре особое значение квартальной мечети было связано с идущей из глубокой древности традицией соединения места культа с общинным домом, совпадения мечети с центром общественной жизни.
             Кроме мечети в общем пользовании жителей бухарского :квартала находилось специальное помещение для омовений — они имелись во многих кварталах города и были двух .видов: тахоратхона — место для неполных омовений, которые, по шариату, должны предшествовать каждой молитве, :и гуслхона — помещения, разделенные на изолированные кабинки, где могли совершаться полные омовения. Они заключались в окатывании водой всего тела — с головы до ног — и были обязательны после супружеской близости. Как правило, такие омовения совершались дома, но наличие в бухарских кварталах помещений для полных омовений, куда имевшие нужду ими воспользоваться являлись в накинутом на голову халате (так как они не должны были показываться кому-нибудь на глаза, не очистившись омовением от скверны), несомненно, связано с пережитками древней традиции общинного быта, лучше сохранившейся в других местах
    (14).
             Содержание помещений для омовения лежало на обязанности прихожан. Для изнеженных жителей столицы зимой вода согревалась, топливо для этого либо по очереди доставляла каждая семья, либо все жители квартала участвовали в его покупке. Квартальная община нанимала какого-нибудь бедняка из числа жителей квартала, который обслуживал помещение для омовений и подогревал воду, чтобы она была теплой к тому времени, когда начнут собираться на первую молитву. Иногда кто-либо из состоятельных жи-телей квартала завещал вакф специально в пользу помещения для омовений, и тогда нужные траты производились из доходов с вакуфного имущества. Так было, например, в квартале Шохи Ахси, мечеть которого считалась одной из самых богатых в Бухаре. Может быть, выгоды, которые давало жителям этого квартала отсутствие забот по содержанию мечети и помещения для омовений, были основной причиной, почему квартал Шохи Ахси сохранил единство и не разделился (как многие другие кварталы), хотя был очень велик по территории и количеству населения и в нем выделились четыре отдельные части.
             Предметы, которыми была убрана мечеть (всякого рода подстилки, светильники), а также котел и посуда для общественных трапез считались собственностью всей общины. Их мог получить безвозмездно каждый, кто имел в них нужду. Наиболее ценные из этих вещей — ковры для мечети, большой котел — чаще всего жертвовались богатыми жителями квартала и считались вакфом. На пожертвованных в, вакф котлах чеканились иногда надписи, в которых указывалось, кто и в пользу какой мечети сделал пожертвование. Вещи помельче, вроде чашек, ложек, блюд и т. п., приобретались обычно старшиной квартала на средства, которые оказывались в его руках при устройстве общественных пиршеств или поминок; иногда вещи жертвовались кем-нибудь. из жителей квартала, особенно если среди них были торговцы нужными кварталу предметами или ремесленники, их производившие.
             Особой заботой общины был ремонт квартальной мечети. Он производился обычно на средства жителей квартала или одного из богачей, бравшего все расходы на себя. Это считалось «богоугодным делом» (савоб) и высоко поднимало общественный вес такого человека. Затрачивая свои средства на общественные нужды квартала, богач обычно не оставался в накладе: помимо почета он получал в свое бесконтрольное распоряжение все то, что по его примеру жертвовали при строительстве «на богоугодное дело» другие жители квартала. Обычно в этих расходах принимали то или иное участие и родственники жертвователя, даже если они жили в других кварталах, а если инициатор строительства был лицом «уважаемым», т. е. богатым или знатным, то все знакомые и зависимые от него люди считали нужным внести в предпринятое им строительство и свою лепту.
             Но иногда ремонт квартальной мечети делали за счет казны. Жители квартала подавали ходатайство об отпуске средств через раиса при очередном его приезде для проверки в данный квартал. Ему указывали на неисправности в здании мечети, и если он считал ремонт необходимым, то поручал администрации квартала и имаму мечети составить список расходов и либо присылал для организации работ своего чиновника («мулозим меистод»), либо поручал провести ремонт самостоятельно, обещая оплатить расходы (шумохо ку-нетон, мо хараджотатона метийем). Казна оплачивала лишь материалы и труд мастеров и чернорабочих (мардикор). Полагавшееся им, по общепринятому обычаю, питание—утренний завтрак и горячую еду в полдень и вечером—обеспечивали жители квартала, сообща принимавшие участие и в расходах на угощение, и в его приготовлении.
             Так же производился ремонт или строительство хаузов. В конце XIX в. в правление Ахадхана был отремонтирован на казенный счет один из крупнейших хаузов Бухары — хауз Девонбеги. Эта работа выполнялась под руководством мастера Усто Бури-караулбеги. Тогда же казна отремонтировала хауз в квартале Мир-Дустум. Была восстановлена его облицовка камнем, от времени сильно попортившаяся. Хауз квартала Чор корвонсарой был построен на деньги богатого афганского купца Рашида, который вел крупную оптовую торговлю чаем и подолгу жил в Бухаре; в этом квартале у него был собственный караван-сарай. За хаузом закрепилось имя строителя.
             Приведенные факты показывают, что, хотя и в Бухаре жители кварталов несли определенные обязанности как члены общины, у них этих обязанностей было меньше, чем в других городах, где все работы по кварталу выполнялись или самими его жителями, или на их средства. Если учесть, что бухарцы специальным документом были освобождены эмиром Шах-Мурадом от подушного налога, в чем им была выдана тарханная грамота
    (15), их привилегированное положение будет очевидно.
             Таким образом, квартальная община, будучи глубоко пережиточной, все же в известной степени сохраняла материальную основу, которую поддерживали и связи иного порядка.
             Особенно заметную роль в объединении жителей квартала играли ритуальные пиршества. Это были либо общественные жертвенные трапезы, либо пиры по поводу семейных обрядов (свадьба, обрезание, похороны) членов квартальной общины.
             Жертвенные трапезы, устраивавшиеся семьями квартала в складчину или кем-нибудь из них по обету, совершались при мечети в случаях повальных болезней или если кто-нибудь жертвовал в общую пользу продукты или скотину в благодарность за избавление от несчастья. Мужчины варили во дворе мечети особое обрядовое кушанье «халиса» (сильно разваренную кашу из пшеницы и мяса), которое раздавалось всем жителям квартала. В женском кругу также в общественном порядке весной приготовлялось обрядовое кушанье «сумаляк» — кисель из солода (сока проращенной пшеницы). Продукты тоже давали все семьи квартала, и каждая из них получала свою долю этого кушанья.
             Еще большую роль в объединении жителей квартала играли семейные торжества и поминки. Они не были личным делом каждой семьи, а принимали, по обычаю, характер общественных ритуальных пиршеств или тризн.
             Общественными пиршествами отмечались все важнейшие семейные события. Празднеством дважды отмечался сговор, причем на «большой сговор» в доме невесты собиралось множество гостей из кварталов как жениха, так и невесты; пиршество продолжалось целый день, с утра до вечера.
    Суннат т?й/ Праздник по случаю обрезания Свадьба, сопровождавшаяся особенно обильным угощением, начиналась вечером в доме невесты и продолжалась на следующий день, а иногда и несколько дней в доме жениха. Пиршество, устраиваемое по поводу обрезания, длилось несколько дней, у крупных богачей — до месяца. Особенно большим числом обрядов сопровождалась смерть, Обычай требовал устройства по этому поводу цикла поминок. Взрослые жители квартала — мужчины и женщины — обязаны были прийти в дом, где кто-нибудь умер, прочесть за него молитву; все мужчины — участвовать в заупокойной молитве (джаноза) и проводить покойника на кладбище, а женщины — оплакать его дома вместе с родственницами и членами семьи. На третий, двадцатый и сороковой день в доме умершего происходили поминки, и пришедших ждало угощение. Через год устраивались последние поминки и уго-щение по поводу снятия траура; в угощении участвовали наряду с родственниками все жители квартала.
             Приведенный перечень охватывает лишь самые главные семейные обряды, на которых бывало и обычно угощалось все население квартала. К этим обрядам добавлялся целый. ряд менее важных: кроение одежд для невесты, рождение ре-бенка, первое положение его в колыбель, болезнь человека или его выздоровление, приезд гостя — все это также приводило в дом соседей, болынее или меньшее число которых. определялось важностью события и размерами приготовляемого по этому случаю угощения. Никто не должен был переживать или пировать в одиночку. Даже если в доме готовилось какое-нибудь кушанье получше, то и оно выходило за пределы семьи: небольшие порции посылались ближайшим соседям.
             На семьях, живущих в квартале, лежала обязанность со-вершать все семейные обряды в соответствии с обычаем, Их число и порядок проведения требовали от каждой семьи: таких тяжких расходов и столько работы, такого количества посуды и другого специального инвентаря для приготовления кушаний и угощения многочисленных гостей, что отдельной семье справиться с этим самостоятельно, без участия общины, было бы не по силам. Эта нужда в помощи большого-коллектива людей при семейных обрядах и была одной го основных причин, которые придали такую живучесть общинному укладу жизни квартала.
             Участие в семейном обряде множества людей считалось необходимым. Без этого невозможно было вступить в брак, как невозможно было оставить умершего без должных поминок. Обычай должен был соблюдаться и богатыми, и бедными, для которых он был совершенно разорителен. Разница между семьями разного достатка состояла лишь в числе приглашенных. Наиболее узким кругом помимо родственни-были старшие члены семей, в^одивших в квартальнук> общину. При более расширенном праздновании присутство-вали все семьи квартала, от мала до велика. На богатые лиршества приглашались и гости из соседних кварталов.
             Право всех проживающих в квартале участвовать в таких семейно-общественных пиршествах распространялось не толь-ко на живущих в нем постоянно, но и на тех, кто жил там временно. Так, на семейных праздниках жителей квартала Чармгарон, в котором находилось общежитие цеха ткачей (такия), присутствовали и те, кто до подыскания места останавливался там, приходя в Бухару из других мест на заработки. Всех их приглашали обязательно, потому что, как выразился пожилой житель этого квартала, «они были за нами» (уно да хисбби мо буд).
             Участие в пиршествах или угощениях, устраиваемых той лли иной семьей, рассматривалось как священное право и обязанностъ каждого жителя квартала. Не прийти было невозможно — это значило бы нанести обиду хозяину. С другой стороны, никто не хотел лишаться своей законной доли угощения.
             Этот обычай был настолько распространен у всех народов, что нет нужды приводить параллели. Его обременительный ритуал имеет то же происхождение, что и известные потлачи североамериканских индейцев: он порожден тенденцией соблюдать древний закон коммунистического потребления в условиях развития частной собственности и имущественного неравенства. Конечно, семейные празднества народов Средней Азии, а особенно таких ее культурных центров, каким была Бухара, очень далеко отошли от первоначальной формы, осложнились многими культурными напластованиями, но в основе их генезиса лежит именно эта традиция. И она была настолько прочна, что обычай этот соблюдался неукоснительно, сделался законом. Он действовал с такой непреложностью, что оказывался сильиее, например, суеверного страха перед обмывателями мертвых, которые составляли своего рода касту «неприкасаемых». Если они жили (конечно, обособленной группой) в квартале, остальные его жители обязательно приглашали их к себе и шли в таких же случаях в их семьи.
             Связь между членами общины была сильнее и религиозной розни. Хотя между суннитами и шитами существовала некоторая отчужденность, после событий 1910 г. перешедшая во вражду, в кварталах, где сунниты и шииты жили смешанно, они были обязательными участниками семейных обрядов друг друга.
             Если семья на своих праздниках и поминках угощала всех ;жителей квартала, то, с другой стороны, все соседи должны были так или иначе участвовать в расходах на угощение и в его приготовлении. Молодежь квартала и многие из мужчин выполняли всевозможные работы и поручения: кололи дрова, приносили воду, резали морковь для традиционного ллова, обслуживали гостей. Хозяин дома избавлялся от этих хлопот. На его обязанности было встречать и приветствовать гостей, его место было у ворот, при входе в дом.
             Соседки по кварталу, как и родственницы, по обычаю, должны были участвоватъ в подготовке угощения: каждой гостье полагалось принести на пир поднос с чем-нибудь съедобным, иногда и какой-нибудь подарок. Смысл этого обычая ясен: таким образом жители квартала помогали в устройстве обрядовых угощений не только своим трудом, но и участием в расходах.
             Эта помощь особенно нужна была в случае смерти. По обычаю, до трех дней в доме умершего пищи не готовили: все необходимое для питания семьи и угощения тех, кто пришел выразить соболезнование, доставляли наряду с родственниками соседи по кварталу, которые, потратившись на приношение, могли рассчитывать, что и им в соответствующем случае будет отплачено тем же.
             Важно отметить, что, идя на похороны, все женщины квартала должны были наравне с родственницами надевать траурную одежду. Костюм для подобных случаев имелся у каждой женщины. Вместе с родными соседки должны были оплакивать умершего или по крайней мере сделать вид, что они плачут — все сидели, прикрыв лица. Эта черта быта со всей очевидностью указывает, что соседская квартальная община происходила из родовой общины. Из этой же традиции вырос и обычай всем женщинам квартала приносить на похороны еду. Традиция определяла, какое именно кушанье надо нести, идя на похороны. В Ташкенте, например, полагалось в таких случаях приносить похлебку, и это породило там производство особых медных сосудов в форме ведра, очень красивой формы, украшенных чеканным орнаментом.
             С течением времени в быту народов Средней Азии значение приношений как формы участия в расходах на семейные обряды забылось. Появился обычай тут же отдаривать пищей с праздничного стола тех, кто пришел с подарком. Блюдо, в котором гостьей было доставлено приношение, не возвращалось ей пустым. После того как угощение было окончено и все собирались расходиться по домам, скатерти убирались, стряхивались и снова расстилались. Перед каждой гостьей клали несколько лепешек разных сортов в определенном обычаем количестве и делили все оставшиеся после угощения сласти, высыпав их предварительно в одну кучу. Уносили домой обычно и подававшийся в качестве последнего блюда плов, ссыпая его на принесенный из дома с подарком поднос или блюдо и прикрывая сверху полученными лепешками. Угощение, которое раздавалось для уноса домой, носило название «улиш»
    (16). Если гостья кроме съедобного приносила в подарок какую-нибудь вещь, на ее блюдо поверх сластей клали ответный дар, который должен был быть более ценным, чем полученный. Это отдаривание явилось результатом деформации старого обычая, первоначальный смысл которого состоял в помощи членов общины семье, совершавшей обряд.
             Вследствие непосредственного участия всех семей квартальной общины в семейных праздниках друг друга между ними устанавливались постоянные связи. Пируя у соседей,. получая от них знаки внимания, а нередко и традиционные подарки, все жившие в квартале семьи оказывались связанными взаимной задолженностью. В каждой семье велся точный учет: кто у кого угощался и что было принесено в подарок, а следовательно, кому и чем должна семья отплатить.
             Хотя описанные отношения охватывали лишь сферу обрядово-ритуальной жизни, практически они имели большое значение в сплочении жителей квартала в единый коллектив, постоянно собирая их вместе за скатертью с угощением и, что было еще важнее, заставляя их деятельно участвовать в приготовлениях. В семейно-общественных празднествах проявлялась общественная жизнь квартала, укреплялись общественные связи. Обрядовые пиршества были той ареной, на которой происходило постоянное общение между членами общества. Для женщин общественная жизнь, можно сказать, этим и ограничивалась.
             Несмотря на то что ритуальные пиршества были пере-житком общинных отношений, в них ощутимо проявлялись классовые различия между семьями, живущими в квартале. Прежде всего это сказывалось в богатстве угощения, в про-должительности празднеств и в сопровождавших их увесе-лениях. Внушительность празднеств или похоронных обрядов приобретала значение показателя благосостояния и социального положения, становилась делом семейной чести. Это заставляло каждую семью тщательно продумывать все детали обряда и обставлять его возможно богаче. Чем болыпе людей угощалось на устроенном семьей пиршестве, тем больший общественный вес она приобретала.
             Классовое неравенство жителей квартала выражалось также в том, что бухарская знать и крупнейшие богачи позволяли себе уклоняться от личного участия в пирах своих соседей. В женской среде считалось признаком особой утонченности не ходить на празднества или поминки в семьи соседей по кварталу. Со свойственным высшим кругам ханжеством женщины из богатых и знатных семей делали вид, что особо строгое соблюдение затворничества не позволяет им принимать участие в пиршествах. Не идя на пир своих соседей, они посылали через служанку богато убранное блюдо с ценным приношением. Позволить себе подобный жест могли лишь представительницы знати или жены крупных богачей; для остальных он был бы сочтен проявлением необоснованного притязания на высокое общественное положение.
             Особенно резко проявлялись классовые различия в церемониале приема. Для почетных гостей предназначалась лучшая комната, угощение подавалось им в первую очередь, более изысканное, по целому блюду на одного-двух человек, нередко сопровождалось преподнесением подарков — халатов, поясных платков, тюбетеек. Гости попроще принимались в комнате похуже и угощались не столь обильно. Для бедноты блюдо с пловом — одно на несколько человек — подавалось прямо во дворе, где иной раз даже не было подстилки, чтобы сесть, и «гости» съедали свою порцию, присев на корточки. Несмотря на эти различия, подчеркивавшие неравенство между членами общины, все же посещения друг друга, участие в общих пиршествах создавали некоторую иллюзию близости высших и низших, как бы связывали их съеденным вместе хлебом-солью.
             Эти обычаи весьма ощутимо влияли на экономику каждой семьи. Если они мало отражались на ее доходах, то в значительной мере определяли расходы. Только путем жесточайшего самоограничения, непрерывного и явного голодания могли небогатые семьи, т. е. семьи большинства горожан, собрать необходимые средства для выполнения обряда обрезания, похорон умершего члена семьи или женитьбы сына. Именно расходы на угощение, ложившиеся большей своей частью на семью жениха, составляли у оседлых земледельческих народов Средней Азии основную тяжесть калыма. В отличие от скотоводов последний у них выражался не столько в плате за жену, сколько в обязательных крупных расходах семьи жениха на угощение, без которого женитьба считалась невозможной.
             Насколько были велики расходы на свадебное угощение, видно из сообщения известного бухарского строителя и резчика по ганчу Усто Ширина Мурадова, который рос сиротой в семье дяди (амак) и очень долго не мог обзавестись семьей. Женился он только в 30 лет. Справляя свою свадьбу, он давал два дня пир своему кварталу (день мужчинам, день — женщинам), один день был отведен для угощения гостей из соседних кварталов (атрофи гузар) и один день — мастерам своего цеха, из которых, вероятно, были приглашены только более близкие — в Бухаре насчитывалось несколько сот мастеров-строителей.
             Сопровождавшиеся поминальными пиршествами траурные обряды были особенно разорительны, и большинству семей для достойных похорон своего умершего не оставалось ничего другого, как влезать в долги. Выплата их совершенно расшатывала экономику семьи. Большая часть рассказов о разорении семьи среднего достатка начинается со смерти какого-нибудь члена семьи, в особенности если это был человек почтенный и осиротевшая семья должна была почтить его память достойным образом
    (17).
             Но весьма обременительные расходы лежали не только на семьях, в которых совершался обряд: приношения, без которых нельзя было явиться на пир, как и на поминки, каждая семья должна была делать постоянно, и это было обязательной статьей расхода в семейном бюджете. Если когда-то в этом был смысл, так как таким образом члены общины помогали друг другу, то с тех пор, как появился обычай отдаривания, приношения лишились всякого смысла. Расходование огромных средств на совершение обрядов, которое производится систематически и в наше время, не может не отражаться отрицательно и на жизни семьи, и на экономике всего общества в целом в силу своей нерациональности. На приготовление угощений и приношений тратятся не только средства, но и масса времени. Однако сила традиции такова, что, и тяготясь такого рода обязанностями, никто не может от них уклониться, не рискуя своим добрым именем.
             Общинный уклад быта жилого квартала породил систему самоуправления, специальный выборный орган, который направлял этот быт, обеспечивал его правильное, в соответствии с обычаем, течение.
             Квартал возглавлял старшина, в Бухаре называвшийся аксакал (узб. «белобородый»). Его патриархальное название подчеркивает генетическую связь этой должности с общинным строем. В помощь аксакалу придавался посыльный — пойкор (тадж. «работающий ногами»). Во главе женской половины жителей квартала стояла кайвони
    (18), игравшая среди женщин ту же роль, что аксакал среди мужчин. Двойником пойкора была ходими гузар (тадж. «служанка квартала»).
             Выборы аксакала и его помощников не были, конечно, выборами в полном смысле этого слова. Они происходили в мечети, и это передавало инициативу в руки имама, который и называл кандидатуру (мачит-ба ки шуд, хатиб-имом мегут), получив, конечно, соответствующие инструкции от наиболее влиятельных прихожан, расположение которых в значительной мере определяло его положение и доходы. Кандидатура аксакала могла быть выдвинута и непосредственно кем-нибудь из самых влиятельных, авторитетных жителей квартала. Обсуждались кандидаты в кругу наиболее почетных его обитателей, каковыми в те времена считались прежде всего люди богатые («у которых во рту кусок пожирнее» — «даханаш р??антар бошад»). В обсуждении кандидатур принимали некоторое участие и те жители квартала, которые пользовались уважением из-за своего возраста. Участвовать в выборах, а тем более высказывать свое мнение молодым считалось нескромным и не разрешалось.
             Выдвинутым на выборные должности лицам полагалось сначала отказываться — из скромности или по нежеланию обременить себя довольно хлопотными обязанностями. Но в конце концов они обычно соглашались, их положение, в особенности положение аксакала, было почетным и приносило доход. К тому же считалось невозможным не выполнить того, что требует община в лице ее самых влиятельных членов.
             Занимая почетный пост руководителя общественной жизни квартала, аксакал, как и другие лица квартального самоуправления, считался слугой общества, о их деятельности говорили как о службе («хызмат»). Поэтому в квартальные аксакалы никогда не выбирали богачей или людей знатных. Аксакалы бывали из мелких торговцев или ремесленников средней руки — хороший мастер был слишком занят своим прямым делом. Вот, например, несколько сменивших друг друга аксакалов квартала Усто Рухи, населенного преимущественно торговцами и ремесленниками; двадцать семей принадлежало к военно-служилому сословию. Последним ак-сакалом этого квартала перед установлением Советской вла-сти был Шоди-бой, торговец обувью (кафшфруш), человек лет 60; перед ним — ремесленник, изготовлявший мехи для разноски воды, Джумабой-машкдуз, который имел в квар-тале свою мастерскую. До него аксакалом был мясник Гу-ломджон-кассоб, отец которого также был в свое врем-я ак-сакалом этого квартала. В квартале Кош-мадраса, населенном преимущественно ремесленниками различных специальностей, место аксакала занимали один за другим тортовец мылом (собунфруш) Атокул, торговец сундуками, известнык под прозвищем Бобойи-сандук, зажиточный ремесленник-токарь (харрот), по имени Нурилло-оксакол, владевший мастерской-лавкой, где он работал и продавал свои изделия. В квартале Мулло Хоки рох, подавляющее большинство жителей которого состояло из мастеров-строителей, аксакалы бывали из мастеров. Последним был Усто Мирзо-канд, мастер средней квалификации.
              Помощник аксакала — пойкор не должен был быть обремененным собственными делами, которые могли бы помешать ему хорошо выполнять его обязанности по отношению к общине. На эту должность нужно было подобрать того, кто нуждался в заработке и был достаточно подвижен. Поэтому в пойкоры чаще всего выбирали человека не старого, малообеспеченного, нередко из представителей обслуживающих профессий, например водоноса. Пойкор нередко брал на себя и обязанности уборщика квартала (фаррош), за что лолучал от общины особую плату. Так было, например, в предреволюционные годы в квартале Усто Рухи, где фаррош и пойкор совмещались в одном лице.
             Кайвони и ходими гузар избирали сами женщины, также из наиболее влиятельных жительниц квартала. Мужчины их кандидатур не обсуждали, хотя аксакалу и принадлежало в этом деле право высказать свое мнение. Одному из информаторов, престарелому жителю квартала Усто Рухи, Садилло Мирзоеву довелось услышать, как при нем аксакалу задали вопрос, кого он хочет сделать кайвони («Оксаккол, кйя кайвони мекунед?»). На должности кайвони и ходими гузар избирались женщины, обладавшие соответственными природными данными и не обремененные заботами о своей семье. Кайвони должна была обладать хорошей памятью, сообразительностью, организаторскими способностями и распорядительностью, хорошо знать обычаи и порядки и пользоваться уважением среди женщин квартала. Обязанности ее помощницы — ходими гузар поручались какой-нибудь бедной вдове, которая нуждалась в заработке. Она должна была быть энергичной, подвижной, услужливой и надежной.
             К выборам как аксакала, так и его помощников относились очень серьезно, учитывая, что неудачные избранники причинят жителям квартала много неудобств и неприятностей. Иногда выборы вызывали среди жителей квартала большие несогласия и споры. Кандидатуры отводились противной стороной в вежливой форме, под благовидным предлогом: например, говорили, что кандидат слишком занят (шона корашон бисйор). Если стороны, выдвинувшие разных кандидатов, не приходили к соглашению, дело доходило до ожесточенных и неразрешимых споров. В таких случаях сторонники разных кандидатов, также в лице людей наиболее «почетных», обращались к казию (козибози мекардан), и тот определял, кто из названных кандидатов больше подходит для выполнения обязанностей старшины. Иной раз дело доходило до того, что, не придя к соглашению, жители квартала делились на две части. Так произошло, например, в квартале Буйробофон, население которого состояло из двух разных этнических групп: переселенцев из Хорезма (урганджихо) и туркмен племени хидир-эли, также переселившихся с Амударьи. Не поладив при выборе аксакала, так как каждая группа держалась за своего кандидата, они перессорились, разделились, и каждая часть квартала выбрала себе отдельного аксакала.
             В исключительных случаях, если квартал был очень велик и аксакалу трудно было выполнять одному свои обязанности, выбиралось два аксакала; нужно думать, что один из них был в некотором подчинении у другого. Так, в квартале Шохи Ахси — самом большом в Бухаре, в котором выделшшсь четыре отдельные части, имелось два аксакала, и при каждом из них было по пойкору. Вероятно, в соответствии с этим там избирались и две кайвони и две ходими гузар.
             Аксакал являлся официальным представителем квартала перед городскими властями и потому должен был утверждаться ими. После того как совершалось избрание, несколько самых почетных жителей квартала вели нового аксакала к казикаляну и заявляли о его избрании. Назначение утверждалось выдачей аксакалу письменного документа — ярлыка (ярлиг). После этого все торжественно возвращались в квартал, причем новый аксакал шествовал с ярлыком, воткнутым в складки чалмы таким образом, чтобы его конец был хорошо заметен (Кози ярлиг медод, салля-ба халлонда меомад, оксаккол шудам гуфта). Квартальные старшины хорошо были известны городским властям, и в случае надобности, если дело касалось квартала в целом или кого-нибудь из его жителей, прежде всего вызывали аксакала. Если судились жители разных кварталов, истец и ответчик являлись к казию в сопровождении своих квартальных старшин. Но до судебного разбирательства дело доходило сравнительно редко: старшины старались помирить тяжущихся и обычно преуспевали в этом. Даже если в суд был подан иск, аксакалы кварталов стремились разрешить спор миром. Достигнув этого, они шли к казию и говорили: «Этот отказался от своего иска, а тот получил, что ему следовало. Господин судья, ставьте печать!» («Ин аз давош гузашт, он ба хаккаш расид» эшони кози, мухр пахш кунед!»). Казий составлял документ о примирении и его условиях, прикладывал к нему печать и получал полагающееся за это вознаграждение.
             Обязанностью аксакала было выручить так или иначе жителя своего квартала, попавшего в беду. Если против него было выдвинуто обвинение властями, аксакал должен был выступать посредником, постараться избежатъ суда или взять жителя своего квартала под залог или на поруки (кафили).
             Если происходила ссора или тяжба между жителями одного квартала, они прежде всего шли к аксакалу, который выступал в роли третейского судьи, всеми силами стараясь примирить обе стороны и не доводить дело до обращения к казию.
             Продажа домов в квартале происходила только через аксакала, без него не могла быть совершена никакая сделка этого рода. Он играл важную роль при разделе имущества умершего жителя квартала, выступая как третейский судья при возникавших в ходе дележа конфликтах и как посредник между наследниками и государственными властями, ко-торые в лице чиновника (таракачи) оформляли раздел. Ак-сакал становился опекуном малолетних сирот, советником и помощником одинокой, не имеющей родственников вдовы, которую обычай женского затворничества лишал экономической самостоятельности, даже если она и владела каким-нибудь приносящим доход имуществом. Аксакалу сдавались на сохранение (амонат) сиротские деньги. Он должен был поместить их так, чтобы они давали какой-то доход: отдавал в рост, одалживая надежным людям, иногда просто хранил у себя или сам пускал в оборот, делясь с владельцами денег прибылью, насколько хватало совести.
             Аксакал наблюдал за порядком на территории квартала, нанимал специальных людей для подметания улиц и обслуживания мечети и помещения для омовений, выступал организатором всех общественных работ, о которых говорилось выше.
             Но особенно заметна была роль аксакала и его помощников на обрядовых пиршеств'ах и поминках, устраиваемых в семьях квартала. Прежде всего аксакал был главным советчиком при решении вопросов, возникавших при устройстве семейных празднеств. По специальному приглашению хозяина дома он в сопровождении нескольких стариков приходил на «трапезу совета» («маслихат-оши»), чтобы обсудить все детали предстоящих расходов; и оргаиизацию торжеств. Совещаясь с приглашенными вместе с ним стариками, он определял в соответствии с положением семьи приличествующий ей размер трат и количество необходимых продуктов, число гостей и их персональный состав, подарки, которые надлежало преподнести наиболее почетным из них. Если скопленных семьей денег было мало, аксакал помогал получить недостающую сумму в долг, нередко сам одалживал деньги, не без выгоды для себя.
             Особенно большое участие принимал аксакал в организации похорон. Хозяину дома не приходилось заботиться ни о приобретении необходимых предметов для похоронного обряда, ни о приглашении обмывальщиков, ни о приготовлении могилы. Все эти заботы брала на себя община в лице аксакала, кайвони и их помощников. К широкой помощи привлекались и остальные жители квартала, особенно молодежь, которая была обязана прислуживать и помогать при всех общественных сборищах и делах. Аксакал изыскивал все необходимые, и, по обычаю, довольно крупные, средства для похорон. В Бухаре он расходовал их самостоятельно и по своему усмотрению, лишь много позднее представляя список расходов главе потерпевшей утрату семьи.
             Расходы эти были немалые, и ими в-едали в основном женщины; мужчины должны были только платить. (Как го-ворили старики-бухарцы: «Ихтийори мурда да зано буд, мардо кор надораи» — «Власть в отношении всего, связанного с покойником, была у женщин, мужчины этого не касались».) Женщины рассчитывали, что нужно для обряда, и закупки поручались аксакалу. Они наказывали мужчинам: «Скажи-те аксакалу, чтобы он принес такие-то вещи» («оксакколя гуйет, фалон чйза бийрат»), соразмеряя, конечно, свои зака-зы со средствами, которыми могла располагать семья. Аксакал отправлялся в сопровождении пойкора в специальный ряд (тим), где продавалось все необходимое для похорон, и покупал белую фабричную ткань (суф) для савана, покрывало на гроб, которое должно было соответствовать возрасту и положению умершего, ситец для раздачи поминальных кусков (йиртиш) на кладбище всем провожавшим покойника, ткань для траурных платьев всей женской родне и целыми мешками обувь для нее — сапожки с кожаными калошами, чтобы ходить на кладбище в течение годичного траура. Платье срочно шила себе каждая родственница сама и носила его первые сорок дней после смерти, а более близкие — до года.
             Делая все закупки на свои деньги, аксакал составлял список (руйхат), в который он вносил все расходы на приобретение нужных вещей и продуктов для устройства угощения, на оплату могилыцика и причта мечети, где читалась заупокойная молитва, и т. п. Список этот не сразу предъявлялся хозяину дома, где был покойник (сохйби мурда); не торопился спросить о сумме расходов и тот, кому надлежало расплачиваться. Лишь по прошествии нескольких дней, когда считалось, что прошло достаточно времени, чтобы опомниться от горя, глава потерпевшей семьи обращался к аксакалу с вопросом, есть ли у него слисок («руйхататон хаст-ми?»). Аксакал подавал список, и хороший тон требовал не проявлять к его содержанию слишком большого интереса; список засовывался в карман или за пазуху и читался только дома, без посторонних свидетелей. Аксакал должен был проявлять в таких случаях добросовестность; однако если он и приписывал немножко лишнего, на это смотрели сквозь пальцы, считая, что должны быть ему благодарными за помощь в трудную минуту (ин ходжатамоя баровард).
             В руках аксакала скапливались некоторые средства. Они пополнялись за счет денег, которые ему удавалось сэконо-мить во время происходивших в квартале похорон или семейных празднеств (свадеб, обрезаний), когда аксакал также участвовал, правда в меныпей степени, в закупках к пиршеству. Перепадало ему и при продаже домовладений и при разделе наследства, что также требовало некоторых расхо-дов, производившихся часто аксакалом. Предъявляя наслед-никам свой счет, аксакал и тут пользовался случаем приписать лишнее. Собиравшиеся таким образом в руках аксакала средства должны были идти на оплату расходов по кварталу и носили специальное название — «хароджоти гузар» (квартальные расходы) или «хароджоти хориджи» (посторонние расходы). Аксакал распоряжался этими средствами единолично, как собственньгми деньгами, и никому в них не отчитывался. Однако все знали, что такие средства у него есть, и он должен был тратить их на нужды квартальной общины. Из них он делал закупки по поручению той или иной семьи для похорон или семейных торжеств, часть их расходовал на пополнение необходимых для общественных пиршеств вещей, в особенности ложек и посуды. Вероятно, часть их шла на его личные нужды. Особого вознаграждения старшины квартала, как и их помощники, не получали. Их доходы от выборной должности складывались из случайных, но постоянно поступавших в их пользу подарков. Каждая жившая в квартале семья, устраивая торжество (той) или поминки (маърака), считала своим долгом выделить какую-то сумму аксакалу и его помощникам. Эти деньги назывались «оксакколона» («аксакальские»). Давали «по щедрости» (химматаш-ба), стараясь не уронить достоинства семьи слишком маленькой суммой. Конечно, от состоятельных членов общины аксакал получал гораздо болыпе, и это было для богачей одним из средств обеспечить себе его поддержку. По некоторым сведениям, аксакал в каждом случае сам определял косвенным образом размер «аксакальских» денег: он назначал, основываясь на состоятельности данной семьи, сколько следует заплатить имаму квартальной мечети, пойкору и фаррошу. Аксакалу же полагалось столько, сколько всем троим, вместе взятым. Кроме денег аксакал получал на семейных торжествах наравне с наиболее почетными гостями подарок в виде халата и, наблюдая за раздачей угощения на мужской половине, имел право отослать к себе домой одно блюдо плова в дополнение к тому, что получал он и женщины из его семьи в порядке угощения, наравне с другими гостями.
             Одной из важных обязанностей аксакала было распределение пищи во время пиршеств. Он стоял «над котлом» (да сари дег) и отвечал за то, чтобы приготовленного угощения хватило на всех. Хороший аксакал брал свою долю только после того, как были удовлетворены все гости. На женской половине ту же роль, что аксакал на мужской, выполняла кайвони, но ее задача была еще сложнее: помимо того что она также должна была раздать приготовленную пищу таким образом, чтобы хватило всем, сумев отложить одно блюдо себе и кое-что для ходими гузар, кайвони принимала от приходящих скатерти с завернутым в них приношением, точно запоминая, кто и что принес, чтобы приготовить ответный дар, не перепутав при этом ни скатерти, ни блюда, ни хозяйки скатерти, к тому же учтя ее отношения с хозяевами дома.
             Аксакал и кайвони должны были наблюдать за тем, чтобы вся жизнь квартала шла по заведенному исстари порядку, чтобы никто из членов квартальной общины не нарушал обычаев, не уклонялся от тех обязанностей, которые налагала на каждого принадлежность к общине. Если аксакал замечал на свадебном пиру того, кто пару раз не являлся на похороны, он не стеснялся сделать ему при всех замечание,— конечно, если это был человек, стоявший не особенно высоко на социальной лестнице и к тому же не старый.
             Ни аксакал на мужской половине дома, ни кайвони на женской совершенно не касались обрядовой стороны: их делом были организация пиршества и дележ угощения. Эта их функция при неразвитости других проявлений общественной жизни горожан приобретала в глазах последних такое значение, что многие информаторы прямо заявляли, что главным делом аксакала было участие организации тоев и поминок (туй, маърака, аъзо — оксаккол да хамун дахлдор). Такое понимание функций аксакала вытекало из того значения, которое имели обрядовые семейно-общественные пиршества в быту горожан-бухарцев, как и жителей других городов и селений Средней Азии.
             Если аксакал и в меньшей степени кайвони являлись важными персонами в квартале, то пойкор на мужской половине, а ходими гузар на женской были в полном смысле слова слугами всей общины. Они выполняли всевозможные поручения, помогали свойм трудом той семье, которая нуждалась в помощи. Ходими гузар ухаживала за больными, в случае надобности жила некоторое время в семье больного, особенно если было очевидно, что он вот-вот умрет. И ходими гузар, и пойкор первыми являлись в дом, который посетила смерть, так как их обязанностью было закрыть мертвому глаза и подвязать подбородок — этого не полагалось делать самим родственникам умершего.
             Являясь выборными, аксакал и его помощники могли быть смещены, если их деятельность вызывала недовольство у жителей квартала, особенно наиболее влиятельных. По свойственному народам Средней Азии, особенно горожанам, этикету, не допускавшему резкостей в обращении, это делалось в уклончивой форме, под предлогом плохого здоровья смещаемого или его обремененности собственными делами. Аксакала смещали чаще всего за злоупотребления: если он слишком много приписывал к расходам по похоронам, брал взятки с покупателей домовладений в его квартале или завел обыкновение, пользуясь суматохой во время тоев, при раздаче угощения под шумок отсылать к себе домой не одно блюдо плова, как полагалось по обычаю, а два-три. Заметив за аксакалом подобные проделки, люди начинали поговаривать: «Зачем нам такой жадный (букв. „голодный") аксакал? Пусть он убирается!» («Интухин оксакколи гушна да мо чи даркор? Дафъ шавад!»). Иногда сменяли аксакала за плохой характер. Так был смещен упомянутый выше Нурилло-оксаккол в квартале Кош-мадраса; он оказался слишком сварливым: одного пробирал за то, что не подметена улица перед домом, другого за то, что не туда брошен мусор. Эти постоянные замечания так надоели жителям квартала, что Нурилло недолго удержался на своем месте.
             Однако, так как все жители квартала хорошо знали друг друга и, выбирая аксакала и его помощников, могли заранее учесть слабости и особенности характера кандидатов, обычно выбирались люди, более или менее подходящие, которые оставались на своих местах подолгу. Большинство информаторов сообщало, что известные им аксакалы не сменялись по 10, а то и по 15 лет, нередко оставаясь на своей должности до самой смерти. Положение аксакала, так же как и его помощников, показывает, что мы имеем все основания расценивать их как лиц, осуществлявших самоуправление общины. Как бы ни были они зависимы от наиболее влиятельных жителей квартала, волю которых они нередко должны были выполнять, настоящим хозяином считалась община в целом, их выбиравшая и имевшая право их смещать. Административные функции аксакала вытекали из его роли главы общины: в качестве такового он представлял квартал и перед государственной властью. Он не располагал никакими средствами принуждения и должен был добиваться выполнения членами общины всех лежавших на них обязанностей, опираясь лишь на обычай, на свой авторитет как главы общины и на общественное мнение составлявшего ее коллектива.



  • Общественные связи между жителями
    различных частей позднефеодального города
    (межквартальные и внутригородские связи)

             В эпоху раннего средневековья жилые кварталы имели, по-видимому, еще большее значение в жизни города, Историки предполагают (правда, не имея подтверждающих фактов), что тогда в Средней Азии квартал и ремесленаая корпорация совпадали, так как все ремесленники одной специальности жили в одном квартале (19). Характеризуя положение ремесленников в феодальном городе, К. Маркс и Ф. Энгельс писали, что они представляют собой коллектив, «организованную общину»(20). Возможно, на Востоке цех во многих , случаях совпадал с квартальной общиной.
             Восточный город раннефеодальной эпохи «был лишен общих связей», в нем «не существовало достаточно прочных связей между различными кварталами, отделенными друг от друга стенами»
    (21) или же, как можно думать на основании изучения устройства кварталов в позднефеодальный период, задними стенами обращенных в разные стороны домовладений, выходящих на разные улицы и принадлежащих к разным кварталам.
             Сравнительно слабое развитие общегородских связей бы-ло свойственно и среднеазиатскому городу конца XIX--начала XX в., особенно городам ханств. Они все еще оставались в своих основных чертах феодальными. Связи горожан между собой носили сврйственный феодализму узкий характер землячеств, ремесленных корпораций, объединений торговцев по специализированным торговым рядам и квартальных общин. В результате развития феодального общества, даже в условиях застойного характера феодализма, дожив-шего вплоть до конца XIX в., среднеазиатский город был уже иным, и приведенную выше характеристику раннефеодального города можно отнести к городу последних этапов феодализма лишь отчасти. К концу XIX в. и, вероятно, уже в предшествовавший период сформировались более широкие связи между горожанами, частью совершенно новые, частью представлявшие собой модификацию прежних связей. Эти связи отражали более широкое развитие производства и торговли, сказывались в общественном быте и общественном сознании. Особо важное значение. для развития общегородских связей имели связи. в сфере производства, которое в городах феодальных было представлено в основном ремесленной промышленностью. Если в далеком прошлом ремесла, как и некоторые другие профессии, совпадали, вероятно, с кварталами и в силу этого ремесленные корпорации ограничивались рамками одного квартала, то при развитии ремесла многие промыслы и соответственно их корпорации вышли далеко за границы не только одного квартала, но и группы соседних кварталов. Высшую ступень развития ремесленной промыш-ленности и вместе с тем производственных связей в Бухаре конца XIX — начала XX в. представляли собой промыслы по выработке тканей, распавшиеся на множество специальностей. К началу XX в. они были распространены в более чем полусотне кварталов. Привычная для феодального ремесла форма производственных связей — объединение всех ремесленников одной специальности в единой корпорации — оказалась уже не в состоянии охватить всех ткачей Бухары. Их корпорация была вынуждена разделиться на четыре части (джариба)
    (22), сохраняя в то же время свое единство. Таким путем в среде ремесленников, вырабатывавших ткани, установились весьма широкие связи, практически в масштабе всего города и ближайших пригородов, населенных ткачами. Если ткачи теперь и не знали всех своих сотоварищей по ремеслу в лицо или по имени, то наиболее выдающиеся своим мастерством или размахом производства были хорошо известны всем ткачам. Особенности каждого предпринимателя — хозяина мастерской, как и каждого ткача, учитывались первым — при найме мастеров на работу, вторым — при поступлении в чужую мастерскую. Почти столь же широки были производственные связи ремесленников, вырабатывавших обувь. Разделившись по отраслям, в зависимости от вида производимой продукции, все они образовывали одну корпорацию, проживая в 32 кварталах. Во многих кварталах жили строители. Они были расселены тремя компактными группами, объединяясь в две корпорации — каменщиков и плотников, которые и в работе, и в быту были тесно связаны друг с другом(23).
             В Бухаре наблюдался целый ряд градаций в степени развития производствениых связей в зависимости от развития ремесла. Но, как правило, во всех ремеслах, за немногими исключениями, связи уже успели перерасти границы квартала, и это следует считать одним из признаков высокого развития феодального города.
             Такой была Бухара конца XIX — начала XX в., когда она уже начала переход к новой капиталистической формации, но не завершила его, как и вся Средняя Азия в целом. В силу этого производственные связи между горожанами осуществлялись в форме средневековых профессиональных корпораций, порожденных феодальным строем. Но теперь каждая корпорация в развитых промыслах охватывала более или менее тесными производственными связями значительные массы городского населения, жившего в разных районах города. Установление таких связей было одним из важнейших факторов в прогрессивном развитии города, а вместе с тем и в развитии общественного сознанйя. Отдельные примеры замыкания промысла в рамках одного квартала, наблюдавшиеся еще в Бухаре начала XX в., свидетель-Ствуют о том, какое отрицательное влияние оказывало это на культурный уровень и весь быт населения. В такой изоляции оказались жители квартала Буйробофон (на северо-восточной окраине города), которые являлись потомками пе-реселенных сюда в конце XVIII в. по приказу Шах-Мурада сельчан узбеков и частью туркмен с Амударьи. Переселенцы сохранили свой промысел — изготовление циновок из камыша и монополизировали его. Раныле этот промысел был, по-видимому, в руках местного населения, и рынок циновок находился в центре города, как явствует из документа XVI в
    (24). В конце XIX — начале XX в. все производство и вся торговля циновками были сосредоточены в квартале Буйробофон, получившем по этому промыслу свое название. Предки жителей квартала, придя в столичный город, принесли с собой сельские традиции, и, хотя с тех пор прошло более полутораста лет, ограничение производственных связей рамками квартала воспрепятствовало их ассимиляции с городским населением и освоению городской культуры, законсервировало в их быту сельский уклад, сельские нормы быта.
             Их квартал был одним из немногих районов города, где употреблялся узбекский язык, весь облик квартала и его жителей — их одежда, манера повязывать чалму — шел вразрез с обликом утонченных бухарцев, которых наблюдатель конца прошлого века назвал «парижанами Средней Азии»
    (25). Плетенщики циновок спустя столь долгий срок не утратили сельского вида, сельской непритязательности в одежде и в бытовых условиях.
             Не менее важно было установление общегородских связей в среде торговой прослойки жителей города. Как свидетельствуют исторические источники, в средние века все лавки, торговавшие одним видом товаров, размещались на базаре в одном ряду
    (26). К концу XIX в. между отдельными категориями торговцев Бухары имелись довольно существенные различия. В отличие от более ранних времен к началу XX в. одними и теми же товарами торговали в нескольких местах и торговцы одной специальности не всегда оказывались объединенными в единую корпорацию. Но крупные купцы (саудогар) независимо от того, каксюа была их торговая специальность, составляли одну организацию(27). По своей сущности она соответствовала купеческим гильдиям Западной Европы и России, где они также появились на поздних этапах феодализма и, конечно, тоже в результате установления более широких общественных и производственных связей, отразившихся и в торговле. И там их развитие было одним из важнейших показателей исторических и социальных сдвигов, установлеиия более общих, широких связей между торговцами. Таково же было значение корпорации купцов в Бухаре. Когда зародилась эта организация бухарского купечества — неизвестно, так как исторические источники о ней ничего не сообщают.
             Недостаточно изучен вопрос о внутригородских связях в сфере культуры. Имеющиеся весьма неполные данные говорят о том, что в Бухаре XIX в. существовало довольно широкое общение и на почве развития культуры. В какой-то мере были связаны между собой поэты, писатели разного направ-ления, в частности авторы исторических сочинений и хроник, а так'же просто любители поэзии и вообще люди с куль-турными запросами. Общение таких людей в Бухаре «онца прошлого века наиболее подробно обрисовано в мемуарах Садриддина Айни, который в юности сам был до известной степени вовлечен в эту среду. Он описывает собрания образованных людей того времени, любителей поэзии и умных разговоров, происходившие трижды в неделю в доме богато-го представителя культурных кругов Бухары — Шарифджона-махдума. По обычаю, для гостей готовилось угощение. Собравшиеся читали стихи, делились мнениями о происходивших в Бухаре того времени событиях, обсуждали характер и поведение известных в городе людей (в частности, долж-ностных лиц), критиковали установившиеся в ханстве порядки
    (28). Эти собрания, с их регулярностью, по форме были довольно близки к традиционным собраниям так называемых мужских союзов(29), которые были обычной и широко распространенной в Средней Азии формой проведения мужчинами досуга. С другой стороны, они напоминали пирушки, на которые хозяин приглашал определенный круг своих знакомых. Такие пирушки были очень распространены в Бухаре среди высших слоев населения. Но описанные Айни собрания у Шарифджона-махдума отличались от тех и других весьма существенными чертами: гости Шарифджона-махдума объединялись на основе близости духовных интересов и сравнительно высокого культурного уровня, иным было содержание бесед, отсутствовали обычные для традиционных мужских компаний развлечения. Характерным было также то, что в отличие от мужских союзов круг участников таких собраний отнюдь не ограничивался жителями одного квартала или части города, представителями одного сословия или социального слоя.
             Культурные круги бухарцев конца XIX — начала XX в., описанные Садриддином Айни, были еще целиком связаны с бытом и характерными чертами феодального общества. Мемуары Айни как нельзя лучше показывают, в каких неблагоприятных условиях развивались тогда культура и культурные связи. Нарисованные писателем характеры отличаются большими странностями. Это люди, которых изуродовала атмосфера столицы Бухарского ханства. И в Самарканде, по этнографическим материалам, собранным нами, в начале XX в. образовался довольно широкий круг культурных людей, известных своим согражданам как поэты, знатоки литературы. Все они так или иначе были связаны друг с другом, хотя и не всегда были лично чнакомы или близки. Естественно, что в тот период, особенно в Бухарском ханстве, эти связи охватывали сравнительно немногих; рядовые горожане вели жизнь, замкнутую в рамках жилого квартала или корпорации, их связи с обществом носили характер связей феодальных, хотя и более широких, чем на ранних этапах этой формации.
             Видимо, на каком-то этапе, пока неизвестном, но, возможно, достаточно раннем, общая для позднего феодализма тенденция к расширению общественных связей привела к сложению более широкого общения и в жизни пережиточных квартальных общин. Сохраняясь больше всего в области семейного быта, общинные связи начали перерастать рамки квартала. Прочные добрососедские отношения устанавливались между несколькими соседними кварталами. Их объединял обычай гостевания друг у друга по поводу семейных праздников. Это составляло основное содержание связей между жителями соседних кварталов. Поэтому в таджикоязычной Бухаре такие кварталы назывались «ошхур-у обхур» — «едящие и пьющие [вместе]», у таджиков Самарканда — «туй-хур». У узбеков, в частности в Ферганской долине, сушествовал имеющий тот же смысл термин «бир туйлаш».
             Число объединяемых этим обычаем кварталов бывало различно и устанавливалось в каждом отдельном случае прочной традицией. Так, например, в Бухаре «ошхур-у обхур» друг для друга были кварталы Гозиён, Чор харос, Заббиён, Махдуми Аъзам и Амон-бои. Так же были связаны кварталы Суфиён, Моркуш, Мирджон-кельды и Косагарон, как и Мехтар Шафеъ, Арабон и Эшони пир. Различия в числе объединившихся кварталов и прочность этой, видимо, издавна сложившейся традиции позволяют предположить, что в такие группы объединялись кварталы, составлявшие некогда один квартал, который в ходе своего развития и роста населения расчленился на несколько отдельных кварталов. Как показывают сообщения пожилых людей, одной из главных причин такого членения была обременительность обычая приглашать на семейные пиры всех жителей своего квартала. Хотя между кварталами, составлявшими группу «едящих и пьющих вместе», также сохранялся обычай взаимных угощений, но он принимал менее обременительную форму. Из соседних кварталов приходили только мужчины, чаще всего десять человек; лишь в редких случаях, желая придать своему празднику больше блеска, из чужих кварталов приглашали большее число гостей. Если приглашение на семейный праздник жителей своего квартала было обязательно для каждой празднующей семьи, то гостей из соседних кварталов могли приглашать не все семьи, а лишь очень состоятельные, занимающие высокое общественное положение. Когда вопрос об организации семейного празднества, в частности о приглашении гостей из соседних кварталов, обсуждался на предшествовавшем этому событию совещании (маслахат), старшина квартала обычно сам определял, исходя из общественного положения устроителя празднества, от скольких кварталов ему следует пригласить гостей. Если хозяин пира был человеком богатым, аксакал прямо указывал: «Вы пригласите семь (или десять) кварталов», менее состоятельным он говорил: «Вы пригласите только наших „пьющих и едящих"» («Шумо хаф гузара мегуйед, шумо дах гузара мегуйед, шумо обхур-у ошхурамоя мегуйед»).
             Описанное нами расширение бытовых связей и выход их за пределы квартала успели распространиться лишь на муж-чин. Мир женской части общин почти полностью ограничивался своим кварталом. Женщину за пределы квартала выводили лишь родственные связи: она посещала своих род-ных, живших в других кварталах, да и то редко — главным образом при каких-нибудь чрезвычайных событиях в их семьях.
             Нам неизвестно, что еще, кроме совместных пиршеств, связывало между собой кварталы, входящие в коллектив «ошхур-у обхур», в Бухаре, где, как уже говорилось, жителей квартала не объединяли общественные работы, производимые общими силами, как и забота о водоснабжении квартала или несколышх соседних кварталов. Возможно, в других городах, не столичных, не обладавших привилегиями, последнее обстоятельство имело большее значение, хотя и в Самарканде, например, сообщения пожилых людей в первую очередь говорят об объединяющей роли общественных пиршеств.
             Особой формой межквартальных или даже общегородских связей были связи, вызванные к жизни пережитком весьма архаического обычая традиционного соперничества между жителями отдельных частей городов и крупных селений, Коренясь в дуальной организации первобытного общества (С. П. Толстов)
    (30), этот древний обычай сохранялся в условиях классового общества вплоть до капитализма. В городах Средней Азии он не исчез до начала XX в. и мог быть изу-чен по этнографическим данным(31). Соперничество было связано с отмеченным выше древним, но ие изжитым и в начале XX в. делением городов на две — четыре части (даха, кытъа), население которых чаще всего образовывало соперничающие группы. В некоторых случаях в качестве противников противостояли жители двух или нескольких соседних кварталов, и это ограничение, видимо, надо рассматривать как результат деформации старого обычая под влиянием роста городов и их населения, увеличение численности которого сделало невозможным прежние формы общения. Но в более. малолюдных городах сохранялись старые порядки, при которых соперничали жители не кварталов, а частей города. Так, в Шахрисябзе, где сохранилось более архаическое деление города на две части, они вставали друг против друга как два противника.
             В городах, где это древнее деление города исчезло, пере-крытое более поздним членением, традиция соперничества перешла на выделившиеся в ходе развития города более старые и более молодые районы. К таким городам относилась и Бухара. Там традиционно выделялись жители четырех районов, последовательно, в разное время вошедших в со-став города: шахристанцы, регистанцы, калабадцы и джуйбарцы
    (32). Обычай соперничества был широко распространен в городах дореволюционной Средней Азии. Он отмечен не только в Бухаре, но также и в Карши, Пскенте, Ташкенте, Самарканде, Ходженте (ныне Ленинабад) и др. .О глубокой традиционности этого обычая среди таджикского и узбек-ского (сартовского) населения говорит его существование в далеком прошлом, засвидетельствованное письменными ис-точниками в Фергане и городе Куча (VI в.), в Гургане, Ни-шапуре, Мерве, Самарканде, Балхе (X в.) (33).
             Постоянное соревнование, соперничество порождало так называемые «жестокие обычаи», проявлялось в драках и побоищах, напоминавших русские кулачные бои и имевших тот же генезис. Такие драки назывались «дук», «дукбози»
    (34). Состязания между представителями соперничавших групп из разных частей города принимали в Бухаре весьма своеобразные формы. По сообщению бухарского ювелира Касима Миракова (род. в 1875 г.), лично наблюдавшего, как они происходили, состязания устраивались весной за городскими воротами, куда собирались представители соперничавших групп. Сперва на круг выпускали бойцовых птиц — перепелов или петухов, потом баранов (тагаль). После этого, все больше входя в азарт и ожесточаясь, переходили к состязаниям между людьми. Сначала борьба имела характер единоборства, сходились один на один (тан ба тан) посреди круга, образованного зрителями из обеих партий. В Бухаре драка носила очень своеобразный характер: договорившись, кому начинать, противники по очереди то наносили удары, то принимали их. Тот, кому предстояло принять удары, вставал поустойчивее, ухватившись обеими руками за ворот своего халата или рубахи. Противник, соблюдая известные правила, наносил ему удары, не встречая никакого сопротивления. Задача заключалась в том, чтобы устоять на ногах, проявить нечувствительность к боли, не попросить пощады; иногда уговаривались о числе ударов, иногда же каждый из противников бил до тех пор, пока был в силах. Когда бьющий наконец останавливался, принимавший удары спрашивал его, не нарушая правил вежливости: «Вы кончили?» («шудед-ми?») — и начинал бить в свою очередь. Первую пару сменяла вторая, вторую — третья. Постепенно в сражение вовлекались и другие члены обеих партий.
             В других местах (Карши), видимо, единоборства не было — бой сразу принимал массовый характер и велся с таким ожесточением, что иногда приходилось вмешиваться властям и посылать наукеров бека для усмирения драчунов. Если при драке оказывался убитый, противная партия давала выкуп за кровь (хун) и все ее члены принимали участие в его уплате.
             Драки регулировались общепринятыми правилами. Дрались кулаками .(муштзани), ладонью открытой руки (торсаки), ногами (кокмазани или лингазани), коленями (зонузани) и головами (каллазани)
    (35). Выдержать подобное испытание было, конечно, нелегко; для этого была необходима специальная тренировка. Наш информатор, Усто Касим, знавал человека, который ежедневно тренировался, ударяясь лбом о столб, поддерживавший крышу веранды в его доме. Садриддин Айни пишет, что хорошо натренированные участники таких состязаний, желая показать свое мастерство в бое головами, на празднествах разбивали, о свою голову глиняные чаши, блюда, даже кувшины, выражая таким образом свой восторг от танца или песни (36). Наряду с состязаниями, происходившими регулярно в определенное время года, в единоборство иногда вступали по какому-нибудь особому поводу отдельные лица. Любопытно отметить, что некоторые детали соревнований, описанных древними источниками, имеют черты близкого сходства с наблюдавшимися еще в начале XX в. В древней Фергане, так же как и в Бухаре начала XX в., сначала происходило единоборство; соперничавшие партии выбирали по одному представителю, которые сражадись друг с другом, получая моральную поддержку от своей партии. В древней Куче, так же как в Бухаре, драке предшествовали бои животных, выставленных разными партиями. Как в древности, так и в начале XX в. соревнования устраивались весной (в древности их приурочивали к празднованию Нового года). Весьма любопытное объяснение дают соревнованиям древние авторы: по исходу боев судили об урожае предстоящего года. Это позволяет установить связь «жестоких обычаев» с магией плодородия, стремлением помочь творческим силам природы напряжением сил и проявлением мощи человеком. Эта сторона идеи, лежавшей в основе обычая, до сих пор не отмечалась; в частности, она не была указана С. П. Толстовым, проанализировавшим подобные обычаи в древней Средней и Передней Азии.
             Отлившись в глубоко традиционные, хотя, конечно, не неизменные, формы и сохранившись до самого конца существования в Средней Азии феодальной формации, обычай соперничества был явлением весьма своеобразным и противоречивым по своему влиянию на жизнь народа; он одновременно разъединял и объединял соперничающих. Состязания на почве постоянного соперничества и драк вели к возникновению вражды и неприязни между жителями одного населенного пункта, и эта вражда была столь же традиционна, как и сам обычай соперничества. На эту сторону вопроса указал еще Макдиси (X в.), который отметил, что «в Мавераннахре мало городов, в которых нет распри»
    (37). Та же черта харак-теризовала и быт городов Средней Азии конца XIX — начала XX в. Традиционная распря, конечно, оставляла на всем быте горожан резкий отпечаток, постоянно противопоставляя друг другу жителей разных частей города. Это отмечали все наши информаторы, особенно по городу Карши, где обычай соперничества прочно сохранялся еще в предреволюционные годы(38).
             Но необходимо отметить одну очень важную черту обычая соперничества: оно проявлялось только между частями единого целого — населенного пункта, жители которого были объединены историческими, экономическими и культурными связями, участием в общей жизни, вызывавшим необходимость постоянного общения. Несмотря на порождавшуюся этим обычаем традиционную вражду, соперничество отнюдь не вело к разрыву общественных связей. Оно было одним из проявлений единства населения, своеобразной формой общественных связей, а не их разрушением. В силу диалектического противоречия сама вражда между различными группами тесно связанного между собой населения подогре-вала и оживляла взаимоотношения между жителями разных частей города, постоянно сталкивала их между собой. Жите-лям одной части города были хорошо известны имена, характеры и вся жизнь наиболее выдающихся или, наоборот, приобретших худую славу бойцов из другой части.
             Все описанные традиционные проявления общественных связей между жителями различных частей города бытовали лишь в среде демократических слоев горожан. Господствовавшие классы стояли от этого в стороне. Это особенно резко проявилось на примере Карши, где центр города, обнесен-ный стеной, выделился как резиденция правителя и район проживания знати и богатого купечества, в то время как при-городы, сохраняя в полной мере характерные черты средневековых рабадов, были населены ремесленниками и земледельцами. Именно в их среде и жили традиции соперничества, от которого оставались в стороне жители центральной части города.
             В Бухаре, где не было такого резкого территориального членения города, где не выделялись части, заселенные богачами и знатью, как и районы обитания бедноты или трудового люда, демократический характер описываемых отношений проявлялся в составе участников соревнований, выходивших главным образом из среды ремесленников.
             Порожденный глубокой древностъю обычай соперничества не утратил в жизни феодального общества практического значения, что, видимо, и способствовало его длительному сохранению. Этот обычай формировал в народном характере такие черты, давал людям из народа такие навыки, кото-рые были исторически необходимы. Одним из результатов' бытования этого обычая в среде народных масс было раз-витие патриотизма, правда, очень узкого, направляемого даже не на весь город, а лишь на свою часть или на свой квартал, но патриотизма очень живого и горячего. Состязания вырабатывали в народе боевые качества, дававшие необходимую в борьбе с постоянными напастями стойкость, без ко-торой невозможно было бы противостоять жизненным испытаниям и бороться с нападавшим нередко на город внешним врагом.
             Вероятно, именно на традициях соперничества воспитывались смелость и мужество, не раз проявленные на-родными массами в тяжелую минуту. Известно, что в XIV в.. как и столетием позже, Самарканд от нападения монголов спасли не феодалы со своим обученным войском, а сами горожане. Ремесленники и крестьяне из пригородных селений сумели отразить наступление врагов, в частности «стоты-сячной армии» хорасанского правителя Абулькасима Бабура, и нанести ему поражение
    (39). В тех «пеших воинах», смелость и изобретательность которых приводили в замешательство феодальную конницу Бабура, мы с полным основанием можем видеть представителей народа, взявшего в свои руки оборону города; ведь известно, что феодальное войско в Средней Азии состояло из всадников. Простой народ не обучался военному делу, которое считалось привилегией и исконным занятием военно-служилого сословия и феодалов. Поэтому вряд ли люди из народа могли бы выступать как значительная военная сила, если бы в этой среде не было условий для приобретения определенных навыков и боевого духа. Весь строй феодального общества самыми жестокими мерами воспитывал народные массы в покорности и смирении, а их боевые качества принципиально отрицались и, во всяком случае, не поддерживались. «Средневековые феодалы считали участие народных масс в войнах нежелательным»(40). При таком положении не было условий для выработки в народном характере боевых качеств. Однако в пе-риод феодализма, с еш постоянными войнами и нашествия-ми, не раз возникала такая ситуация, когда простой народ должен был подниматься на самозащиту и отстаивать свою независимость. Вероятно, именно эта жизненная необходимость являлась причиной сохранения глубоко пережиточного института соперничества, породившего «городских удальцов» и традиции «мужских союзов». В этих своеобразных организациях складывались нужные для борьбы с врагами навыки и приемы, воспитывались стойкость и воинственный дух, которые в мирное время проявлялись в драках, соперничестве и жестоких забавах.
             Мужские союзы сравнительно хорошо изучены, и здесь нет надо'бности на них специально останавливаться. Но в Бухаре (а можно думать, что и в других городах) существовал еще один институт, который, по существу, играл ту же роль. Мы имеем в виду связанную до некоторой степени с соперничеством организацию так называемых удальцов (олуфта). Эта организация до сих пор была отражена только в мемуарах Садриддина Айни, который довольно подробно описал ее, заметив, что к началу XX в. этот обычай уже вышел из народной практики
    (41). Поэтому изучение его в наше время чрезвычайно трудно, так как единственным источником может быть этнографический материал — воспоминания пожилых людей, а найти среди них людей, могущих рассказать о годах, лежащих за пределами начала -XX в., уже почти невозможно. Членов организации «удальцов», которую цементировали неписаные, но строгие правила, объединяло в своеобразное товарищество понятие о чести, требование бесстрашия, мужества и удальства, верности в дружбе и непреклонности в ненависти, твердого соблюдения данного слова, если оно подтверждено клятвой. Соблюдение клятвы считалось настолько обязательным, что нарушение ее влекло за собой изгнание из среды «удальцов» и за таким человеком навсегда утверждалась худая слава «немужчины». Если кто-либо наносил «удальцу» оскорбление, тот должен был тем или иным путем — обычно в единоборстве — получить удовлетворение. Если же оскорбленный не находил в себе мужества и оставлял обидчика безнаказанным, он также изгонялся из организации.
             Члены организации разделялись на три категории (или три ступени), которые связывались с возрастом, а главное — с предоставлением доказательств своей зрелости и мужества. Чтобы перейти в мнении товарищей (иного критерия не было) на следующую, более высокую ступень, надо было показать себя в деле (корномахо нишон додан): проявить храбрость, овладеть всеми традиционными приемами боя, применяемыми в состязаниях, выработать в себе боевые качества и приобрести в этом деле опыт.
             Требования, предъявляемые к каждой ступени, относились и к внутреннему, и к внешнему облику членов организации. Внутренняя сторона выражалась во все большем овладении боевыми приемами и моральном росте, внешний облик определялся и манерой держать себя, и установившимся стилем одежды.
             Молодые юноши, по большей части ученики ремесленных мастерских, составляли среди «удальцов» первую ступень. Они назывались «нимтаёр» — «полузрелыми» (букв. «полуготовыми»). Отличительными чертами их костюма были рубахи с закрытым воротом, кожаные калоши на высоких каблуках, надетые на босу ногу, и коротко отпущенный конец («мышиный хвост») навитой очень плотно чалмы. К поясу из свернутого углом платка они подвешивали пару небольших ножей в ножнах.
             Когда «полузрелые» постигали все приемы боя и доказывали на практике свою силу и ловкость, им давалось звание «таёр» — «зрелых» (букв. «готовых»). Это была вторая ступень. «Зрелые» ходили в сапогах на высоких подборах, подпоясывались кушаком в виде длинного куска ткани и носили у пояса большой полуаршинный нож. Они одевались в легкие халаты без рубахи, носимые всегда нараспашку, чалму навертывали плотно, придавая ей плоскую форму, по фасону, который назывался в Бухаре «карзиночным». Конец чалмы выпускался более длинный, чем у «полузрелых». На самой высокой ступени находился «молодец из молодцов», или «муж мужей» (марди мардон). Это звание мог носить только один человек. Он признавался главой всех удальцов своего времени. Его одежда отличалась подчеркнутой простотой: на босых ногах были надеты остроносые калоши из грубой замши без каблуков, на голове — маленькая чалма с длинным спущенным на спину концом, как носят афганцы. И зиму, и лето он ходил в одном бумажном халате, который был у шеи скреплен завязками. Поясом служил дешевенький платок, на котором висел ножичек для очинки камышовых перьев — другого оружия «молодец из молодцов» не носил. Когда «молодец из молодцов» умирал или его лишали этого звания за какой-нибудь проступок, на его место выбирали другого из числа «зрелых». Звание «молодца из молодцов» мог оспаривать любой из «зрелых», если он чувствовал себя к этому подготовленным. В таком случае новый претендент вызывал «молодца из молодцов» на поединок и вопрос решался исходом драки. Будучи побежденным, «зрелый» навсегда изгонялся из среды «удальцов», так как считалось, что, вызвав на поединок их главу без достаточной подготовленности, он позволил себе недопустимую дерзость, оскорбительную как для «молодца из молодцов», так: и для всей организации. ,
             Поведение «удальцов» и в своей среде, и в обществе определялось неписаным каноном. Они должны были держать себя скромно, но с достоинством, быть находчивыми в ответах, чтобы всегда уметь отразить метким словом насмешку или недостаточно уважительное отношение к себе или к своим товарищам. Между собой они должны были поддерживать дружбу и единство, защищать более слабых. Айни считал, что «удальцы» играли в жизни бухарцев положительную роль: они защищали тех, кого кто-то обижал, безжалостно расправлялись с хулиганствующими элементами. Их авторитет, особенно «мужа мужей», был настолько высок, что было достаточно пройтись вместе с ним по улице, чтобы никто не осмелился обидеть того, кому покровительствует известный в городе уважаемый «удалец».
             Институт «удальцов», несомненно, имел глубокие исторические корни. Их можно было связать со средневековыми аййарами, которые имелись и в Бухаре (это доказывает упоминание «башни Аййаров» в источнике XV в. «Книге Мулло-зода»). Однако в исторической литературе до недавнего времени не было данных, которые позволили бы сделать это с достаточным основанием. Эту возможность дало исследование О. Г. Большакова, собравшего и связавшего воедино разрозненные сведения об аййарах, имевшиеся в письменных источниках
    (42). В научный оборот поступили факты, которые позволяют сопоставитъ описанных выше бухарских «удальцов» со средневековыми аййарами. Между ними обнаруживается несомненное и очень близкое сходство. Сходен их моральный кодекс, понятие о чести, которую надо защищать любой ценой; общей чертой является наличие главы организации — «раиса молодцов» у аййаров и «молодца из молодцов» у «удальцов». Аналогии между бытом и обликом тех и других бросаются в глаза. Но аййары и «удальцы» были разделены хронологически почти пятью столетиями, и, конечно, этого нельзя не учитывать. Вероятно, больше всего изменилась роль «удальцов» в жизни общества. Судя по имеющимся далеко не полным данным, удальцы не принимали такого участия в политической жизни города, как в свое время аййары. Но и тем и другим была свойственна одна важная черта: эта организация сложилась в среде трудового населения городов, в частности среди ремесленников.
             Этнографический источник позволил более полно и конкретно: изучить организацию «удальцов» (хотя эта полнота весьма относительна), и потому сведения о ней, касающиеся гораздо более позднего периода, несомненно, представляют большой интерес для лучшего понимания жизни и бытового уклада средневекового города. Такое своеобразное явление, как организация «удальцов» в Бухаре конца XIX — начала XX в., в свою очередь, становится более понятным в своих корнях после того, как в исследовании О. Г. Большакова вырисовались с достаточной конкретностью средневековые аййары. Устанавливается факт исторической преемственности, хотя пока корни этого сложного явления еще не вполне ясны.
             Моральный кодекс и некоторые обычаи «удальцов» (защита чести, своеобразные турниры, испытания смелости и силы) позволяют сравнить их со средневековыми рыцарями Европы. Но существовало между ними и коренное, принципиальное различие. Почвой, на которой выросла организация «удальцов», были не высшие классы, не аристократия, как у рыцарства Западной Европы, а демократическая среда ремесленииков. Ярким выражением этого демократизма было отрицательное отношение бухарских «удальцов» к немногим представителям привилегированных классов, примкнувшим к этой организации. С. Айни сообщает, что после смерти последнего «молодца из молодцов» было несколько претендентов на это звание, из которых только один соответствовал ему по своим личным качествам. Однако «удальцы» воспротивились его избранию, мотивируя это тем, что он «родом из ходжей и знати», почему и не может быть их главой.
             В последний период существования Бухарского ханства организация «удальцов» начала разрушаться и терять свои высокие «рыцарские» традиции. С. Айни связывает это с распространением в Бухаре пьянства, вызванного, по его представленшо, открытой продажей там спиртного, что раньше строго воспрещалось (хртя, как известно, втайне и существовало). В действительности упадок института «удальцов» был порожден разложением феодализма, что и приводило к деформации или исчезновению выросших на его почве обычаев и бытового уклада.
             Проведенное нами исследование быта квартальных общин и различных форм межквартальных и более широких, внутригородских связей показывает, что жилой квартал Бухары до конца феодального периода сохранял свое значение основной единицы членения города, как и свой традиционный быт, в котором черты общины переплетались с отношениями, порожденными классовым строем общества. Внутри квартала замыкалась до известной степени жизнь горожан: здесь сложились условия, поддерживавшие пережиточный общинный уклад, способствовавшие сохранению его в народном быту до самых поздних этапов истории феодального общества. Но наряду с ограниченностью быта горожан рамками квартальных общин развитие фердального города вызвало появление целого ряда взаимосвязей, которые соединяли друг с другом соседние кварталы, объединяли живших в разных кварталах горожан на почве общей пррфессии. Они же породили своеобразные формы общения городской молодежи из плебса — состязания, а также организации «удальцов». Все эти формы общения горожан, прослеженные нами на примере Бухары, сложились в далеком прошлом, иногда ведут свои истоки из древнего, доклассового общества, как это можно положительно утверждать в отношении пережитков общины. Другие формы общественных связей, такие, как объединение ремесленников в профессиональные корпорации, были вызваны к жизни условиями феодального общества.
             Вплоть до конца феодальной формации город оставался в значительной степени «социально-раздробленным», «лишенным общих связей»
    (43), и вскрытый настоящим исследованием замкнутый быт квартальных общин дополнил эту характеристику. Но наряду с тем обнаружились и общественные связи, в какой-то степени преодолевавшие эту замкнутость. Следует думать, что они появились и все больше расширялись, вовлекая в общение всё более широкие круги населения, по мере развития феодального города. Особенно ясно обнаруживается это в жизни профессиональных корпораций. Совпадая, вероятно, в прошлом с границами квартала и сохраняя эти рамки в слаборазвитых ремеслах, корпорации ремесленников начинали все более расширяться по мере развития того или иного промысла, охватывая то несколько соседних кварталов, то целые районы города, где в ходе развития промышленности сложились самостоятельные центры промысла. Как мы видели, в условиях наиболее развитого ткацкого промысла единая профессиональная кор-порация связала между собой постоянными связями населе-ние четырех отдалеиных территориально друг от друга районов города л пригородов. Широта этих общественных связей, не свойственная выработанным феодализмом формам организации, вызвала новое явление в жизни ремесленников— членение ремесленной корпорации на несколько частей по территориальному признаку.
             Для изучаемого периода — периода зарождения внутри феодального общества новых капиталистических отношений — характерным оставалоеь все же сохранение в быту горожан замкнутых традиционных форм общественного быта, сложившихся под влиянием закономерностей феодальной формации. Это еще раз подтверждает сделанный на основе анализа других сторон жизни горожан-бухарцев вывод о том, что вплоть до Октябрьской револющш Бухара оставалась в своей основе городом феодальным.





    ПРИМЕЧАНИЯ1 Разделяющую роль в старом среднеазиатском городе играли лишь некоторые уличные магистрали, по сторонам которых располагались торговые ряды. Примером такой разделяющей улицы в Бухаре был проспект Хыёбон, известный под этим названием с XVI в. Проходя в меридиональном направлении, он отделял от остального города ту его часть, которая называлась Джуйбар и была включена в городскую черту при перестройке городской стены во второй половине XVI в. По-видимому, проспект Хыёбон прошел по линии этой старой стены.

    2 Такое устройство жилых кварталов делает весьма затруднительным определение границ и нанесение их на план; это возможно лишь при фиксации каждого домовладения в отдельности. Это было выполнено по Шахрисябзу, уникальный план которого благодаря любезности инженера А. В. Земляницына был опубликован в квиге О. А. Сухаревой «К истории городов Бухарского ханства».

    В. В. Бартольд, Сочинения, т. VI, М„ 1966, стр. 157. г

    Петрушевский, Городская знать в государстве Хулагуидов стр. 87; Вл. Гордлевский, Государство Сельджукидов Малой Азии, М.-Л., 1941, стр.125

    Н а р ш а х и, История Бухары, текст, стр. 52; пер., стр. 69.

    6 О различном происхождении и положении форсов в Бухаре см.: О. А. С у х а р е в а, Бухара..., стр. 158—159.

    7 Там же, стр. 134, 146.

    8М. Е. Массон и Г. А. Пугаченкова, Шахрисябз при Тимуре и Улугбеке, стр. 33 (схематический план Шахрисябза).

    . О. А. С у х а р е в а, К истории городов Бухарского ханства, стр. 135 ''° (схематический план).

    10 Это право было еще более живучим в Ташкенте, где жители квартала владели сообща не только территорией квартала, но и участками пахотной земли за городом. Жалобы жителей кварталов на захват этой земли отдельными лицами или прошения о выделе участка общественной земли в частную собственность встречаются в отдельных архивных документах дореволюционного времени (Государственный архив УзССР, ф. И-36, оп. 1, д. 1913, лл. 14—16). См.: М. Рузиева, О занятии земледелием жителей города Ташкента (конец XIX — начало XX в.),— сб. «Из истории культуры народов Узбекистана», Ташкент, 1965, стр. 75—76. Факт наличия в Ташкенте у жителей кварталов общинных земель отмечен также историком Ф. Азадаевым в его работе «Ташкент во второй половине XIX в.» (Ташкент, 1959, стр. 178, 180).

    11 См.: О. А. Сухарева, Бухара..., стр. 27—29. Схематический план водной системы города Бухары опубликован в статье: Л. М. И с а е в, ришта и ее ликвидация в Узбекистане,— «Труды узбекистанского Института малярии и медицинской паразитологии», т. II, Самарканд, 1956

    . См.: О. А. С у х а р ев а, Бухара..., стр. 317, 320.

    13 М. Андреев, Поездка летом 1928 г. в Касанский район (север ганы),— «Известия Общества для изучения Таджикистана и иранских «ар'одностей за его пределами», т. I, Ташкент, 1929, стр. 118—119; «Таджики Каратегина и Дарваза», вып. I, Душанбе, 1966, стр. 40 и др.; А. К и с л я к о в, Следы первобытного коммунизма у горных таджиков Вахно-Боло, М.—Л„ 1936, стр. 116—118.

    14 По полевым материалам этнографа А. Давыдова, в Ходженте (современный Ленинабад) раньше широко практиковалось совершение жителями квартала полных омовений в общественных помещениях при мечетях.

    15 «История Узбекской ССР», т. I, Ташкент, 1967, стр. 652.

    Улиш, Улуш (доля), см.: Л. 3. Будагов, Сравнительный словарь турецко-татарских наречий, т. I, СПб., 1869, стр. 151.

    17 Этот мотив содержится в романе Садриддина Айни «Дохунда» (М., 1956), где дореволюционная народная жизнь изображена с этнографической точностью.

    18 О роли «кайвони» и о самом термине см.: Е. М. П е щ е р е в а, О ремесленных организациях Средней Азии,— «Краткие сообщения ИЭ АН СССР», вып. XXXIII, М.—Л., 1960, стр. 44.

    19 По словам А. Ю. Якубовского, «в этом нас убеждают указания нсточников на наличие квартальных шейхов (глав кварталов) в ряде городов того времени» («История народов Узбекистана», т. I, Ташкент, 1950, стр. 245).

    20 К. Маркс и Ф. Энгельс, Немецкая идеология, т. I,— К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 3, стр. 51.

    21 Й. П. П е т р у ш е в с к ий, Городская знать в. государстве Хулагуидов, стр. 88.

    22 Термин «джариб», употребленный информатором, не имеет в виду те 12 «микрорайонов» — джарибов, на которые делился город.

    23 Подробнее о расселении ремесленников и о их производственных связях см.: О. А. С у х а р е в а, Позднефеодальный город..., стр. 22, 30, 31—38, 84—99, 101 — 107 и др.

    24 «Из архива шейхов Джуйбари», М.—Л., 1938, стр. 41.

    25 «Дервишизм в Туркестане»,— газ. «Туркестанские ведомости», 1898, № 56.

    26 О том, что каждое ремесло размещалось на отдельной улице, в отношении Самарканда сообщал кастильский посол Клавихо (Р. Г. д е Клавихо, Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403— 1406 гг.,— «Сборник отделения русского языка и словесности Академии наук», т. 28, СПб., 1881, стр. 283). Таков же был порядок и в городах Малой Азии, где, по сообщению Ибн Баттуты, на рынках «каждый цех занимал отдельное место» и «всюду цехи и профессиональные группы жили отдельно друг от друга» (Ибн Баттута, II, 281,— дит. по: В л. Г о р д л е в с к и й, Государство Сельджукидов Малой Азии, стр. 126).

    27 Об организациях торговцев подробнее см.: О. А. С у х а р е в а, Бухара..., стр. 257—260. 283.

    28Садриддин А й н и, Воспоминания, М.—Л., 1960, стр. 383 и Далее.

    29 См.: М. Ф. Г а в р и л о в, Остатки ясы и юсуна у узбеков, Ташкент, 1929; Г. П. С н е с а р е в, Традиция мужских союзов в ее позднейшем варианте у народов Средней Азии,— «Материалы Хорезмской экспедиции», вып. 7, М., 1963 (там же литература вопроса).

    30 С. П. Т о л с т о в, Древний Хорезм, стр. 283—284.

    31 О. А. Сухарева, Традиционное соперничество..., стр. 121 —129.

    32 Там же, стр. 124.

    33 Сведения об этом обычае, имеющиеся в письменных средневековых источниках, были подобраны С. П. Толстовым в его работе «Древний Хорезм», стр. 283—284.

    34 Этимология термина неясна. Вероятно, он происходит от тюркского «дукмок» — «бить, колоть» (дукиш — «драка»). См.: Л. 3. Б у д а г о в, Сравнительный словарь турецко-татарских наречий, т. I, стр. 572.

    35 С. А й н и, Воспоминания, стр. 489—491.

    36 Там же, стр. 482 (перевод этого места не совсем верен). С.м.: С. А й н и, ЁДДОШТХО, III, Сталинобод, 1950, стр. 139.

    37 М а к д и с и, ВОА, III, стр. 336,— цит. по: «Материалы по истории туркмен и Туркмении», т. I, М.—Л., 1939, стр. 205.

    38 О. А. С у х а р е в а, Традиционное соперничество..., стр, 127—128.

    39 О. Д. Чех.ович, Оборона Самарканда в 1454 г.,— «Изв. АН УзССР. Серия общественных наук», 1960, № 4, стр. 43.

    40 Там же.

    41 С. А й н и, Воспоминания, стр. 481 и далее; С. А й н й, ЁДДОШТХО, III стр. 139 и далее.

    42 А. М. Б е л е н и ц к и й, И. Б. Б е н т о в и ч, О. Г. Б о л ь ш а к о в, Средневековый город Средней Азии, Л., 1973, стр. 341—346.

    43 И. П. Петрушевский, Городская знать в государстве Хулагуидов, стр. 88.
 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 24 марта, пятница
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000028 секунд
Сегодня 24 марта, пятница
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх