logo
buhara
 

История

Бухара | Петербург | Запад | Центр-Азия |


Почти все статьи заимствованы из уникального издания "История Востока". Это итог многолетнего труда большого коллектива отечественных востоковедов. В его создании принимали участие научные сотрудники Института востоковедения РАН, Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН, Института всеобщей истории РАН, Института отечественной истории РАН, Института Африки РАН, профессора и преподаватели МГУ им. М.В. Ломоносова и ряда других высших учебных заведений и научных центров.

  • К постановке проблем этногенеза С.А.Токарев

    Проблемы этногенеза - происхождения отдельных народов - принадлежат к числу самых интересных, но и самых сложных проблем этнографии.
    Огромная работа, проделанная советскими исследователями за последние годы по вопросам этногенеза как народов нашей страны, так отчасти и зарубежных, - позволяет, думается нам, подвести некоторые итоги и на основе их поставить некоторые общие вопросы.

    1

    Как ставилась проблема происхождения народов в прошлом? Если попытаться свести к основным принципам различные способы решения подобных вопросов у старых авторов - античных, средневековых, буржуазных, то можно установить здесь три главных метода: а) "генеалогический" принцип, б) отыскание "предков" и в) идея "прародины".

    Первый из этих трех "методов" (если его можно так назвать) является наиболее примитивным и еще в полном смысле донаучным. Происхождение определенного народа разъясняется путем возведения его генеалогии к легендарному родоначальнику. Этот прием можно найти у некоторых античных авторов. В раннесредневековой литературе, проникнутой библейскими представлениями, тоже встречается подобная трактовка этногонической проблемы. В литературе нового времени эта наивная точка зрения совершенно исчезает.

    Более наукообразный вид имеет второй способ постановки проблемы происхождения данного народа: попытки отождествить его с тем или иным древним народом, иначе говоря, - поиски "предков". Так поступали, например, со славянами. В XVI-XVIII вв. имела широкое хождение идея о том, что славяне являются потомками древних сарматов (Мартин Кромер); другие считали их вандалами (Альберт Кранц), гетами, фракийцами, иллирийцами и пр. Против таких теорий приходилось бороться еще Добровскому и Шафарику. В наши дни как курьез вспоминается, что американских индейцев некоторые считали остатками пропавших десяти колен израилевых, - а ведь в это серьезно верили; Лафито же считал их потомками древних греков и римлян. Когда в Европе появились цыгане, ученый мир Европы терялся в догадках о их происхождении и высказывались предположения, что цыгане - потомки или древних египтян, или "сигиннов", упоминаемых Геродотом, или легендарных атлантов т.д. В отличие от генеалогической точки зрения, эту "теорию предков" отнюдь нельзя сбрасывать со счетов. Прежде всего, ведь и в новой литературе далеко не редкость подобное решение этногонической проблемы. Так, хорошо известны утверждения, что современные осетины суть потомки древних аланов, черкесы - потомки зихов, якуты - не то саков, не то гуннов, или курыканов, уйгуров и пр., мордва - потомки буртасов, коми-зыряне или коми-пермяки - биармийцев, секлеры - гуннов.

    Мы отнюдь не можем считать все подобные взгляды неверными. Напротив, они нередко имеют серьезные основания. Так, например, трудно было бы что-либо возразить против достаточно убедительно доказанной исторической связи между древними булгарами и современными чувашами, древними аланами и современными осетинами, древними венедами и позднейшими славянами, древними албанцами и нынешними азербайджанцами. Но, во-первых, даже самая прямая историческая связь еще далеко не есть тождество, - а это не всегда помнят. Все современные народы являются продуктом длительного и сложного исторического процесса. Во-вторых, необходимо дать себе отчет в том, что даже вполне убедительное сближение современного народа с древним еще очень мало помогает понять его происхождение. Это - скорее объяснение известного через неизвестное. Ведь современные народы нам почти всегда лучше известны, чем древние. Вот почему даже твердо доказанная связь, например, нынешних чувашей с древними булгарами - отнюдь не есть ответ на вопрос о их происхождении. Чуваши нам хорошо знакомы - и их антропологический тип, и язык, и культура; о древних же булгарах мы, кроме названия и некоторых остатков материального быта, знаем очень мало. Можно ли поэтому считать "булгарскую теорию" (даже вполне признавая ее обоснованность) решением проблемы этногенеза чувашского народа? Скорее, наоборот, - эта теория может служить ответом на вопрос о том, кто такие были булгары. И в самом деле, не кто иной, как академик Марр, дал анализ древнебулгарского языка, исходя именно из чувашского. Наконец, в-третьих, и что самое важное, - в числе современных народов нет ни одного, который бы не был смешанным по своему происхождению. Есть только народы более или менее смешанного происхождения, но нет или почти нет народов, избежавших смешения. Исключения крайне редки. Поэтому никогда нельзя безоговорочно сближать ни один современный народ ни с одним древним.

    Таким образом, признавая полную законность попыток выяснения исторических связей между современными и древними народами, мы ни в коем случае не можем удовлетвориться ими в решении вопросов этногенеза. Такие попытки представляют собой в лучшем случае лишь первый шаг в изучении этих вопросов.

    2

    Третий прием, весьма часто пускаемый в ход, когда ставится вопрос о происхождении отдельных народов, состоит в поисках "прародины". Подобный оборот мысли сам по себе является тоже достаточно элементарным, и не мудрено, что он встречается и у раннесредневековых авторов. "Откуда пришел" тот или иной народ, почему-то привлекший к себе внимание, - так очень часто ставился вопрос о его происхождении. Еще средневековые авторы писали о приходе венгров с востока, из Приуралья. В середине XVIII в. исследователи камчадалов - Крашенинников и Штеллер - выдвигали предположение о переселении этого народа из Монголии -3. Наиболее оживленные поиски "прародины" развернулись в связи с вопросом о происхождении индоевропейцев. Предлагались, как известно, самые различные решения этого вопроса, но все они сводились по существу лишь к отысканию того места на географической карте, откуда бы можно было наиболее правдоподобным образом вывести предков индоевропейских народов.

    Подобных попыток было сделано так много, что на карте Европы и Азии мало осталось мест, свободных от чьих-либо гипотез о наличии именно здесь индоевропейской прародины. Как ни странно это может показаться, но именно к этим поискам прародины оказалась по существу сведенной вся проблема этногенеза индоевропейцев. Почти то же произошло - только в меньшем объеме, с меньшим обилием и разнообразием гипотез - с проблемой урало-алтайского этногенеза.

    Если говорить об этногенезе отдельных народов, то можно напомнить поиски прародины тунгусов (в Маньчжурии, Северном Китае), тех же якутов (в Прибайкалье, на верхнем Енисее, в Средней Азии), древних этрусков (в Передней Азии, в Альпах, даже в Египте и Индии), полинезийцев (в Индокитае, Индии и вплоть до Месопотамии).

    Поиски прародины неизбежно связаны с миграционными построениями, но это не одно и то же. Последние чаще всего выступают в виде попыток установить тот путь, каким данный народ передвинулся с прародины на место теперешнего обитания. Установление прародины еще не означает само по себе определение пути миграции. Так, большинство исследователей видит прародину якутов в Прибайкалье, но по вопросу о путях переселения их на среднюю Лену мнения исследователей расходятся: одни ведут якутов вниз по Лене, другие - через Ангару и Енисей, вверх по его правым притокам. Полинезийцев почти все выводят из Юго-восточной Азии, но одни направляют их "южным" путем, через Меланезию, другие - "северным" через Микронезию. В советской науке установилось отрицательное отношение к научной ценности всех этих построений, связанных с отысканием прародины и путей миграции. Но не все наши исследователи дают себе ясный отчет, в чем собственно заключается методологический порок подобных построений.

    Некоторые считают, - и такие заявления нередко слышатся и в устных и в печатных выступлениях, - что никаких миграций вообще не бывает и что понятие "прародины" есть фикция. Но это, конечно, недоразумение. Нельзя серьезно отрицать существование миграций народов, которые происходят на наших глазах и происходили во все времена человеческой истории4. Правда, самый характер миграционных движений, равно как и их результаты, бывают весьма различны в зависимости от конкретных исторических условий. Заселение Америки европейскими иммигрантами не похоже на русскую колонизацию Сибири и еще более не похоже на переселение калмыков из Центральной Азии на берега Волги, хотя эти три миграционные волны хронологически, по крайней мере частично, совпадают. Заселение Полинезии морским народом, пришедшим с запада, привело к образованию изумительно однородной культуры на всем ее громадном протяжении. Миграция же древнего населения Северной Азии в Америку через Берингов пролив имела последствием, напротив, появление чрезвычайно разнообразных этнических культур Северной, Центральной и Южной Америки. Для нас не подлежит сомнению, что миграционные движения в целом ряде случаев должны приниматься во внимание при изучении этногонического процесса на определенной территории.

    Менее ясно обстоит дело с понятием "прародины". Здесь все зависит от того, как употреблять этот термин. Одно дело, когда ищут "прародину" не реально существующего народа, а теоретически реконструируемого "пранарода". В этом случае исследователь вращается в мире фиктивных понятий.

    Так, например, поиски "прародины индоевропейцев" уже по одному тому являются бесплодным занятием, что такого "пранарода" никогда не существовало. Другое дело - когда есть основания предполагать, что территория, где происходило формирование определенной, реально существующей народности, не совпадает с территорией ее теперешнего обитания. Такую территорию трудно назвать иначе как прародиной данной народности. Где бы не происходил процесс формирования еврейского народа - в Палестине или в Аравии, во всяком случае эта прародина евреев совсем не совпадает с огромным ареалом нынешнего их расселения. То же можно сказать об арабах, цыганах, армянах: для каждого из этих народов с большей или меньшей точностью может быть указана его прародина. Не будет также никакой ошибки сказать, что прародина калмыков находится в Джунгарии, прародина монголов - в Забайкалье, прародина маньчжур - в бассейне Уссури и т.д.

    Таким образом, употребление понятия "прародина" само по себе вполне законно, совершенно также как законно пользование понятием "миграции". Методологический порок миграционных теорий и теорий "прародины" заключается вовсе не в том, что они признают бесспорный факт существования прародины и миграций, а совершенно в другом: в том прежде всего, что эти теории незаконно подменяют проблему формирования народа вопросом о его пространственном перемещении. На самом деле проблема этногенеза не только не исчерпывается задачей отыскания прежнего места обитания народа и путей его переселения, но и ставится в совсем ином плане. Проблема этногенеза является, с нашей точки зрения, чрезвычайно сложной задачей отыскания тех элементов, из которых составилась данная народность и ее культура, и тех исторических процессов, в результате которых складывался и развивался народ.

    В этой сложнейшей проблеме момент географических передвижений должен, конечно, учитываться, но далеко не как первостепенный. Второй существенный порок миграционных теорий состоит в том, что эти теории обычно механически понимают самый процесс миграции, рассматривая его как чисто пространственное передвижение.

    Согласно миграционной концепции, народ, переселяясь даже на значительное расстояние, остается самим собой и, самое большое, лишь теряет по пути некоторые элементы своей культуры или заимствует новые.

    Так, например, если стать на традиционную точку зрения "южного происхождения якутов", то этот народ таким, как он есть, обитал некогда далеко на юге, в Прибайкалье, а потом переселился в полном составе на среднюю Лену, лишь незначительно обогатив свой культурный инвентарь за счет заимствований у аборигенов-тунгусов: представление весьма наивное и плохо согласующееся с фактами.

    Наконец, третий грех миграционистов состоит в том, что они очень часто предполагают наличие миграции даже в тех случаях, когда говорить о таковой нет никаких оснований. Так, без каких-либо оснований многие буржуазные исследователи полагали, что прародиной китайцев была какая-то западная страна - не то Кашгария, не то даже Месопотамия или Элам5. Из новейших теорий этого типа можно указать на статью акад. Джавахишвили6, где этот автор пытается доказать, что предки грузин "могли действительно попасть на свою позднейшую родину лишь с юга", ибо - такова логика автора - они не могли прийти с севера. Во всех подобных предположениях по существу не больше оснований, чем в упомянутой выше гипотезе ученых XVIII в. о происхождении камчадалов из Монголии.

    Во многих случаях в основе этих ошибочных миграционных построений лежит своеобразное qui pro quo: исследователи наивно принимают часть за целое и наличие в составе данного народа и его культуры отдельных элементов чужеземного происхождения рассматривают как доказательство миграции целого народа.

    Примеров этому можно привести сколько угодно. Со времени Кастрена принято было считать, что самоеды (ненцы) переселились некогда с юга, из Саяно-Алтайской горной области, и лишь недавно советский исследователь Г.Н. Прокофьев доказал, что в действительности только один из элементов, вошедших в состав самоедских народов и их культуры, связан с Южной Сибирью, другой же, не менее важный элемент, имеет автохтонное арктическое происхождение; культура ненцев, составившаяся из этих разнородных компонентов, сформировалась на месте ее теперешнего бытования7.

    Приблизительно то же можно предполагать о якутах, в культуре которых невозможно отрицать южные скотоводческие элементы, но у которых налицо и бесспорно древние, чисто местные элементы таежной культуры, совершенно игнорировавшиеся старой миграционной теорией. Другие примеры - волжско-камские татары, современные узбеки, североафриканские арабы и многие другие народы, в составе которых имеются кочевнические степные пришлые элементы, но они растворены в местной стихии. Плоская миграционная теория никоим образом не объясняет происхождения этих народов.

    С полным текстом статьи С.А.Токарева можно ознакомиться здесь.


  • Осевое время

    КОРЕННЫЕ ПЕРЕМЕНЫ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ("ОСЕВОЕ ВРЕМЯ")
    1. МИРОВОЗЗРЕНИЕ И МИРООЩУЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА В ДРЕВНОСТИ

    Понятие "осевое время" было впервые введено известным философом К.Ясперсом для обозначения периода (примерно с I тысячелетия до х.э.), когда произошли коренные изменения во взглядах человека на самого себя и на окружающий его мир. "Осевое время" - это период возникновения новых религий ("мировых религий") и философских учений, в центре которых стоит проблема смысла индивидуального существования, взаимоотношений человека и мира, человека и божества, человека и социума, наконец, человека и других людей. Все эти проблемы по существу являются проблемами этическими, и, следовательно, мировоззрение и мироощущение человека начинают концентрироваться вокруг этики и определяться ею. "Осевое время" - время образования человека современного типа. Но, в отличие от прежних изменений человека, носивших биологический характер и приведших к образованию вида Homo sapiens sapiens, эти изменения происходили только в духовной области. Homo sapiens sapiens превратился в Homo sapiens ethicus. Соответствующие вопросы и предлагаемые ответы на них были впервые эксплицитно сформулированы в священных писаниях новых религий (вот почему они именуются также "религиями спасения") и философских учениях, многие из которых тоже имели (или приобрели позднее) полурелигиозный, а затем и вполне религиозный характер, обзаведясь собственной мифологией (например, буддизм). По словам К.Ясперса, "в осевое время произошло открытие того, что позже стало называться разумом и личностью". Осознающая себя личность - это прежде всего личность этическая. Однако начало этических поисков относится к гораздо более раннему времени - к эпохе возникновения классовых обществ, а может быть, и к еще более древним временам, когда человек начинает осознавать себя не как неотделимую часть рода и племени, не имеющую никакой самостоятельной ценности, а как нечто самоценное, как неповторимую индивидуальность. Вслед за этим неизбежно возникает вопрос о смысле жизни и о посмертной участи индивидуума (вообразить себе такую абстракцию, как "небытие", было тогда невозможно и до сих пор для большинства людей эмоционально неприемлемо).

    По-видимому, древнейшим (т.е. стадиально древнейшим) ответом на указанный вопрос было возникновение сознания, которое следует именовать эпическим. Оно формирует идеал героической жизни и славной смерти, обеспечивающих вечную память в преданиях и песнях. Этот идеал нашел свое выражение во всех дошедших до нас стадиально ранних героических эпосах - в шумерских былинах о Гильгамеше и в их аккадской переработке (поэма "О все видавшем..."), в "Илиаде" и "Одиссее", в "Махабхарате", "Эдде", "Беовульфе". Герои этих эпосов в почти одинаковых выражениях говорят о своей твердости перед лицом Судьбы и о принятии славной гибели как об исполнении своего земного предназначения. Вместе с тем сохранение памяти о человеке сообщало ему некую частицу бессмертия. Это было связано с широко распространенным в архаических культурах представлением об имени как носителе сущности поименованного: пока человека называют по имени, он не вполне мертв.

    Однако недостаточность эпического идеала начала, видимо, ощущаться очень рано. Прежде всего, предписываемый им образ жизни и смерти был "по определению" не для всех, а лишь для особо отмеченных судьбой и как правило, имеющих чудесную природу, происходящих непосредственно или по прямой линии от богов. Во-вторых, посмертная участь всех оказалась тем не менее одинаковой - унылое существование в виде теней загробного мира взамен полнокровной жизни на земле. Неприятие такой участи можно увидеть очень давно. В аккадской поэме ее главный герой Гильгамеш сначала, в полном соответствии с эпическим идеалом, готов сражаться и даже погибнуть, чтобы "создать себе имя". Но, увидев воочию смерть своего друга Энкиду, понимает, что такова "судьба человеков", а следовательно, и его собственная. Он пускается на поиски бессмертия, но терпит неудачу. В "Одиссее" тень Ахилла, вызванная из преисподней Одиссеем, говорит, что лучше быть последним поденщиком на Земле, чем царем над тенями в Подземном царстве. Выход из такой эмоционально неприемлемой ситуации мог быть разным - то в виде многих разновидностей представления о переселении душ после смерти в новые тела, то в виде существенной модификации представлений о потусторонней жизни, которая теперь мыслится как некое продолжение жизни земной. Впервые такие развернутые представления о загробной жизни, продолжающей земную, возникли, видимо, в древнем Египте на рубеже Древнего и Среднего царств. Возникают учения, которые отказываются обсуждать вопрос о посмертной участи человека, концентрируясь на прижизненном неуклонном исполнении долга, каковы бы ни были последствия (стоицизм, соединивший таким образом древнее эпическое мироощущение с этической философией; идеал "незаинтересованного деяния", проповедуемый в "Бхагаватгите" и учении даосов).

    Но упомянутые выше два вида представлений о посмертной участи индивидуума в дальнейшем заняли господствующее место в религиозных учениях человечества. Дополнения и изменения, которые вносились в них с течением времени, имели в основном этический характер: возникла идея посмертного воздаяния за то, каким человек был при жизни. Для верующих в переселение душ воздаяние имеет вид возрождения в лучшем или худшем (даже в виде животного) состоянии. Для верующих в загробную жизнь - рай и ад в различных формах и под различными названиями. Возникали также и представления смешанного характера - о переселении душ с промежуточным пребыванием в различных видах рая или ада - соответственно тому, как была прожита очередная земная жизнь. Идея загробного суда, видимо, впервые сформулирована в древнеегипетской "Книге мертвых" (ок. 1600 г. до х.э.).

    Проблема происхождения зла и его отношений со справедливостью занимала человеческие умы уже со времен глубокой древности и породила столь своеобразный жанр древневосточной литературы, как теодицея. К нему относятся древнеегипетские "Песнь арфиста" и "Спор Разочарованного со своим двойником", древневавилонские "Невинный страдалец" и "Теодицея", ветхозаветная "Книга Иова". Человек хочет верить и верит, что миропорядок включает в себя также и справедливость, что высшие силы стоят на страже этой справедливости. Но суровая реальность состоит в том, что злодеи нередко остаются безнаказанными, а праведники страдают безвинно. На вопрос, почему это так, все "теодицеи" отвечают одинаково: человеку не дано постичь замыслы и деяния богов, и он не смеет даже задавать вопрос о смысле происходящего. Вопрос о природе и роли зла решается различными религиозными и философскими учениями по-разному, но представление о "грехе" как о нарушении неких табу (прежде всего ритуальных), вольном или невольном, даже случайном, но навлекающем любую кару, сменяется представлением об индивидуальной вине или заслуге и соответствующем воздаянии. Эти новые этические принципы нашли свое выражение первоначально в праве, в вошедшем во все законодательства ранней древности принципе талиона, т.е. воздаянии равным за равное. При этом учитывается также и степень "злой воли", т.е. намеренность преступления. Господствовавший в первобытном обществе принцип кровной мести, основанный на представлении о коллективной вине и коллективной ответственности, сменяется наказанием по закону, основанным на принципе индивидуальной вины и индивидуальной ответственности. На практике, разумеется, этот переход занял целую эпоху, а пережитки прежних представлений в виде, например, коллективных наказаний известны и в XX в. Тем не менее можно говорить о настоящей революции в мировоззрении и самоощущении человека древности. Другим проявлением этих перемен было возникновение частной собственности. Позднее новая этика составила основу новых религий "осевого времени". Для всех этих религий (и в этом их главное отличие от "естественных" религий ранней древности) характерно представление о том, что прижизненная и посмертная участь человека определяется прежде всего его добрыми и злыми деяниями, а не ритуальными действиями. Как и вопрос о природе зла, вопрос о личной ответственности создает значительные затруднения онтологического и даже гносеологического характера, так как связан с проблемой свободы воли, а эта последняя - с проблемой причинности.

    Хотя строго логическим может быть лишь вывод о тотальной и неизменяемой причинности, такой вывод неприемлем эмоционально и противоречит многим устоявшимся представлениям. Поэтому, хотя в некоторых современных религиозных течениях (кальвинизм, некоторые секты ислама) и принят принцип предопределения, большинство новых религий и философских учений в той или иной формулировке предполагает свободу воли и, следовательно, личную ответственность человека за его поступки. Что же касается проблемы зла, то она в различных религиозно-философских учениях решается на первый взгляд весьма различно. Иногда предполагается существование конкретного, имманентного или трансцендентного, носителя зла, почти равномощного благому божеству и ведущего с ним борьбу за власть над миром (зороастризм, манихейство). Иногда этот носитель зла - низшая по сравнению с Божеством, хотя и могучая сила, искушающая человека (иудаизм, христианство, ислам). Иногда носителем зла оказываются самый мир (буддизм, гностицизм, отчасти христианство) и даже сама человеческая индивидуальность (отрицательные стороны индивидуализма стали осознаваться, видимо, почти сразу же). Однако для всех этих учений общим являются уверенность (не хочется называть ее догматом) в конечной победе добра и обязанность каждого человека этой победе содействовать. Формы такого содействия вновь многоразличны - от активного противодействия злу и следования деятельному добру до отказа от эгоистических желаний, отречения от мира и даже от индивидуальности.

    Это последнее должно осуществляться через слияние с абсолютом, понимаемым метафизически (буддизм, стоицизм) либо вполне реально (конфуцианство). Так или иначе, именно участие в борьбе зла и добра и связанная с этим необходимость преодолевать свои природные или приобретенные несовершенства придают человеческой жизни, согласно всем этим учениям, смысл и цель. Вот почему почти все они понимают индивидуальное человеческое существование и саму историю как движение к некой цели, предназначенной свыше или избираемой добровольно: метафора "пути" занимает важное место в их системе представлений. Вот почему многим из них присущи и эсхатологические представления, опять-таки связанные с неизбежной победой добра "в конце времен". Эти же самые причины привели к повсеместному распространению взгляда на человеческую жизнь как на своего рода "ловушку", поскольку она неразрывно связана со злом. Различные религиозные и философские учения "осевого времени" предлагают в этой связи различные типы индивидуального поведения. Из "ловушки" можно, например, убежать (буддизм, джайнизм, отчасти христианство и другие учения, связанные с аскезой). "Ловушку" можно игнорировать (стоицизм). Наконец, в "ловушке" можно постараться устроиться с максимальными удобствами для себя и для товарищей по несчастью (конфуцианство).

    Таковы, в очень кратком очерке, основные причины появления религиозно-философских учений "осевого времени" и основные этапы их сложения. Такие учения составляют необходимый и неизбежный этап в развитии человеческой культуры, человеческой духовности (точно так же как и возникшие в поздней древности атеизм и материализм). Как уже отмечалось, "религии спасения" и соответствующие философские учения исходят из примерно одинаковых духовных запросов. Они не имеют сколько-нибудь существенных этических преимуществ друг перед другом и различаются лишь по тому, преобладает ли в них религиозное (мифологическое) или философское начало. Любопытно и, возможно, не случайно, что наименее мифологичными были учения, возникшие на двух противоположных концах древней ойкумены - в Китае и в Греции.

    Представления, легшие в основу этических религиозно-философских учений, были громадными достижениями человеческого духа. В процессе развития этих учений ставились и решались все важнейшие проблемы философии: проблема бытия (онтология), проблема познания (гносеология) и проблема ценностей (аксиология). Заняв центральное место в человеческом менталитете, они и создали человека современного типа, хотя до сих пор такие люди не составили большинства (менталитет многих людей остается в значительной степени на уровне первобытнообщинного строя, что, к сожалению, не всегда осознается идеологами, политиками и экономистами).

    Следует заметить, что в формировании этого нового человеческого типа приняли участие не только религиозно-философские движения, но и ряд других духовных движений. О роли словесности, создавшей "теодицеи", было уже сказано выше. Однако есть еще одно явление, роль которого не замечается и недооценивается, а именно право. Частично о нем уже говорилось выше в связи с этикой. Но есть еще и другая очень важная сторона права - формулирование представления о собственности. Все древнейшие правовые системы представляли собственность как продолжение личности собственника или коллектива собственников, и лишь римское право четко сформулировало понятие собственности как самостоятельной сущности, а также и другие важнейшие правовые понятия (категории). Рим, таким образом, сыграл очень важную роль в становлении "осевого времени", хотя К.Ясперс Рим практически игнорирует: для него античность и вообще Запад - это почти исключительно Греция.

    Возвращаясь к затронутому выше вопросу о соотношении этики и права, следует заметить, что соотношение это было и остается довольно сложным. С одной стороны, право эксплицитно формулирует и подкрепляет санкцией некий минимальный набор правил поведения, без которых существование усложнившегося человеческого общества было бы невозможно. С другой стороны, оно неизбежно приходит в противоречие с нормами морали, ибо мораль ригористична, а право прагматично. Это противоречие беспокоило людей с самого начала, и предпринимались многочисленные попытки его ликвидировать или хотя бы сгладить, особенно хорошо заметные в древнеиндийских правовых памятниках, но также и в исламском праве (ислам, впрочем, вообще не знает разделения на право и мораль: понятие фикх охватывает и то и другое). Впервые, пожалуй, это противоречие спокойно воспринято как данность в Библии. Многие отмечают очевидное противоречие между ветхозаветными 10 заповедями (частично повторенными и в Новом завете) и ветхозаветным же правилом "око за око, зуб за зуб" и основанными на этом правиле другими нормами Ветхого завета. Однако противоречие это - лишь кажущееся, 10 заповедей - это заповеди морали, а остальные нормы суть нормы права. Включение тех и других в единый текст показывает, что противоречие между ними, при всей его очевидности, воспринимается как необходимое и неизбежное. Точно так же и в Новом завете положение "не противься злому" представляется его авторам вполне сочетаемым с положением о начальнике, который не зря носит меч и обязан карать зло (Римл. 13, 4), т.е. Новый завет осуждает самоуправную месть, но признает правосудие. Такое "разделение функций" права и морали характерно для европейской культуры, хотя заявления о недопустимости противоречий между ними приходится слышать и сегодня. В действительности же недопустимы лишь существенные противоречия, а их возникновение указывает на глубокий кризис данного общества.

    2. ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРЕМЕНЫ

    Необходимо хотя бы вкратце рассмотреть вопрос о причинах возникновения, характере распространения и степени усвоения идей, связанных с "осевым временем" в различных обществах древности.

    Ш.Н.Айзенштадт в своей статье "'Осевая эпоха: возникновение трансцендентных видений и подъем духовных сословий" (рус. пер. в сб. "Ориентация и поиск. Восток в теориях и гипотезах". М., 1992, с. 42-62) пишет, что в основе "осевого времени" лежит ощущение разрыва и даже несовместимости между трансцендентным и мирским порядками. Эта работа содержит очень интересный и оригинальный очерк новой роли духовной элиты в "осевое время", но предлагаемый здесь ответ на вопрос о движущих силах этого времени представляется неточным.

    Отметим прежде всего, что само понятие трансцендентности появилось сравнительно поздно, а такая важная цивилизация, как, например, китайская, сохраняла свой по преимуществу мирской характер. Кроме того, важно учитывать следующее: что бы ни думала духовная элита, идея становится действенной лишь тогда, когда она получает распространение в массах, т.е. превращается в идеологию. При этом она неизбежно упрощается и, так сказать, "уплощается". Так что для огромного большинства это был скорее разрыв между должным и сущим.

    Само же представление о должном гораздо старше "осевого времени". Так, в месопотамских текстах уже с начала II тысячелетия до х.э. появляются термины киттум и мишарум, которые обычно переводят как "правда" и "справедливость". В действительности же первый из этих терминов означает надлежащий миропорядок, а второй - действия, устраняющие его нарушения. Киттум и Мишарум персонифицировались как божества и считались дочерьми Шамаша - бога Солнца и блюстителя правосудия. Примерно такой же смысл имеют египетский термин маат, а также индоевропейские корни арт-, йевс- и рег- (от последних двух происходят слова со значением "право", "суд" и "правитель"). Столь же древним, как это видно из многочисленных текстов, является и осознание вышеупомянутого разрыва. Но именно с началом I тысячелетия до х.э. это осознание стало все больше переходить в план эмоциональный. Это была уже не столько идея о том, что должно быть, сколько ощущение, что то, что есть, не должно быть. Именно отсюда проистекают свойственные "осевому времени" экзальтация и фанатизм, не только готовность пострадать за идею, но поиск страдания. И эта социально-психологическая ситуация распространяется на все тогдашние цивилизации.

    На первый взгляд это событие или, вернее, комплекс событий противоречит историко-материалистическому подходу, согласно которому общественное сознание определяется общественным бытием, особенно если учесть, что идеи, легшие в основу "осевого времени", возникали в обществах, стоящих на разных ступенях общественного развития. Так, общество, в котором проповедовал Заратуштра, было, видимо (или, во всяком случае, считается), в лучшем случае раннеклассовым. Общество же, где проповедовал Будда, считается развитым классовым обществом, как и общество, где протекала деятельность Конфуция или ветхозаветных пророков. Наконец, в отличие от К.Ясперса, завершением "осевого времени" следует, видимо, считать возникновение и утверждение христианства и ислама, ознаменовавших собой конец древнего общества.

    С полным текстом статьи можно ознакомиться здесь.

  • СТРАНЫ ИРАНСКОГО НАГОРЬЯ И ЮГА СРЕДНЕЙ АЗИИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ I ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ до х.э. МИДИЙСКОЕ ЦАРСТВО. АВЕСТА. ЗОРОАСТРИЗМ
    1. ОБЛАСТИ ИРАНСКОГО ПЛАТО К НАЧАЛУ ИСТОРИЧЕСКОЙ ЭПОХИ. МЕСТО ИРАНА В ИСТОРИИ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА. "ИРАН" И "ИРАНЦЫ"

    Рассматриваемая эпоха - между концом II и серединой I тысячелетия до х.э. - была временем возникновения первых государственных образований в ряде областей Ирана и примыкающих к нему на востоке территорий. С этого же времени появляются данные об этих областях в дошедших письменных источниках, в том числе в Авесте - своде священных книг зороастрийской религии. Этот памятник древнеиранской словесности складывался и оформлялся в течение многих столетий; время сложения различных разделов Авесты определенно не установлено, но основные древние ее части (сохранявшиеся первоначально в устной передаче) относятся примерно к первым векам - середине I тысячелетия до х.э.; в них отражены процессы перехода к классовому обществу на востоке Иранского нагорья и в соседних районах Средней Азии; однако определенно датированные сведения источников об этих территориях появляются лишь с 40-30-х годов VI в., когда они вошли в державу Ахеменидов.

    О характере исторических процессов на обширных территориях Иранского плато до конца II тысячелетия до х.э. можно судить в основном лишь по археологическим данным. Исключение составляет Элам, к началу I тысячелетия до х.э. насчитывавший уже около двух тысячелетий письменной истории. Занимавший области на юго-западе современного Ирана, преимущественно низменные районы по соседству с Южной Месопотамией, Элам по географическим условиям и характеру экономики значительно отличался от остальной части Ирана и имел много общего с Двуречьем.

    Как показывают материалы археологии, Иран принадлежал к числу стран, где возникли и распространялись древнейшие земледельческие культуры .

    Сложение классового общества и возникновение первых государств в странах Иранского нагорья в основном происходили на новом этапе развития производительных сил, примерно совпадающем с наступлением железного века (на западе Ирана с последних веков - конца II тысячелетия до х.э., на востоке, видимо, несколько позже; по разработанной археологами для Западного Ирана хронологии к раннему этапу железного века - ЖВ-I - относятся памятники последней трети II тысячелетия, но железные орудия и вооружение встречаются тогда еще очень редко; они стали широко применяться с эпохи ЖВ-II (между ХI/Х- началом VIII в. до х.э.).

    С конца II - первых веков I тысячелетия до х.э. наблюдается постоянный в целом, при сравнении сменявших друг друга основных историко-культурных эпох (от предахеменидской до сасанидской), рост обрабатываемых площадей и числа земледельческих поселений. Они достигают максимума, судя по археологическим обследованиям некоторых западноиранских областей, к концу эпохи древности - началу средневековья, в парфянский и особенно в сасанидский период. Это касается и тех горных районов Загроса, включая Луристан, где позже на много веков стали целиком преобладать номады и их племенные объединения; и в других областях страны роль кочевого элемента сильно возросла после арабских завоеваний в VII-VIII вв. и вторжений тюркских племен с Х-XI вв. Но в целом на территориях Иранского нагорья и юга Средней Азии ирригационное строительство и площади искусственно орошаемых и иных обрабатываемых земель продолжали расширяться и в раннем средневековье вплоть до XI- XIII вв. (затем, как и в ряде других областей экономики и культуры Ирана, сказались катастрофические последствия монгольского нашествия и повторявшихся длительных периодов разрушительных походов, вторжений и хозяйственного упадка; и много позже, уже в новое время, а в ряде районов и до новейшего времени площадь орошенных земель была меньше, чем к XIII в. или даже в поздней древности).

    С упомянутыми достижениями в земледелии и иных отраслях хозяйства связан прогресс в социальном, политическом и культурном развитии. В начале I тысячелетия до х.э. на северо-западе Ирана существовал ряд упоминаемых ассирийскими источниками территориально неболыпих политических единиц типа городов-государств. Затем выросли более крупные объединения, включая наиболее значительное из них - Маннейское царство, активно участвовавшее в борьбе Ассирии и Урарту, а позже на некоторое время ставшее серьезным соперником Ассирии на ее восточных границах. Во второй четверти VII в. возникло Мидийское государство с центром в Экбатанах (совр. Хамадан); со временем оно подчинило почти все области Ирана и ряд стран на севере Передней Азии, включая Урарту и часть территории Ассирии, и вместе с Нововавилонским царством стало одной из двух великих держав Передней Азии того времени. Эти процессы отражали характерную в целом для истории древнего Востока тенденцию к постепенному возникновению все более крупных государств, или империй. Иран за несколько веков прошел путь от "номовых" государств начала I тысячелетия до х.э. до объединения обширных территорий под властью мидян к концу VII - началу VI в. до х.э.

    Таким образом, на протяжении длительного периода древневосточной истории Иран являлся центром крупных государств, включавших большую часть областей раннего "классового" ареала Востока, а с парфянской эпохи - основного государства, противостоящего политическим и социальным силам эллинистического и римского "Запада".

    История иранских государств в мидийско-ахеменидскую и парфяно-сасанидскую эпохи явно противоречит мнению об эфемерности великих держав Востока периода поздней древности. Напротив, можно говорить об их большой стабильности. Так, при Арщакидах и Сасанидах государство примерно в одних границах просуществовало около 800 лет. За это время, как и в эпоху мидийско-ахеменидской державы, осуществлялся и успешный отпор вторжениям кочевников (что составляет одно из существенных отличий в истории древнего и средневекового Востока), в целом успешно подавлялись и силы внутренней "племенной периферии" (тоже бывшей мощным и длительным фактором политической нестабильности в средние века, когда, однако, она намного расширилась за счет завоеваний и вторжений извне).

    Указанные факторы способствовали прогрессу производительных сил, подготовившему расцвет экономики и культуры в раннем средневековье, когда области Иранского плато и сопредельных районов Средней Азии входили в число передовых стран Востока и всего цивилизованного мира в целом. Все это явилось результатом социально-экономического и политического развития упомянутых областей в предшествующие периоды их истории; для большей части Ирана данные процессы могут быть прослежены, с учетом сведений письменных источников, с первых веков I тысячелетия до х.э.

    В растущем с того времени значении возникавших в Иране государственных образований проявился и более общий, характерный для истории древнего Востока процесс постепенной утраты политической гегемонии ранними классовыми центрами аллювиальных долин Египта, Двуречья и проч. (в самом Иране представленных Эламом). Ведущая роль со временем переходит к иным районам старого земледельческо-скотоводческого ареала Востока, где в эпоху сложения первых классовых обществ аллювиальных долин наблюдается замедленный в сравнении с ними темп экономического развития и лишь позже - большой хозяйственный, социальный и политический прогресс. Уяснение этих процессов имеет важное значение для понимания особенностей общего культурно-исторического развития стран древнего Востока. Общества же упомянутых аллювиальных долин представляют отнюдь не единственный путь этого развития, а с точки зрения исторической перспективы не главный его вариант: к концу древности - началу средневековья они давно утратили свое преобладание, и получившие тогда распространение экономические, социальные и идеологические процессы осуществлялись на широком историко-географическом фоне при политической гегемонии иных областей. Но между теми и другими поддерживались экономические и культурные связи на протяжении всей истории древнего Востока, а в поздней древности они входили в состав одних и тех же больших государств.

    Важное место в истории древневосточной государственности занимает эпоха Мидийской и Ахеменидской держав. Само их сложение, отражая общие закономерности экономического и социально-политического развития стран древнего Востока, имело и свои конкретно-исторические причины, в том числе этнического порядка. Первые образования государственного типа в Иране были созданы старым местным населением страны, принадлежавшим к разным этноязычным группам. Вместе с тем с конца II - начала I тысячелетия до х.э. в Западном Иране распространялись племена, говорившие на "иранских" языках (относящихся к числу индоевропейских). В ходе их расселения и ассимиляции ими автохтонных групп сложились ираноязычные народности, в основном уже преобладавшие в Иране с мидийско-ахеменидской эпохи. Особенности их культуры, социального и политического строя во многом определялись развитием- соответствующих черт, свойственных ранее иранским племенам, их этническим наследием. Вместе с тем старое местное население, влившееся в состав сформировавшихся ираноязычных народностей, передало им ряд особенностей своей культуры, многие хозяйственные достижения - в ирригационном земледелии, строительстве, керамическом производстве и т.д., а созданные им ранее государственные образования способствовали более быстрому общественному развитию иранских племен. Предпосылки возникновения и конкретные формы классового общества и государства у ираноязычных народностей Ирана определялись, таким образом, с одной стороны, процессами экономического и социального развития старого местного населения страны до распространения там иранских племен и, с другой - особенностями общественного строя последних ко времени их расселения на этих территориях. Само же сложение иранских народностей явилось важным фактором не только этнической, но и социально-политической истории стран Иранского нагорья.

    Со времени распространения на его территории в первой половине I тысячелетия до х.э. ираноязычное население сохранило свою этническую самобытность до настоящего времени, несмотря на бурную средневековую историю, неоднократные вторжения и политическое господство арабов, тюркских, а также монгольских племен. К современным ираноязычным народам Иранского плато принадлежат персы, афганцы, курды, галянцы, мазандеранцы, луры, бахтиары, белуджи и др. Часть названных этнонимов упоминается со средних веков, другие уже с эпохи древности: персы, курды (ранее: курты, киртии), гилянцы (гелы) и др.; "афганцы" под этим именем известны у соседних народов с раннего средневековья, но их самоназвание - паштуны - восходит к др.-иран. парсу, этноним этот засвидетельствован с середины - второй половины I тысячелетия до х.э. для областей раннего расселения афганцев - на юго-востоке современного Афганистана.

    В древности существовали и другие иранские народности; мидяне, парфяне, бактрийцы, кармании (керманцы) и др. Позже они влились в состав персоязычного населения (персидский язык с сасанидской эпохи широко распространился во многих иранских областях: в Мидии, Парфии-Хорасане и др.) и некоторых других иранских народностей (например, курдов на западе и афганцев на востоке нагорья), а частично - иных этнических групп, в средние века прежде всего тюркских (как мидяне-атропатенцы, вошедшие в состав предков азербайджанцев, или некоторые ираноязычные номады, ассимилированные тюркскими племенами - кашкайцами, туркменами и др.). Но на большей части Иранского нагорья преобладающими остались ираноязычные народности. Можно подчеркнуть, что Иран является одной из немногих стран Ближнего и Среднего Востока, где по данным источников представляется возможным проследить линию этноязыковой преемственности начиная уже с первой половины I тысячелетия до х.э.

    Как и родственные племена Индии, древние иранцы, включая мидян и персов, называли себя "ариями" . От этого слова происходит и само название "Иран", ранее Эран, от древнеиранского Арьяна - "[страна и царство] ариев" (ср. также название государства Сасанидов: Эраншахр - "царство иранцев").

    2. ЗАПАДНЫЙ ИРАН В НАЧАЛЕ I ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ до х.э.

    О положении в Западном Иране в этот период помимо археологических материалов можно судить по сведениям ассирийских и урартских надписей об упоминаемых в них западноиранских областях. Основные из них могут быть следующим образом размещены на карте. Вблизи Ассирии находилась Замуа - в районе современной Сулеймании в Ираке и непосредственно примыкающих местностях Ирана, а за ней - "Внутренняя Замуа" у верховьев Малого Заба, видимо до южных берегов Урмии. Далее к востоку лежали Аллабрия и Манна (ядро будущего Маннейского царства с главными центрами по среднему течению Джагату), а южнее их, у современного Сенендеджаили в соседних районах, Парсуа, или Парсу [м]аш (в урартских текстах так иногда называются и местности близ юго-восточного угла Урмии, а ассирийцы знали еще одну область того же имени, Парсу [м]аш, Парсамаш, - на эламских границах; бытование этого имени в разных районах может объясняться расселением племен с таким названием, являющимся клинописной передачей местного Парсава - древнего этнонима персов).

    Важное место на дороге из Вавилонии в Иран у р. Дияла занимал БитХамбан. К востоку и юго-востоку, близ Керманшаха и Северного Луристана, находилась страна Эллипи, а севернее ее - Хархар, Кишессу и ряд других "стран", лежавших между Парсуа и Бит-Хамбаном на западе и Мидией на востоке. Мидия занимала тогда значительно меньшую территорию, чем после мидийских завоеваний VII., и не распространялась далее к.западу от местностей у Хамадана.

    Источники IX-VIII вв. называют и ряд других областей и "стран" на западе Ирана. Более обширные из них не были политически едины и состояли обычно из отдельных владений. Имелось и множество совсем мелких "стран", как упоминаемые около 820 г. 28 владений со своими правителями из районов близ Урмии - к западу от озера и к югу от него вплоть до Парсуа; в самой Парсуа в 834 г. до х.э. ассирийцы получили дань от 27 ее "царей". Подобные владения состояли большей частью из одной или двух-трех округ с укрепленным центром, или "сильной крепостью", и группой окружающих простых поселений (в среднем около 10 на один центр).

    Судя по археологическим данным, разложение первобытнообщинных отношений в части районов на северо-западе Ирана происходило уже в конце IV - начале II тысячелетия. Правда, во II тысячелетии до х.э. и тут отмечается определенный разрыв в преемственности культуры и типов поселений, но многие экономические и социальные традиции были сохранены и развиты, в том числе в ремесле, явно отделенном от сельского хозяйства. Археологические памятники конца II - начала I тысячелетия свидетельствуют уже об оформленной социальной дифференциации, дальнейших успехах ремесла (включая металлургию железа, входящего в широкое употребление с конца II тысячелетия) и иных видов хозяйства, в том числе земледелия - оно давно было плужным, а в первых веках I тысячелетия широко употреблялись железные земледельческие орудия: серпы, мотыги и проч. (вместе с тем уже входили в употребление подземные сооружения для водоснабжения, в том числе и именно, по имеющимся данным, на северо-западе Ирана и Армянском нагорье). Существовали и обширные поселения, в большинстве, однако, пока не раскопанные. Тем важнее результаты многолетних работ на холме Хасанлу в районе Сулдуз (южнее Урмии по р.Кадар), где исследован город XI-VIII вв. с мощными стенами и монументальными зданиями дворцового и храмового типа; на Хасанлу найден каменный сосуд с надписью, указывающей на его принадлежность "дворцу" Баури, правителя страны Иды. По ассирийским текстам, это одна из "стран" во "Внутренней Замуа".

    Археологические материалы с Хасанлу удостоверяют, что по крайней мере часть упоминаемых текстами IX в. до х.э. "сильных городов" и "крепостей" в районах к югу от Урмии были настоящими городами-крепостями. Судя по сведениям IX в. до х.э. о других областях - их крепостях, богатых "дворцах", храмах и т.п., - небольшими образованиями государственного типа были Аллабрия, Манна, Эллипи, Гильзан (западнее Урмии) и др. Более подробные данные VIII в. до х.э. показывают, что укрепленные города и крепости существовали тогда в различных районах Западного Ирана - и в более крупных центрах (Хархар, Кишессу и др.), и в мелких владениях, в том числе на западной окраине Мидии.

    Относящиеся к Ирану материалы ассирийских текстов IX в. до х.э. и урартских первой половины VIII в. до х.э., в том числе встречающиеся цифровые данные о полоне и добыче, указывают на значительную численность населения отдельных округ и владений с центральной крепостью и на большие материальные ресурсы таких мелких владений и тем самым ряда областей Ирана в целом. Часто сообщается об огромном количестве крупного и мелкого скота, захваченного или полученного как дань в тех или иных "странах". Так, урарты в середине VIII в. до х.э. в одном из походов до "страны" Баруата (по-ассирийски Бит-Баруа, между Парсуа, Бит-Хамбаном и Эллипи) угнали 12 300 голов крупного рогатого скота, 32 100 - мелкого и 2500 лошадей, а также около 40 000 пленных, из них 6000 уцелевших мужчин-воинов и 25 000 женщин, - все они, по анналам, были захвачены после взятия трех крепостей и 23 окружающих их поселений.

    Главным видом дани с ряда областей, около оз. Урмия, в Мидии и др., были лошади - упряжные и верховые. Наряду с отдельными районами Армянского нагорья Западный Иран был тогда основной областью коневодства в Передней Азии, и жители некоторых его областей славились особым умением разводить и готовить лошадей для конницы.

    Данные IX в. до х.э., например о дани вином, и более обстоятельные сведения VIII в. до х.э. указывают на интенсивное развитие земледелия, садоводства и виноградарства в ряде районов Северо-Западного Ирана. Уже тексты IX в. до х.э. свидетельствуют о существовании центральных поселений, или городов, с развитым земледелием в окрестностях. А на Хасанлу, одном из таких центров, найдены многочисленные земледельческие орудия, остатки злаков, включая шестирядный ячмень и несколько сортов пшеницы, помещения с объемными сосудами для вина и т.д.; и сам тип застройки крепости и "внешнего города" за стеной характеризуют Хасанлу как важный оседлый земледельческо-скотоводческий центр.

    В большом количестве ассирийцы получали из иранских областей металлы (бронзу, медь, золото, серебро и др.) - обычно в виде готовых изделий, часто особо искусно сделанных и дорогостоящих (что иногда отражено и в очень кратких версиях анналов), иную ремесленную продукцию, например льняные и шерстяные ткани (об этом сообщается лишь в подробных отчетах), а также ценные минералы. После похода 744 г. Тиглатпаласар III наложил на страны между Парсуа и Мидией регулярную дань в 9 тонн лазурита и 15 тонн изделий из бронзы.

    С полным текстом статьи можно ознакомиться здесь.

  • 1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ НАРОДОВ И ЯЗЫКОВ

    Вопрос о том, "какой народ, когда, от кого и как произошел", занимает многих. К сожалению, интерес этот не всегда питается чистой любознательностью или естественным уважением к предкам. Иной раз ложно понимаемый патриотизм, или, если называть вещи своими именами, просто шовинизм, побуждает некоторых историков (особенно дилетантов) искусственно "удревнять" историю своего народа, наивно полагая, что этим они его "возвышают". Представление о том, что достоинство человека или народа зависит от древности рода, - феодальный предрассудок, который в XX в., конечно, смешон, но отнюдь не безобиден. Ведь за ним (часто неосознанно) стоит расистский и абсолютно антинаучный постулат, согласно которому тот народ, который раньше других создал государство и вообще высокую культуру, "талантливее" тех, которые достигли всего этого позднее. Материалы, содержащиеся в нашем томе, убедительно показывают, что древнейшие цивилизации были созданы народами самой различной расовой и языковой принадлежности. Эти народы в силу различных случайных обстоятельств оказались "в нужное время в нужном месте", т.е. поселились на плодородных землях умеренного субтропического пояса (главным образом в аллювиальных и лёссовых долинах великих рек) именно тогда, когда были уже освоены и распространились основные приемы производящего хозяйства - земледелие, животноводство, производство керамики, ткачество, металлургия. Из материалов этого тома видно, что ни один народ не упустил представившихся возможностей, сумев создать ирригационное земледелие, разделение труда и политические структуры. "Право первородства" в истории, следовательно, не существует. То же самое следует сказать и по поводу "исторических прав" на ту или иную территорию: такого рода претензии не раз уже приводили к кровопролитиям, да и сейчас из-за них льется кровь, например на Ближнем Востоке, в Закавказье и в Европе.

    Ни по одному вопросу истории не высказано столько безосновательных утверждений, как по вопросу о "происхождении". Уже одно это заставляет разобраться в нем повнимательнее, но вопрос этот интересен и сам по себе. Содержание нашего тома предоставляет обильный материал по этому вопросу, и теперь остается лишь его обобщить и изложить в удобообозримом виде. Мы видели, что не существует и не существовало народов, которые могли бы претендовать на автохтонность, т.е. таких, которые бы жили на одном и том же месте, никуда не перемещаясь и ни с кем не смешиваясь, "всегда", т.е., скажем, со времен палеолита или хотя бы неолита. Именно поэтому споры об "исторических правах" бессмысленны, но проблема исторической преемственности, конечно же, существует, и ее надлежит осветить.

    Вообще говоря, историческая преемственность между народами может быть трех видов: биологическая (антропологическая), языковая и культурная. Возможно, разумеется, и соединение двух или трех видов преемственности (особенно часто - языка и культуры).

    Касаясь первого вида преемственности, следует подчеркнуть (и читатель нашего и последующих томов может сам в этом убедиться), что любой из современных и древних народов (за исключением немногочисленных географически изолированных групп) есть результат смешения нескольких (чаще всего - многих) племен и этносов. Поэтому можно говорить (да и то с большой осторожностью и не всегда) лишь о преобладающих этнических компонентах, слияние которых образовало данный народ.

    С языками дело обстоит иначе. При слиянии разноязычных этносов и образовании нового этноса слияния языков не происходит. Один из языков вытесняет все остальные. Впрочем, это может происходить и без физического слияния: иногда бывает достаточно продолжительного контакта, и языки могут распространяться как бы "по эстафете", без или почти без реального перемещения первоначальных носителей языка. Причины, по которым один из языков берет верх, могут быть весьма различными: численное, культурное или политическое преобладание носителей данного языка, религиозные мотивы, соображения удобства (легкость усвоения, расширение возможностей общения), наконец, те или иные случайные обстоятельства. Вытесненные языки, однако, не исчезают бесследно. Отдельные слова таких языков, а иногда и некоторые их грамматические и произносительные особенности входят в состав языка-победителя. В каждом языке можно проследить несколько временных слоев, определяемых элементами из языков-предшественников (субстрат) и более поздними заимствованиями (адстрат). Лингвистические исследования, таким образом, служат важнейшим подспорьем при изучении истории народа, особенно если другие источники скудны или вообще отсутствуют. Эта "лингвистическая археология" позволяет заглянуть в такие глубины времени, куда невозможно проникнуть никаким другим способом, в частности выявить доисторические связи между языками и народами. Из сказанного следует, что языковое родство не обязательно связано с родством по крови. Этим и объясняется тот факт, что народы, говорящие на языках, принадлежащих к одной языковой семье, антропологически могут принадлежать к разным расам. Так, на индоевропейских языках говорят светлокожие, светловолосые и светлоглазые норвежцы и темнокожие, темноглазые и темноволосые жители Шри-Ланки (Цейлон). На афразийских (по устаревшей терминологии - семито-хамитских) языках говорят европеоидные арабы, берберы, евреи и негроидные жители Эфиопии, Судана, Кении. На тюркских языках говорят монголоидные киргизы и европеоидные турки. Примеры можно было бы умножить, но и их достаточно. Они показывают, что недопустимо смешивать антропологические и лингвистические обозначения народов.

    Еще сложнее обстоит дело с преемственностью культурной. Любая культура, как легко увидеть по материалам нашего тома, есть результат сложного взаимодействия культур-предшественниц, саморазвития и непрерывного культурного обмена с культурами-современницами: "чистых" культур, как и "чистых" рас, не бывает. Культурная же изоляция, подобно изоляции биологической, но в гораздо более короткие сроки, ведет к вырождению культуры. Упоминавшаяся в Предисловии к нашему тому чисто умозрительная и исходящая отнюдь не из научных соображений теория "несовместимости" культур была выдвинута еще в начале XIX в. (О.Шпенглер), а затем подхвачена идеологами фашизма. Но исторические факты свидетельствуют об обратном. Чем многочисленнее и разнообразнее компоненты, из которых сложилась данная культура, чем активнее она взаимодействует с другими культурами, тем жизнеспособнее и интереснее она становится, тем выше ее достижения. И напротив, возникшая по тем или иным причинам или с самого начала существовавшая изоляция делает развитие культуры ущербным, односторонним. Наиболее ярким примером здесь могут послужить цивилизации древней Америки. Их географическая изоляция от других культурных центров привела к тому, что развитие этих обществ шло как бы по кругу: одна культура сменяла другую на протяжении тысячелетий, но все они походили друг на друга и ни одна из них так и не достигла стадии развитого классового общества. Эллинистическая цивилизация была сплавом античных и древневосточных элементов. Еще более сложным сплавом была во времена средневековья (см. следующие тома) блистательная культура мусульманского Востока. Примеры и тут можно умножать до бесконечности, но в этом нет нужды. Зато необходимо еще раз отметить, что процесс слияния разнообразных культурных элементов, конечно, очень сложен, но в древности идет, как правило, довольно быстро и без особых трений. В большинстве случаев ему не препятствуют даже политические и религиозные разногласия. Так, библейское единобожие и античное язычество, равно как и оба соответствующих культурных комплекса в целом, относились друг к другу не просто отрицательно, но и резко враждебно. Тем не менее два этих источника слились в единый могучий поток христианской европейской культуры. Разумеется, в наше время она носит в основном светский характер, но забывать о ее истоках нельзя. Поэтому история древней Палестины, древней Греции и древней Италии есть неотъемлемая составная часть истории любого народа, принадлежащего к европейской культуре.

    Заметим, наконец, что тезис о многокомпонентности любой культуры относится и к древнейшим "первичным" цивилизациям, возникшим в междуречье Тигра и Евфрата и в долине Нила, а позднее - в долинах Инда и Хуанхэ. Все эти цивилизации вобрали в себя все важнейшие достижения времен палеолита и неолита, в том числе основные приемы сельского хозяйства и ремесла. От других народов они переняли искусство обработки металлов - сначала меди, бронзы, золота, серебра, а затем и железа, а также коневодство и многое другое. Разумеется, и их вклад в общечеловеческую культуру был громаден. Мы говорили уже о нем в Предисловии, и повторяться нет надобности. Напомним лишь, что именно они создали материальные, духовные и организационные основы жизни современного человечества. Их достижения и заблуждения - не просто "давняя история". Они во многом определяют и нашу сегодняшнюю жизнь.

    Что же касается естественного вопроса о том, какое родство важнее - физическое, языковое или культурное, то на него следует ответить так: в отличие от людей, взятых в отдельности, для народов наиболее важным является культурное и языковое родство, которые обычно, хотя и не обязательно, связаны между собой. Впрочем, и национальная принадлежность индивидуума определяется гораздо больше его языковой и культурной принадлежностью, чем его физическим происхождением, и следует полагать, что в будущем этот перевес еще возрастет, так что в конце концов физическое происхождение будет определять лишь связи между поколениями внутри семьи.

    2. СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

    Чтобы правильно представить себе условия, в которых происходили в древности межэтнические и культурные контакты, необходимо уяснить, как относились ко всему этому сами древние. Межэтническая и религиозная рознь уже причинили человечеству колоссальные бедствия и, если их не удастся обуздать, причинят еще новые. Существует, как известно, точка зрения, согласно которой национальная и религиозная вражда столь же древни, как и человечество, присущи, так сказать, самой человеческой природе. Однако эта точка зрения не основана на фактах истории и служит лишь для оправдания националистической пропаганды. Факты же говорят о том, что ранняя древность не знала национальной и религиозной вражды.

    Заметим прежде всего, что религии первобытного общества и общества ранней древности (т.е. "естественные религии") не были средством идеологического давления на эксплуатируемых. Человек этого времени принимал мир таким, каков он есть, со всем его добром и злом. Лишь очень немногие осмеливались выразить сомнение в правильности общественного устройства. А рабов принуждали к труду прямым насилием. Так что для подавляющего большинства людей ни утешения, ни уговоров не требовалось, а этическое начало в религиях ранней древности практически отсутствовало. В представлении древнего человека боги были могущественны (хотя и не всемогущи), жестоки и капризны. Они могли наслать на человека тяжкие бедствия за неведомую ему самому провинность, а то и просто так. Единственной защитой были строгое соблюдение ритуалов, жертвоприношения, молитвы, заклинания. Человек древности, разумеется, был религиозен, т.е. не сомневался в существовании богов. Должны были пройти тысячелетия, прежде чем человек накопил достаточно знаний (и смелости), чтобы возникли первые нерелигиозные объяснения мира, а случилось это лишь в поздней древности. До тех пор исходный пункт у науки и у религии был, в сущности, один: и та и другая исходили из постулата, что видимый мир представляет собой не хаос случайных явлений, но подчиняется некоему порядку. Расхождение начинается дальше - в объяснении, откуда возник и как поддерживается этот порядок. Религия утверждает, что миром управляет сознательная воля неких могущественных существ (не "сверхъестественных", ибо человек древности не различал "естественное" и "сверхъестественное"), чьи намерения и конечные цели непостижимы. Наука же опирается (поначалу неосознанно) на представление о порядке, внутренне присущем миру, о законах природы, которые можно обнаружить, понять и использовать. Еще не скоро должна была появиться догадка, что эти две точки зрения вряд ли совместимы. Наука и религия долгое время широко сосуществуют, и лишь в поздней древности начинают "ссориться". Поэтому, хотя, например, древнегреческий философ Сократ не отрицал существования богов, его судьи были по-своему правы, обвинив его в безбожии: дух свободного, непредвзятого и бесстрашного исследования, носителем которого был Сократ, не уживается с принимаемым на веру мифом. Но настоящих безбожников даже в поздней древности было очень немного.

    Отличительными чертами всех религий ранней древности являются, во-первых, многобожие и, во-вторых, полное отсутствие религиозной вражды. Эта вторая особенность логически вытекает из первой. В представлении древних, каждая страна, каждый город, каждое племя имеют местного бога - хозяина, а сверх того - еще великое множество богов, от самых важных, до самых незначительных. Верховный бог у каждого народа считался также творцом и владыкой всего мира. Это, однако, не приводило к распрям. Дело в том, что "функция" богов у различных народов более или менее совпадала, ибо боги были олицетворением космических и стихийных сил - Земли, Неба, Солнца, Луны, грозы, моря и т.п., а также и частных явлений природы и факторов жизни общества - растительности, рек, плодородия, любви, войны, ремесла, имущества и т.п. В сущности, это были одни и те же боги, только называемые разными именами. Так их в древности и воспринимали. Каждый человек поклонялся своим богам, но, приехав в чужую страну, приносил жертвы в местных храмах, в первую очередь - богу-"хозяину" этих мест. Это правило нередко соблюдалось даже при военных походах. Так, вторгшиеся в Грецию персы (см. гл. XVII) совершили жертвоприношение местным богам. При этом и обряды оказывались нередко сходными или даже одинаковыми. Если же где-либо обнаруживался бог, не похожий ни на одного из известных приезжему, это тоже его ничуть не смущало: да, существует великое множество богов, нет ничего удивительного в том, что данного бога он встречает впервые. Надо и ему помолиться - вдруг да поможет!

    Отождествление богов принимало все более широкие масштабы по мере увеличения контактов между народами. Так, античный Аполлон отождествляется с иранским Митрой, финикийский Эл - с античным Кроном и хеттским Кумарби,- античный Уран - с месопотамским Ану, библейский Яхве - с зороастрийским Ахура-Маздой и т.п. В то же время многие народы усваивают чужих богов, чья "функция" представляется почему-либо особенно важной (если, разумеется, нет своего соответствующего бога). Например, хетты поклонялись хурритским богам (например, Тешубу, позднее отождествленному с античным Зевсом) и богу Элкуиирсе, позаимствованному у ханаанеев (его имя - Эл-коне-эрец - означает по-финикийски "Эл творец Земли"). Многие исследователи считают, что античный культ Диониса позаимствован с Востока. У античного писателя Лукиана мы находим подробное описание распространившегося в Греции культа сирийской богини Атаргатис. В Риме был построен храм египетской богини Исиды, а ее культ описан в романе Апулея "Золотой осел". Примеры и здесь можно умножать до бесконечности.

    Взаимопроникновение религий путем отождествления и заимствований сопровождалось, разумеется, унификацией соответствующих обрядов и мифов. Все это облегчалось еще одним важным обстоятельством: религии ранней древности не знают "священного писания", т.е. какого-то обязательного канона религиозных текстов, исключающего все чужеродное. А противоречия и логические несообразности в мифах никого не смущали. Полное слияние религий носит в науке название религиозного синкретизма. Оно особенно характерно для поздней древности, но, учитывая сказанное выше, можно сделать вывод, что синкретизм существовал уже с самого начала древности. В известном смысле можно даже говорить о единой политеистической религии древности

    Отсюда вытекают очень важные следствия. Ранняя древность не знала попыток обращения других народов "в свою веру" - ни посредством религиозной проповеди, ни тем более посредством насилия. Если два человека поклонялись разным богам, то они не считали друг друга нечестивцами, нечестивцем мог считаться лишь тот, кто не поклоняется никакому богу. Завоеватели никогда не пытались навязывать побежденным своих богов или подавлять местные культы. Они либо полностью усваивали эти культы, забыв или почти забыв свои собственные, либо по меньшей мере относились к культам покоренных народов с полным уважением.

    Религиозная нетерпимость возникает лишь с появлением догматических религий - позднего иудаизма, христианства, позднего зороастризма, ислама. Произошло это на исходе древности. Теперь вопрос "како веруеши?" выдвигается в человеческих взаимоотношениях на одно из первых мест. Приверженцы каждой из этих религий полагают, что есть только один "истинный" Бог (т.е. их собственный), а приверженцы иных богов поклоняются "идолам" и являются приспешниками зла или, в лучшем случае, заблудшими. Их надлежит обращать на путь истинный - добром или силой. Мало того, еретик, т.е. человек, в целом принимающий данную религию, но в деталях отклоняющийся от предписаний догмы, считается теперь более опасным, чем иноверец: последнего до известной степени извиняет его "невежество". Войны во имя "истинной веры" заливали мир кровью более тысячи лет. Религиозная рознь, это печальное наследие средневековья, напоминает о себе иногда и сегодня. Возникновение этических религий было, как показано в нашем томе, громадным достижением человеческого духа, настоящим переворотом в мировоззрении и мироощущении древнего человека, переворотом необходимым и неизбежным. Но этические религии не зря называются также и догматическими. Новая этика, к сожалению, принесла с собой таких спутников, как ханжество, фанатизм, нетерпимость - черты, религиям ранней древности не присущие.

    Интересно, что в наше время предпринимаются попытки создать своего рода новый религиозный синкретизм. Так называемые экуменические движения пытаются объединить в своих рядах приверженцев всех религий, призывают забыть взаимные распри перед лицом общих врагов - атеизма и материализма. Возможно, мы и в самом деле присутствуем при новой фазе развития религий.

    Что касается национальной розни, то ее "извечность" - излюбленный тезис националистической и расистской пропаганды. Как и все прочие тезисы этой пропаганды, он не имеет ничего общего с реальными фактами истории. Материалы нашего тома ясно показывают, что у человека ранней древности осознание своей национальной или, вернее, этнической принадлежности либо вообще отсутствовало, либо было очень смутным. Решающей для него была принадлежность к определенной общине, во вторую очередь - к определенному племени. Группа племен, наконец, могла иметь предания о происхождении от общего предка в неопределенно "давние" времена. Но на первом месте, как уже сказано, был общинно-гражданский коллектив только что возникшего государства. Только на общину распространялся патриотизм древнего человека. Для ранней древности характерно превращение войн, ранее вспыхивавших лишь от случая к случаю, в постоянный фактор жизни общества: каждая община стремилась увеличить свое благополучие за счет захвата земель, имущества и рабов у своих соседей. Поэтому естественным врагом был сосед, а естественным союзником - сосед соседа, независимо от их этнической принадлежности. Шумеры, например, вместе с этнически неродственными им аккадцами в древней Месопотамии имели общее самоназвание "черноголовые", общую культуру, общий пантеон и общий культовый центр в Ниппуре. Но месопотамские города-государства тоже беспрерывно воевали между собой, а объединяясь в союзы, делали это отнюдь не по этническому признаку. С другой стороны, все греки осознавали себя "эллинами" и имели общие культовые центры в Дельфах и Олимпии. Это ничуть не мешало греческим полисам (т.е. общинам) вести между собой почти непрерывные кровопролитные войны. Лишь угроза персидского завоевания сплотила ненадолго таких непримиримых врагов, как Афины и Спарта, вместе с их союзниками. Но и тогда ряд греческих общин держал сторону персов (например, Фивы).

    Для древнего общинника каждый чужак был, разумеется, потенциальным врагом, но не в силу принадлежности к иному этносу, а в силу принадлежности к иной общине. Зато ранняя древность не знает чувства национального превосходства, отношения к чужим народам как к "худшим", "низшим", пренебрежения или враждебности к чужой культуре. Это обстоятельство имело важное значение: все народы с легкостью и готовностью перенимали друг у друга культурные достижения, чем ускорялся прогресс человечества в целом. Именно так распространялись по всему свету лук и колесо, гончарный круг и ткацкий станок, приемы добычи, выплавки и обработки металлов и т.п. Клинопись, изобретенная шумерами, была перенята и приспособлена для неродственных шумерскому эламского, аккадского, эблского, хеттского, протохеттского, хурритского, урартского и других языков. Культурный синкретизм, т.е. образование "надэтнических" культур, - характерная черта этого периода. Так, вспомним, что в создании культуры древней Месопотамии - одной из колыбелей человеческой цивилизации - приняли участие по меньшей мере четыре разных неродственных этноса - прототигрийцы (древнейшее население долины Тигра), шумеры, аккадцы и, позднее, хурриты - и в дальнейшем еще два этноса, родственных аккадцам, - амореи и арамеи. А влияние этой культуры распространилось на всю Переднюю Азию. Античная культура в VI-IV вв. до х.э. охватывала Балканский и Апеннинский полуострова, но влияние ее (еще до похода Александра Македонского) простиралось на запад до Испании, а на востоке - в Малую Азию. Возникшая же после походов Александра культура эллинизма достигла Северной Индии и Средней Азии и впитала в себя множество местных культур.

    Все это, разумеется, было возможно только при отсутствии ксенофобии, при готовности воспринимать культурные достижения, откуда бы они ни пришли.

    И действительно, хотя древность была временем почти непрерывных войн, это не порождало взаимной ненависти. Так, в огромной месопотамской литературе практически нет (за редчайшим исключением) брани по адресу того или иного народа, даже исключительно враждебного и опасного, например эламитов. Единственное, что можно в ней обнаружить, - это некоторое чувство превосходства городских жителей по отношению к кочевникам и горцам, т.е. "варварам". Впрочем, и в устах греков это слово поначалу не имело обидного смысла: так обозначались народы, говорившие на непонятных грекам языках. Уважительное отношение к чужим обычаям, религиям, культуре хорошо заметно в книге знаменитого греческого историка Геродота, посетившего множество стран Востока вскоре после окончания греко-персидских войн. В ходе этих войн Греция понесла значительный урон, но и по отношению к персам мы находим у Геродота все ту же доброжелательную объективность.

    Национальная рознь, подобно розни религиозной, возникает лишь в поздней древности, когда создаются первые империи. Если до этого существовало и повсеместно признавалось лишь различие между свободными и рабами, то теперь возникает различие между самими свободными в пределах одного государства, различие между полноправным гражданином и подданным, т.е. различие между привилегированным меньшинством (завоеватели) и более или менее бесправным большинством (завоеванные). Разумеется, это находит свое отражение и в социальной психологии: на одном полюсе возникают национальное чванство, имперская психология, на другом - чувство национальной ущемленности, горечи, обиды. Бывало, разумеется, и так, что роли менялись. Именно в такую эпоху жил другой знаменитый греческий историк - Плутарх. Греция, как и Ближний Восток, в это время была насильственно включена в состав Римской империи, чем, разумеется, самолюбие греков было глубоко задето. Плутарх и написал свой главный труд "Сравнительные жизнеописания", пытаясь доказать, что греки ничем не хуже римлян. А во времена Геродота свободным и независимым грекам "самоутверждаться" было незачем. Неудивительно, что Плутарх оказался не в состоянии понять объективность Геродота по отношению к персам, вернее, подняться до такой объективности: он обругал Геродота "персолюбом" и даже сочинил специальный трактат "О злонравии Геродота". Эти новые представления о "неодинаковости" народов вызвали своего рода цепную реакцию и охватили народы, не входящие в империи. Войны и имперские амбиции получают теперь новое идеологическое обоснование. Возникают идеи об особой мироустроительной или культурной миссии, возлагаемой богами или богом (провидением) на тот или иной народ, к сожалению, дожившие до нашего времени в виде проявляющегося то тут, то там "национального мессианизма" - самого распространенного прикрытия для шовинизма.

    Все сказанное выше о раннеклассовом обществе тем более справедливо для общества доклассового, т.е. первобытного. Это необходимо подчеркнуть, ибо в последнее время стали появляться в научно-популярной литературе рассказы (вернее, россказни) о грандиозных межплеменных войнах, якобы имевших место в доисторическую эпоху. Дело не только в том, что эти истории не подтверждаются никакими прямыми или косвенными данными, но они еще и находятся в вопиющем противоречии со всем, что нам известно о человечестве во времена безраздельного господства первобытнообщинного строя. Прежде всего войны возникают одновременно с классовым обществом, до этого для них просто нет причин. Передвижение скотоводческо-земледельческих племен (тогда еще скотоводство не отделилось от земледелия) было очень медленным, растягиваясь на многие века (домашняя лошадь получила более или менее широкое распространение лишь во II тысячелетии до х.э., а верблюд - еще на 7-8 веков позже). Население же Земли тогда было еще очень редким, межплеменные контакты в тех нечастых случаях, когда они имели место, либо ограничивались мелкими стычками, либо, чаще всего, были мирными и завершались взаимной ассимиляцией, а не, как иногда думают, истреблением или вытеснением одной из сторон. Если бы дело обстояло иначе, невозможно было бы то, о чем рассказано выше: принадлежность носителей родственных языков к различным расам.

    Итак, национальная рознь, как и рознь религиозная, вызвана к жизни определенными историческими обстоятельствами. Ликвидация этих обстоятельств устраняет почву для национальной розни, и тогда она может сохраняться лишь в виде пережитка - чрезвычайно вредного и, к сожалению, довольно живучего, а иногда - сознательно культивируемого.

    3. КОНЕЦ ДРЕВНОСТИ

    Этот переходный период от древности к средневековью сам по себе составляет целую эпоху, длившуюся несколько веков. Как уже отмечалось, наиболее характерной его чертой являются "мировые державы" - империи, объединяющие в своем составе самые разнообразные и находящиеся на различных уровнях социального развития этносы и экономические регионы. "В идеале" эти регионы дополняют друг друга, и основные экономические связи проходят внутри империи. "Варварская" периферия оттесняется все дальше от жизненных центров империи и одновременно все больше втягивается в культурные и экономические сношения с ней. Империя, следовательно, держится не только силой: в ее существовании заинтересованы верхние слои всех входящих в империю народов и даже ее соседей. Реальная действительность, конечно, всегда в той или иной степени отличалась от идеала. Набор составных частей империи был случайным и поэтому далеко не всегда удачным. Вследствие этого центробежные силы могли оказаться более значительными, чем центростремительные. При достаточно долгом существовании империи ее составные части выравнивались в экономическом отношении и из партнеров превращались в соперников, что опять-таки вело к распаду империи (до такого естественного конца дожила лишь Римская империя). "Варварская" периферия время от времени выплескивала из себя орды завоевателей, разрушавших или потрясавших до основания старые империи. Но эта же угроза со стороны "варваров" могла послужить и к укреплению имперской идеологии с резким противопоставлением империи остальному миру, особенно при отсутствии рядом соперничающей империи (так было в Китае). Империи (Римская, Китайская) испытывали на себе удары мощных народных восстаний, вносивших свой вклад в последний кризис древнего общества. Этому же способствовало и соперничество империй, породившее ряд интересных явлений в области идеологии.

    Остановимся на одном из них, уходящем корнями в древний Восток и дожившем почти до наших дней.

    Еще в Шумере была создана теория, согласно которой в Месопотамии всегда существовала единая "царственность", царская власть, лишь перемещавшаяся из одного города в другой. В "Прологе" к своим знаменитым Законам Хаммурапи объявил Вавилон "вечным" обиталищем царственности. Как известно, именно в Месопотамии возникли в I тысячелетии до х.э. первые империи (Ассирийская, а затем Вавилонская), но притязания на вселенскую власть можно задолго до этого обнаружить в титулатуре месопотамских царей. Эта идеология вселенской власти была затем усвоена Персидской империей, а в последних веках до христианской эры уже существует несколько империй. Библейская "Книга Даниила" зафиксировала, видимо, новый этап в развитии имперской идеологии. Согласно этой книге, власть над миром последовательно принадлежит вавилонянам, персам, грекам (т.е. Александру) и римлянам. В дальнейшем эта идея была перенесена на европейскую почву, где теория translatio imperii, т.е. переноса власти, господствовала в течение всего средневековья и оказывала чрезвычайно сильное влияние на исторические и политические концепции вплоть до нового и новейшего времени (для примера вспомним упорные попытки сохранить фикцию "Римской империи" вплоть до начала XIX в., а также обозначение Москвы как Третьего Рима).

    Что же касается социально-экономической характеристики рассматриваемого периода, то для него характерны, с одной стороны, упадок старинных городов и вообще городской жизни, а с другой - возникновение слоя служилой (в том числе военной) знати, обладающей (при самом разнообразном юридическом оформлении) крупными земельными владениями. Под ее властью оказывается все большая часть земледельческого населения, ранее зависевшего непосредственно от государства. Опираясь на свое богатство, могущество и административную власть, эта новая знать постепенно узурпирует также и часть прерогатив государства, прежде всего судебную власть. Новые религиозно-философские учения, к которым власти прежде относились подозрительно или прямо враждебно, оказываются, при ближайшем рассмотрении и сами претерпев значительную трансформацию, удобным и важным орудием для закрепления существующего порядка. Но подробности и результаты этого процесса будут рассмотрены уже в следующем томе.

Обновления

 

В.П.Бранский,С.Д.Пожарский
"Глобализация и синергетический историзм"

Недвецкий
"Живая история Востока"

И.Даматов Мюнстер
"О бухарских евреях"

К.Абдуллаев
"Последний мангыт"

Даты

В январе:

 

 

Лоренцо ДЕ МЕДИЧИ 

/Lorenzo DE'MEDICI/

(1449 — 9.4.1492),

правитель Флоренции 


Марк Туллий ЦИЦЕРОН 

/Marcus Tullius CICERO/

(106 до н. э. — 7.12.43 до н. э.),

римский оратор 


ШАХ-ДЖАХАН 

/SHAN JAHAN/

(1592 — 22.1.1666),

султан Могольской империи 


РИЧАРД II 

/RICHARD II/

(1367 — 14.2.1400),

король Англии 


Жанна Д'АРК 

/Jeanne d'ARC/

(1412 — 30.5.1431),

национальная героиня Франции


Генрих ШЛИМАН 

/Heinrich SCHLIEMANN/

(1822 — 26.12.1890),

немецкий археолог


ФРАНЦИСК II 

/FRANCOIS II/

(1544 — 5.12.1560),

король Франции 


ЛИ ШИМИНЬ /ТАЙ-ЦЗУН/

(599 — 10.7.649),

китайский император 


ФРИДРИХ II ВЕЛИКИЙ 

/FRIEDRICH II DER GROSSE/

(1712 — 17.8.1786),

прусский король 


ГЕНРИХ VII 

/HENRY VII/

(1457 — 21.4.1509),

король Англии 


Василий Осипович КЛЮЧЕВСКИЙ

(1841 — 25.5.1911),

историк


Франклин Делано РУЗВЕЛЬТ 

/Franklin Delano ROOSEVELT/

(1882 — 12.4.1945),

32-й президент США


Улоф ПАЛЬМЕ 

/Olof PALME/

(1927 — 28.2.1986),

премьер-министр Швеции

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

 

 

 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 30 марта, четверг
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000020 секунд
Сегодня 30 марта, четверг
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх