logo
buhara
 

Классика

Новости - Классика

  И.Ильф, Е.Петров
РАССКАЗЫ (избранное)


  • Разговоры за чайным столом

             

    В семье было три человека — папа, мама и сын. Папа был старый большевик, мама — старая домашняя хозяйка, а сын был старый пионер со стриженой головой и двенадцатилетним жизненным опытом.

    Казалось бы, все хорошо.

    И тем не менее ежедневно за утренним чаем происходили семейные ссоры.

    Разговор обычно начинал папа.

    — Ну, что у вас нового в классе? — спрашивал он.

    — Не в классе, а в группе, — отвечал сын. — Сколько раз я тебе говорил, папа, что класс — это реакционно-феодальное понятие.

    — Хорошо, хорошо. Пусть группа. Что же учили в группе?

    — Не учили, а прорабатывали. Пора бы, кажется, знать.

    — Ладно, что же прорабатывали?

    — Мы прорабатывали вопросы влияния лассальянства на зарождение реформизма.

    — Вот как! Лассальянство? А задачи решали?

    — Решали.

    — Вот это молодцы! Какие же вы решали задачи? Небось трудные?

    — Да нет, не очень. Задачи материалистической философии в свете задач, поставленных второй сессией Комакадемии совместно с пленумом общества аграрников-марксистов.

    Папа отодвинул чай, протер очки полой пиджака и внимательно посмотрел на сына. Да нет, с виду как будто ничего. Мальчик как мальчик.

    — Ну, а по русскому языку что сейчас уч... то есть прорабатываете?

    — Последний раз коллективно зачитывали поэму «Звонче голос за конский волос».

    — Про лошадку? — с надеждой спросил папа. — «Что ты ржешь, мой конь ретивый, что ты шейку опустил?»

    — Про конский волос, — сухо повторил сын. — Неужели не слышал?

    Гей, ребята, все в поля
    Для охоты на
    Коня!
    Лейся, песня, взвейся, голос.
    Рвите ценный конский волос!

    — Первый раз слышу такую... м-м-м... странную поэму, — сказал папа. — Кто это написал?

    — Аркадий Паровой.

    — Вероятно, мальчик? Из вашей группы?

    — Какой там мальчик!.. Стыдно тебе, папа. А еще старый большевик... не знаешь Парового! Это знаменитый поэт. Мы недавно даже сочинение писали — «Влияние творчества Парового на западную литературу».

    — А тебе не кажется, — осторожно спросил папа, — что в творчестве этого товарища Парового как-то мало поэтического чувства?

    — Почему мало? Достаточно ясно выпячены вопросы сбора ненужного коню волоса для использования его в матрацной промышленности.

    — Ненужного?

    — Абсолютно ненужного.

    — А конские уши вы не предполагаете собирать? — закричал папа дребезжащим голосом.

    — Кушайте, кушайте, — примирительно сказала мама. — Вечно у них споры.

    Папа долго хмыкал, пожимал плечами и что-то гневно шептал себе под нос. Потом собрался с силами и снова подступил к загадочному ребенку.

    — Ну, а как вы отдыхаете, веселитесь? Чем вы развлекались в последнее время?

    — Мы не развлекались. Некогда было.

    — Что же вы делали?

    — Мы боролись.

    Папа оживился.

    — Вот это мне нравится. Помню, я сам в детстве увлекался. Браруле, тур де-тет, захват головы в партере. Это очень полезно. Чудная штука — французская борьба.

    — Почему французская?

    — А какая же?

    — Обыкновенная борьба. Принципиальная.

    — С кем же вы боролись? — спросил папа упавшим голосом.

    — С лебедевщиной.

    — Что это еще за лебедевщина такая? Кто это Лебедев?

    — Один наш мальчик.

    — Он что, мальчик плохого поведения? Шалун?

    — Ужасного поведения, папа! Он повторил целый ряд деборинских ошибок в оценке махизма, махаевщины и механицизма.

    — Это какой-то кошмар!

    — Конечно, кошмар. Мы уже две недели только этим и занимаемся. Все силы отдаем на борьбу. Вчера был политаврал.

    Папа схватился за голову.

    — Сколько же ему лет?

    — Кому, Лебедеву? Да немолод. Ему лет восемь.

    — Восемь лет мальчику, и вы с ним боретесь?

    — А как по-твоему? Проявлять оппортунизм? Смазывать вопрос?

    Папа дрожащими руками схватил портфель и, опрокинув по дороге стул, выскочил на улицу. Неуязвимый мальчик снисходительно усмехнулся и прокричал ему вдогонку:

    — А еще старый большевик!

    Однажды бедный папа развернул газету и издал торжествующий крик. Мама вздрогнула. Сын сконфужепно смотрел в свою чашку. Он уже читал постановление ЦК о школе. Уши у него были розовые и просвечивали, как у кролика.

    — Ну-с, — сказал папа, странно улыбаясь, — что же теперь будет, ученик четвертого класса Ситников Николай?

    Сын молчал.

    — Что вчера коллективно прорабатывали?

    Сын продолжал молчать.

    — Изжили наконец лебедевщину, юные непримиримые ортодоксы?

    Молчание.

    — Уже признал бедный, мальчик свои сверхдеборинские ошибки? Кстати, в каком он классе?

    — В нулевой группе.

    — Не в нулевой группе, а в приготовительном классе! — загремел отец. — Пора бы знать!

    Сын молчал.

    — Вчера читал, что этого вашего Аркадия, как его, Паровозова не приняли в Союз писателей. Как он там писал? «Гей, ребята, выйдем в поле, с корнем вырвем конский хвост»?

    — «Рвите ценный конский волос», — умоляюще прошептал мальчик.

    — Да, да. Одним словом: «Лейся, взвейся, конский голос». Я все помню. Это еще оказывает влияние на мировую литературу?

    — Н-не знаю.

    — Не знаешь? Не жуй, когда с учителем говоришь! Кто написал «Мертвые души»? Тоже не знаешь? Гоголь написал. Гоголь.

    — Вконец разложившийся и реакционно настроенный мелкий мистик... — обрадованно забубнил мальчик.

    — Два с минусом! — мстительно сказал папа. — Читать надо Гоголя, учить надо Гоголя, а прорабатывать будешь в Комакадемии, лет через десять. Ну-с, расскажите мне. Ситников Николай, про Нью-Йорк.

    — Тут наиболее резко, чем где бы то ни было, — запел Коля, — выявляются капиталистические противоре...

    — Это я сам знаю. Ты мне скажи, на берегу какого океана стоит Нью-Йорк?

    Сын молчал.

    — Сколько там населения?

    — Не знаю.

    — Где протекает река Ориноко?

    — Не знаю.

    — Кто была Екатерина Вторая?

    — Продукт.

    — Как продукт?

    — Я сейчас вспомню. Мы прорабатывали... Ага! Продукт эпохи нарастающего влияния торгового капита...

    — Ты скажи, кем она была? Должность какую занимала?

    — Этого мы не прорабатывали.

    — Ах, так! А каковы признаки делимости на три?

    — Вы кушайте, — сказала сердобольная мама. — Вечно у них эти споры.

    — Нет, пусть он мне скажет, что такое полуостров? — кипятился папа. — Пусть скажет, что такое Куро-Сиво? Пусть скажет, что за продукт был Генрих Птицелов?

    Загадочный мальчик сорвался с места, дрожащими руками запихнул в карман рогатку и выбежал на улицу.

    — Двоечник! — кричал ему вслед счастливый отец. — Все директору скажу!

    Он наконец взял реванш.

     

    1934

     


     



  • Колумб причаливает к берегу

             

    — Земля, земля! — радостно закричал матрос, сидевший на верхушке мачты.

    Тяжелый, полный тревог и сомнений путь Христофора Колумба был окончен. Впереди виднелась земля. Колумб дрожащими руками схватил подзорную трубу.

    — Я вижу большую горную цепь, — сказал он товарищам по плаванию. — Но вот странно: там прорублены окна. Первый раз вижу горы с окнами.

    — Пирога с туземцами! — раздался крик.

    Размахивая шляпами со страусовыми перьями и волоча за собой длинные плащи, открыватели новых земель бросились к подветренному борту.

    Два туземца в странных зеленых одеждах поднялись на корабль и молча сунули Колумбу большой лист бумаги.

    — Я хочу открыть вашу землю, — гордо сказал Колумб. — Именем испанской королевы Изабеллы объявляю эти земли принадлежа...

    — Все равно. Сначала заполните анкету, — устало сказал туземец. — Напишите свое имя и фамилию печатными буквами, потом национальность, семейное положение, сообщите, нет ли у вас трахомы, не собираетесь ли свергнуть американское правительство, а также не идиот ли вы.

    Колумб схватился за шпагу. Но так как он не был идиотом, то сразу успокоился.

    — Нельзя раздражать туземцев, — сказал он спутникам. — Туземцы как дети. У них иногда бывают очень странные обычаи. Я это знаю по опыту.

    — У вас есть обратный билет и пятьсот долларов? — продолжал туземец.

    — А что такое доллар? — с недоумением спросил великий мореплаватель.

    — Как же вы только что указали в анкете, что вы не идиот, если не знаете, что такое доллар? Что вы хотите здесь делать?

    — Хочу открыть Америку.

    — А публисити у вас будет?

    — Публисити? В первый раз слышу такое слово.

    Туземец долго смотрел на Колумба проникновенным взглядом и наконец сказал:

    — Вы не знаете, что такое публисити?

    — Н-нет.

    — И вы собираетесь открыть Америку? Я не хотел бы быть на вашем месте, мистер Колумб.

    — Как? Вы считаете, что мне не удастся открыть эту богатую и плодородную страну? — забеспокоился великий генуэзец.

    Но туземец уже удалялся, бормоча себе под нос:

    — Без публисити нет просперити.

    В это время каравеллы уже входили в гавань. Осень в этих широтах была прекрасная. Светило солнце, и чайка кружилась за кормой. Глубоко взволнованный, Колумб вступил на новую землю, держа в одной руке скромный пакетик с бусами, которые он собирался выгодно сменять на золото и слоновую кость, а в другой — громадный испанский флаг. Но куда бы он ни посмотрел, нигде не было видно земли, почвы, травы, деревьев, к которым он привык в старой, спокойной Европе. Всюду были камень, асфальт, бетон, сталь.

    Огромная толпа туземцев неслась мимо него с карандашами, записными книжками и фотоаппаратами в руках. Они окружали сошедшего с соседнего корабля знаменитого борца, джентльмена с расплющенными ушами и неимоверно толстой шеей. На Колумба никто не обращал внимания. Подошли только две туземки с раскрашенными лицами.

    — Что это за чудак с флагом? — спросила одна из них.

    — Это, наверно, реклама испанского ресторана, — сказала другая.

    И они тоже побежали смотреть на знаменитого джентльмена с расплющенными ушами.

    Водрузить флаг на американской почве Колумбу не удалось. Для этого ее пришлось бы предварительно бурить пневматическим сверлом. Он до тех пор ковырял мостовую своей шпагой, пока ее не сломал. Так и пришлось идти по улицам с тяжелым флагом, расшитым золотом. К счастью, уже не надо было нести бусы. Их отобрали на таможне за неуплату пошлины.

    Сотни тысяч туземцев мчались по своим делам, ныряли под землю, пили, ели, торговали, даже не подозревая о том, что они открыты.

    Колумб с горечью подумал: «Вот. Старался, добывал деньги на экспедицию, переплывал бурный океан, рисковал жизнью — и никто не обращает внимания».

    Он подошел к туземцу с добрым лицом и гордо сказал:

    — Я Христофор Колумб.

    — Как вы говорите?

    — Христофор Колумб.

    — Скажите по буквам, — нетерпеливо молвил туземец.

    Колумб сказал по буквам.

    — Что-то припоминаю, — ответил туземец. — Торговля портативными механическими изделиями?

    — Я открыл Америку, — неторопливо сказал Колумб.

    — Что вы говорите! Давно?

    — Только что. Какие-нибудь пять минут тому назад.

    — Это очень интересно. Так что же вы, собственно, хотите, мистер Колумб?

    — Я думаю, — скромно сказал великий мореплаватель, — что имею право на некоторую известность.

    — А вас кто-нибудь встречал на берегу?

    — Меня никто не встречал. Ведь туземцы не знали, что я собираюсь их открыть.

    — Надо было дать кабель. Кто же так поступает? Если вы собираетесь открывать новую землю, надо вперед послать телеграмму, приготовить несколько веселых шуток в письменной форме, чтобы раздать репортерам, приготовить сотню фотографий. А так у вас ничего не выйдет. Нужно публисити.

    — Я уже второй раз слышу это странное слово— публисити. Что это такое? Какой-нибудь религиозный обряд, языческое жертвоприношение?

    Туземец с сожалением посмотрел на пришельца.

    — Не будьте ребенком, — сказал он. — Публисити — это публисити, мистер Колумб. Я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Мне вас жалко.

    Он отвел Колумба в гостиницу и поселил его на тридцать пятом этаже. Потом оставил его одного в номере, заявив, что постарается что-нибудь для него сделать.

    Через полчаса дверь отворилась, и в комнату вошел добрый туземец в сопровождении еще двух туземцев. Один из них что-то беспрерывно жевал, а другой расставил треножник, укрепил на нем фотографический аппарат и сказал:

    — Улыбнитесь! Смейтесь! Ну! Не понимаете? Ну, сделайте так: «Га-га-га!» — и фотограф с деловым видом оскалил зубы и заржал, как конь.

    Нервы Христофора Колумба не выдержали, и он засмеялся истерическим смехом. Блеснула вспышка, щелкнул аппарат, и фотограф сказал: «Спасибо».

    Тут за Колумба взялся другой туземец. Не переставая жевать, он вынул карандаш и сказал:

    — Как ваша фамилия?

    — Колумб.

    — Скажите по буквам. Ка, О, Эл, У, Эм, Бэ? Очень хорошо, главное — не перепутать фамилии. Как давно вы открыли Америку, мистер Колман? Сегодня? Очень хорошо. Как вам понравилась Америка?

    — Видите, я еще не мог получить полного представления об этой плодородной стране.

    Репортер тяжело задумался.

    — Так. Тогда скажите мне, мистер Колман, какие четыре вещи вам больше всего понравились в Нью-Йорке?

    — Видите ли, я затрудняюсь...

    Репортер снова погрузился в тяжелые размышления: он привык интервьюировать боксеров и кинозвезд, и ему трудно было иметь дело с таким неповоротливым и туповатым типом, как Колумб. Наконец он собрался с силами и выжал из себя новый, блещущий оригинальностью вопрос:

    — Тогда скажите, мистер Колумб, две вещи, которые вам не понравились.

    Колумб издал ужасный вздох. Так тяжело ему еще никогда не приходилось. Он вытер пот и робко спросил своего друга-туземца:

    — Может быть, можно все-таки обойтись как-нибудь без публисити?

    — Вы с ума сошли, — сказал добрый туземец, бледнея. — То, что вы открыли Америку, — еще ничего не значит. Важно, чтобы Америка открыла вас.

    Репортер произвел гигантскую умственную работу, в результате которой был произведен на свет экстравагантный вопрос:

    — Как вам нравятся американки?

    Не дожидаясь ответа, он стал что-то быстро записывать. Иногда он вынимал изо рта горящую папиросу и закладывал ее за ухо. В освободившийся рот он клал карандаш и вдохновенно смотрел на потолок. Потом снова продолжал писать. Потом он сказал «о'кей», похлопал растерявшегося Колумба по бархатной, расшитой галунами спине, потряс его руку и ушел.

    — Ну, теперь все в порядке, — сказал добрый туземец, — пойдем погуляем по городу. Раз уж вы открыли страну, надо ее посмотреть. Только с этим флагом вас на Бродвей не пустят. Оставьте его в номере.

    Прогулка по Бродвею закончилась посещением тридцатипятицентового бурлеска, откуда великий и застенчивый Христофор выскочил, как ошпаренный кот. Он быстро помчался по улицам, задевая прохожих полами плаща и громко читая молитвы. Пробравшись в свой номер, он сразу бросился в постель и под грохот надземной железной дороги заснул тяжелым сном.

    Рано утром прибежал покровитель Колумба, радостно размахивая газетой. На восемьдесят пятой странице мореплаватель с ужасом увидел свою оскаленную физиономию. Под физиономией он прочел, что ему безумно понравились американки, что он считает их самыми элегантными женщинами в мире, что он является лучшим другом эфиопского негуса Селасси, а также собирается читать в Гарвардском университете лекции по географии.

    Благородный генуэзец раскрыл было рот, чтобы поклясться в том, что он никогда этого не говорил, но тут появились новые посетители.

    Они не стали терять времени на любезности и сразу приступили к делу. Публисити начало оказывать свое магическое действие: Колумба пригласили в Голливуд.

    — Понимаете, мистер Колумб, — втолковывали новые посетители, — мы хотим, чтобы вы играли главную роль в историческом фильме «Амернго Веспуччи». Понимаете, настоящий Христофор Колумб в роли Америго Веспуччи — это может быть очень интересно. Публика на такой фильм пойдет. Вся соль в том, что диалог будет вестись на бродвейском жаргоне. Понимаете? Не понимаете? Тогда мы вам сейчас все объясним подробно. У нас есть сценарии. Сценарий сделан по роману Александра Дюма «Граф Монте-Кристо», но это не важно, мы ввели туда элементы открытия Америки.

    Колумб пошатнулся и беззвучно зашевелил губами, очевидно читая молитвы. Но туземцы из Голливуда бойко продолжали:

    — Таким образом, мистер Колумб, вы играете роль Америго Веспуччи, в которого безумно влюблена испанская королева. Он в свою очередь так же безумно влюблен в русскую княгиню Гришку. Но кардинал Ришелье подкупает Васко де Гаму и при помощи леди Гамильтон добивается посылки вас в Америку. Его адский план прост и понятен. В море на вас нападают пираты. Вы сражаетесь, как лев. Сцена на триста метров. Играть вы, наверно, не умеете, но это не важно.

    — Что же важно? — застонал Колумб.

    — Важно публисити. Теперь вас публика уже знает, и ей будет очень интересно посмотреть, как такой почтенный и ученый человек сражается с пиратами. Кончается тем, что вы открываете Америку. Но это не важно. Главное — это бой с пиратами. Понимаете, алебарды, секиры, катапульты, греческий огонь, ятаганы, — в общем, средневекового реквизита в Голливуде хватит. Только вам надо будет побриться. Никакой бороды и усов! Публика уже видела столько бород и усов в фильмах из русской жизни, что больше не сможет этого вынести. Значит, сначала вы побреетесь, потом мы подписываем контракт на шесть недель. Согласны?

    — О'кей! — сказал Колумб, дрожа всем телом.

    Поздно вечером он сидел за столом и писал письмо королеве испанской:

    «Я объехал много морей, но никогда еще не встречал таких оригинальных туземцев. Они совершенно не выносят тишины и, для того чтобы как можно чаще наслаждаться шумом, построили во всем городе на железных столбах особые дороги, по которым день и ночь мчатся железные кареты, производя столь любимый туземцами грохот.

    Занимаются ли они людоедством, я еще не выяснил точно, но, во всяком случае, они едят горячих собак. Я своими глазами видел много съестных лавок, где призывают прохожих питаться горячими собаками и восхваляют их вкус.

    От всех людей здесь пахнет особым благовонием, которое на туземном языке называется «бензин». Все улицы наполнены этим запахом, очень неприятным для европейского носа. Даже здешние красавицы пахнут бензином.

    Мне пришлось установить, что туземцы являются язычниками: у них много богов, имена которых написаны огнем на их хижинах. Больше всего поклоняются, очевидно, богине Кока-кола, богу Драгист-сода, богине Кафетерии и великому богу бензиновых благовоний — Форду. Он тут, кажется, вроде Зевеса.

    Туземцы очень прожорливы и все время что-то жуют.

    К сожалению, цивилизация их еще не коснулась. По сравнению с бешеным темпом современной испанской жизни американцы чрезвычайно медлительны. Даже хождение пешком кажется им чрезмерно быстрым способом передвижения. Чтобы замедлить этот процесс, они завели огромное количество так называемых автомобилей. Теперь они передвигаются со скоростью черепахи, и это им чрезвычайно нравится.

    Меня поразил один обряд, который совершается каждый вечер в местности, называемой Бродвей. Большое число туземцев собирается в большой хижине, называемой бурлеск. Несколько туземок по очереди подымаются на возвышение и под варварский грохот тамтамов и саксофонов постепенно снимают с себя одежды. Присутствующие бьют в ладоши, как дети. Когда женщина уже почти голая, а туземцы в зале накалены до последней степени, происходит самое непонятное в этом удивительном обряде: занавес почему-то опускается, и все расходятся по своим хижинам.

    Я надеюсь продолжить исследование этой замечательной страны и двинуться в глубь материка. Моя жизнь находится вне опасности. Туземцы очень добры, приветливы и хорошо относятся к чужестранцам».

     

    1936

     


     



  • Последняя встреча

             

    В курительной комнате Художественного театра во время антракта встретились два человека. Сначала они издали посматривали один на другого, что-то соображая, потом один из них описал большую циркуляцию, чтобы посмотреть на второго сбоку, и, наконец, оба они бросились друг к другу, издавая беспорядочные восклицания, из которых самым оригинальным было: «Сколько лет, сколько зим!»

    Минуты три ушло на обсуждение вопроса о том, какое количество воды утекло за пятнадцать лет, и на всякие там: «да, брат», «такие-то дела, брат», «а ты, брат, постарел», «да и ты, брат...»

    Затем завязался разговор.

    — Ты, значит, по военной линии пошел?

    — Да, я уж давно.

    — В центре?

    — Нет, только сегодня с Дальнего Востока.

    — Ну, как там японцы? Хотят воевать?

    — Есть у них такая установочка.

    — Так, так! Что-то знаков у тебя на петлицах маловато. Эти как называются?

    — Шпалы.

    — Три шпалы! Ага! А ромбов нет?

    — Ромбов нет.

    — Какой же это чин — три шпалы?

    — Командир полка.

    — Не густо, старик.

    — Почему не густо? Командовать полком в Красной Армии — почетное дело. Полк — это крупное подразделение. Сколько учиться пришлось! Помнишь, мы с тобой даже арифметики не знали! Я все эти пятнадцать лет учился. После военной школы командовал взводом, потом ротой. Командиром батальона пошел в школу «Выстрел». Теперь командую полком. Очень сложно. В прошлом году был еще на курсах моторизации и механизации. И сейчас учусь.

    — А ромбов все-таки нет?

    — Ромбов нет. Ну, а ты по какой линии, Костя?

    — Я, Леня, по другой линии.

    — Но все-таки?

    — Я, Леня, ответственный работник.

    — Вот как! По какой же линии?

    — Ответственный работник.

    — Ну вот я и спрашиваю — по какой линии?

    — Да я тебе и отвечаю — ответственный работник.

    — Работник чего?

    — Что чего?

    — Ну, спрашиваю, какая у тебя специальность?

    — При чем тут специальность! Честное слово, как с глухонемым разговариваешь. Я, голубчик, глава целого учреждения. Если по-военному считать, то это ромба два-три, не меньше.

    — А какого учреждения?

    — Директор строительного треста.

    — Это здорово. Ты что, архитектор теперь? Учился в Академии искусств?

    — Учился? Это когда же? А работать кто будет? У меня пет времени «Правду» почитать, не то что учиться. Очень хорошо, конечно, учиться, об этом и Сталин говорил. Только если бы все стали учиться, кто бы дело делал? Ну, идем в зал, мы тут последние остались.

    Разговор возобновился в следующем антракте.

    — Значит, ты учился, учился, а ромбов все-таки нет?

    — Ромбов нет. Но вот скажи мне, Костя, следующее: раз ты не архитектор, то у тебя, вероятно, практический опыт большой?

    — Огромный опыт.

    — И скажем, если тебе приносят чертеж какого-нибудь здания, ты его свободно читаешь, конечно? Можешь проверить расчеты и так далее?

    — Зачем? У меня для этого есть архитекторы. Что ж, я их даром в штате буду держать? Если я по целым дням буду в чертежах копаться, то кто будет дело делать?

    — Значит, ты на себя взял финансовую сторону?

    — Какая финансовая сторона? Чего вдруг я буду загружать себя всякой мелочью? На это есть экономисты, бухгалтерия. Там, брат, калькулируют день и ночь. Я даже одного профессора держу.

    — А вдруг тебе твои калькуляторы подсунут какую-нибудь чепуху?

    — Кто мне подсунет?

    — Возьмут и подсунут! Ты же не специалист.

    — А чутье?

    — Какое чутье?

    — Что ты дурачком прикидываешься? Обыкновенно— какое. Я без всякой науки все насквозь вижу.

    — Чем же ты занимаешься в своем учреждении? Строительными материалами, что ли? Это отрасль довольно интересная.

    — Да ни черта я не понимаю в твоих строительных материалах!

    — Позволь, ты говорил, что у тебя громадный опыт?

    — Колоссальный. Ведь я на моей теперешней работе только полгода. А до этого я был в Краймолоке...

    — Так бы сразу и сказал, что ты знаток молочного хозяйства.

    — Да, уж свиньи с коровой не спутаю. Значит, в Краймолоке три месяца, а до молока в Утильсырье, а до этого заведовал музыкальным техникумом, был на профработе, служил в Красном Кресте и Полумесяце, руководил изыскательной партией по олову, заворачивал, брат, целым банком в течение двух месяцев, был в Курупре, в отделении Вукопспилки и в Меланжевом комбинате. И еще по крайней мере на десяти постах. Сейчас просто всего не вспомню.

    Командир полка немножко смутился.

    — Не понимаю, какая у тебя все-таки основная профессия?

    — Неужели непонятно? Осуществляю общее руководство.

    — Да, да, общее руководство, это я понимаю. Но вот профессия... как тебе объяснить... ну вот пятнадцать лет назад, помнишь, я был слесаренком, а ты электромонтерничал... Так вот, какая теперь у тебя профессия?

    — Чудак, я же с самого начала говорил. Ответственный работник. Вот Саша Зайцев учился, учился, а я его за это время обскакал. Да и большинство учится, а я ничего, обхожусь, даже карьерку сделал.

    — Есть, — сказал командир. — Теперь понятно. Карьерку!

    — Да, — зашептал вдруг глава треста, таинственно оглядываясь, — у меня новость. То есть, собственно, новости еще нет, но, может быть, будет. Понимаешь, я, кажется, вовремя попал на новую службу. На днях исполняется десятилетие нашего треста, и, говорят, будут награждать. Не может быть, чтоб всех наградили, а директора не наградили. Как ты думаешь, Леня?

    — Пора, кажется, в зал, — нетерпеливо сказал командир.

    — Вот ты военный, — продолжал Костя, — а ордена не имеешь. Это нехорошо,

    — У меня есть.

    — Да ну! Откуда?

    — Да так. Участвовал в одном деле. В китайском конфликте.

    — Там давали? — засуетился Костя.

    — Там стреляли, — сухо ответил командир,

    — Что же ты его не носишь?

    — Ну чего ради я его в театр понесу?

    — С ума ты сошел! А куда же? Именно в театра чтобы все видели! Эх ты, вояка! Где ты его держишь?

    — В коробочке.

    — Действительно, нашел место! Ну, ладно, четвертое действие можно не смотреть, неинтересно. Сейчас едем ко мне. У меня, брат, жена — красавица, есть на что посмотреть. Закусим, то да се, граммофончик заведем.

    — Что ж, интересно будет посмотреть.

    — Идем, идем, у меня, брат, дома полный комплект.

    И верно, дома у него оказался большой комплект, так сказать, полный набор игрушек для пожилого ребеночка лет тридцати пяти: патефон с польским танго, радио с динамиком, фотоаппарат «Лейка» с пятью объективами, шестью штативами и двумя увеличителями. Жены еще не было.

    — Замечательный у тебя фотоаппарат, — сказал командир. — Ты, наверно, прекрасные снимки делаешь.

    — Да нет, — ответил Костя, возясь у буфета, — какой я фотограф! И времени нет, сказать правду, этим заниматься.

    — Жалко, жалко. Ну, включай радио. Кажется, это ЭКЛ-4? Он, должно быть, весь мир принимает! Интересно послушать.

    Костя сунул вилку в штепсель и повернул какую-то ручку. Раздалось тошнотворное мяуканье. Костя живо выключил радио.

    — Я, знаешь ты, не специалист этого дела. Тут к нам мальчик один приходит из соседней квартиры, Вова. Восемь лет шарлатану, а все станции отлично ловит. И Копенгаген, и Маменгаген, и что ты только хочешь.

    — Что ж, — со вздохом сказал командир, — заведи хоть граммофон.

    — Может, жену подождем? Она у меня специалистка по граммофонным делам. Впрочем, можно и завести.

    Ответственный Костя принялся за граммофон.

    — Да, брат, — говорил он, задумчиво крутя ручку, — все есть: квартира, радио, «Лейка», жена-красавица, только вот ордена нет. Вот бы мне еще ордено...

    Тут раздался короткий, леденящий душу треск.

    — Так и есть, — удивился Костя, — лопнула пружина. Говорил я: подождем жену... Жалко. Хороший такой граммофончик был. Не то импортный, не то экспортный. Что ж теперь нам делать? Закусим, что ли?

    И, потирая руки, он двинулся к столу. В это же самое время неожиданно погасло электричество.

    — Что за черт! — раздался в темноте Костин голос. — Будем теперь сидеть без света.

    — Почему же без света? — раздраженно сказал командир. — Простое дело — перегорела пробка. Возьми и почини. Был же ты когда-то электромонтером.

    — Куда там! Я уже все перезабыл. Где там анод, где там катод. Нет, придется послать за специалистом.

    Он еще долго кряхтел в темноте.

    Когда свет зажегся, командира уже не было.

     

    1935

     


     




 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 18 ноября, суббота
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000042 секунд
Сегодня 18 ноября, суббота
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх