logo
buhara
 

Классика

Новости - Классика

  В.Шукшин
РАССКАЗЫ (избранное)



  • Верую!

    По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая... Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная, не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обшаривала его всего руками — ласкала и тянулась целовать.
    — Опять!.. навалилась.
    — О!.. Господи... пузырь: туда же, куда и люди, — тоска, — издевалась жена Максима, Люда, неласковая, рабочая женщина; она не знала, что такое тоска. — С чего тоска-то?
    Максим Яриков смотрел на жену черными, с горячим блеском глазами... Стискивал зубы.
    — Давай, матерись. Полайся — она, глядишь, пройдет, тоска-то. Ты лаятъся-то мастер.
    Максим иногда пересиливал себя — не ругался. Хотел, чтоб его поняли.
    — Не поймешь ведь.
    — Почему же я не пойму? Объясни, пойму.
    — Вот у тебя все есть — руки, ноги... и другие органы - какого размера — это другой вопрос, но все, так сказать, на месте. Заболела нога — ты чувствуешь, захотела есть — налаживаешь обед... Так?
    —Ну.
    Максим легко снимался с места (он был сорокалетнй легкий мужик, злой и порывистый, никак не мог измотать себя на работе, хоть работал много), ходил по горнице, и глаза его зло блестели.
    — Но у человека есть также — душа! Вот она, здесь, — болит! — Максим показывал на грудь. — Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую — болит.
    — Больше нигде не болит?
    — Слушай! — взвизгивал Максим. — Раз хочешь понять, слушай! Если сама чурбаком уродилась, то постарайся хоть понять, что бывают люди с душой. Я же не прошу у тебя трешку на водку, я же хочу... Дура! — вовсе срывался Максим, потому что вдруг ясно понимап: никогда он не объяснит, что с ним происходит, никогда жена Люда не поймет его. Никогда! Распори он ножом свою грудь, вынь и покажи в ладонях душу, она скажет — требуха. Да и сам он не верил в такую-то — в кусок мяса. Стало быть, все это — пустые слова. Чего и злить себя? — Спроси меня напоследок: кого я ненавижу больше всего на свете? Я отвечу: людей, у которых души нет. Или она поганая. С вами говорить — все равно, что об стенку голоюй биться.
    — Ой, трепло!
    — Сгинь с глаз!
    — А тогда почему же ты такой злой, если у тебя душа есть?
    — А что, по-твоему, душа-то — пряник, что ли? Вот она как раз и не понимает, для чего я ее таскаю, душа-то, и болит. А я злюсь поэтому. Нервничаю.
    — Ну и нервничай, черт с тобой! Люди дождутся воскресенья-то да отдыхают культурно... В кино ходют. А этот — нервничает, видите ли. Пузырь.
    Максим останавливался у окна, подолгу стоял неподвижно, смотрел на улицу. Зима. Мороз. Село коптит в стылое небо серым дымом — люди согреваются. Пройдет бабка с ведрами на коромысле, даже за двойными рамами слышно, как скрипит под ее валенками тугой, крепкий снег. Собака залает сдуру и замолкнет — мороз. Люди — по домам, в тепле. Разговаривают, обед налаживают, обсуждают ближних... Есть — выпивают, но и там веселого мало.
    Максим, когда тоскует, не философствует, никого мысленно ни о чем не просит, чувствует боль и злобу. И злость эту свою он ни к кому не обращает, не хочется никому по морде дать и не хочется удавиться. Ничего не хочется -- вот где сволочь-маета! И пластом, неподвижно лежать — тоже не хочется. И водку пить не хочется — не хочется быть посмешищем, противно. Случалось, выпивал... Пьяный начинал вдруг каяться в таких мерзких грехах, от которых и людям и себе потом становилось нехорошо. Один раз спьяну бился в милиции головой об стенку, на которой наклеены были всякие плакаты, ревел — оказывается: он и какой-то еще мужик, они вдвоем изобрели мощный двигатель величиной со спичечную коробку и чертежи передали американцам. Максим сознавал, что это — гнусное предательство, что он — «научный Власов», просил вести его под конвоем в Магадан. Причем он хотел идти туда непременно босиком.
    — Зачем же чертежи-то передал? — допытывался старшина. — И кому!
    Этого Максим не знал, знал только, что это — «хуже Власова». И горько плакал.
    В одно такое мучительное воскресенье Максим стоял у окна и смотрел на дорогу. Опять было ясно и морозно, и дымились трубы.
    «Ну и что? — сердито думал Максим. — Так же было сто лет назад. Что нового-то? И всегда так будет. Вон парнишка идет, Ваньки Малофеева сын... А я помню самого Ваньку, когда он вот такой же ходил, и сам я такой был. Потом у этих — свои такие же будут. А у тех — свои... И все? А зачем?»
    Совсем тошно стало Максиму. Он вспомнил, что к Илье Лапшину приехал в гости родственник жены, а родственник тот — поп. Самый натуральный поп — с волосьями. У попа что-то такое было с легкими — болел. Приехал лечиться. А лечился он барсучьим салом, барсуков ему добывал Илья. У попа было много денег, они с Ильей часто пили спирт. Поп пил только спирт.
    Максим пошел к Лапшиным.
    Илюха с попом сидели как раз за столом, попивали спирт и беседовали. Илюха был уже на развезях — клевал носом и бубнил, что в то воскресенье, не в это, а в то воскресенье он принесет сразу двенадцать барсуков.
    — Мне столько не надо. Мне надо три хороших — жирных.
    — Я принесу двенадцать, а ты уж выбирай сам, каких. Мое дело — принести. А ты уж выбирай сам каких получше. Главное, чтоб ты оздоровел... А я их тебе приволоку двенадцать штук...
    Попу было скучно с Илюхой, и он обрадовался, когда пришел Максим.
    — Что? — спросил он.
    — Душа болит, — сказал Максим. — Я пришел узнать: у верующих душа болит или нет?
    — Спирту хочешь?
    — Ты только не подумай, что я пришел специально выпить. Я могу, конечно, выпить, но я не для того пришел. Мне интересно знать: болит у тебя когда-нибудь душа или нет?
    Поп налил в стаканы спирт, придвинул Максиму один стакан и графин с водой.
    — Разбавляй по вкусу.
    Поп был крупный шестидесятилетний мужчина, широкий в плечах, с огромными руками. Даже не верилось, что у него — что-то там с легкими. И глаза у попа ясные, умные. И смотрит он пристально, даже нахально. Такому — не кадилом махать, а от алиментов скрываться. Никакой он не благостный, не постный — не ему бы, не с таким рылом, горести и печали человеческие — живые, трепетаые нити — распутывать. Однако — Максим сразу это почувствовал — с попом интересно.
    — Душа болит?
    — Болит.
    — Так. — Поп выпил и промакнул губы крахмальной скатертью, уголочком. — Начнем подъезжать издалека. Слушай внимательно, не перебивай. — Поп откинулся на спинку стула, погладил бороду и с удовольствием заговорил:
    — Как только появился род человеческий, так появилось зло. Как появилось зло, так появилось желание бороться с ним, со злом то есть. Появилсюь добро.
    Зтачит, добро появилось только тогда, когда появилось зло. Другими словами, есть зло — есть добро, нет зла — нет добра. Понимаешь меня?
    — Ну, ну.
    — Не понужай, ибо не запряг еще. — Поп, видно, обожал порассуждать вот так вот — странно, далеко и безответствено. — Что такое Христос? Это воплощенное добро, призванное уничтожить зло на земле. Две тыщи лет он присутствует среди людей как идея — борется со злом.
    Илюха заснул за столом.
    Поп налил еще себе и Максиму. Кивком головы пригласил выпить.
    — Две тыщи лет именем Христа уничтожается на зеще зло, но конца этой войне не предвидится. Не кури, пожалуйста. Или отойди вон к отдушине и смоли.
    Максим погасил о подошву цигарку и с интересом продолжал слушать.
    — Чего с легкими-то? — поинтересовался для вежливости.
    — Болят, — кратко и неохотно пояснил поп.
    — Барсучатина-то помогает?
    — Помогает. Идем дальше, сын мой занюханный...
    — Ты что? — удивился Максим.
    — Я просил не перебивать меня.
    — Я насчет легких спросил...
    — Ты спросил: отчего болит душа? Я доходчиво рисую тебе картину мироздания, чтобы душа твоя обрела покой. Внимательно слушай и постигай. Итак, идея Христа возникла из желания победить зло. Иначе — зачем? Представь себе: победило добро. Победил Христос... Но тогда — зачем он нужен? Надобность в нем отпадает. Значит, это не естъ нечто вечное, непреходящее, а есть временное средство, как диктатура пролетариата. Я же хочу верить в вечность, в вечную огромную силу и в вечный порядок, который будет.
    — В коммунизм, что ли?
    — Что коммунизм?
    — В коммунизм веришь?
    — Мне не положено. Опять перебиваешь!
    — Все. Больше не буду. Только ты это... понятней маленько говори. И не торопись.
    — Я говорю ясно: хочу верить в вечное добро, в вечную справедливость, в вечную Высшую силу, которая все это затеяла на земле. Я хочу познать эту силу и хочу надеяться, что сила эта — победит. Иначе — для чего все? А? Где такая сила? — Поп вопросительно посмотрел на Максима. — Есть она?
    Максим пожал плечами.
    — Не знаю.
    — Я тоже не знаю.
    — Вот те раз!..
    — Вот те два. Я такой силы не знаю. Возможно, что человеку, не дано и знать ее, и познать, и осмыслить. В таком случае я отказываюсь понимать свое пребывание здесь, на земле. Вот это как раз я и чувствую, и ты со своей больной душой пришел точно по адресу: у меня тоже болит душа. Только ты пришел за готовеньким ответом, а я сам пытаюсь дочерпаться до дна, но это — океан. И стаканами нам его не вычерпать. И когда мы глотаем вот эту гадость... — Поп выпил спирт, промакнул скатертыо губы. — Когда мы пьем зто, мы черпаем из океана в надежде достичь дна. Но — стаканами, стаканами, сын мой! Круг замкнулся — мы обречены.
    — Ты прости меня... Можно я одно замечание сделаю?
    — Валяй.
    — Ты какой-то... интересный поп. Разве такие попы бывают?
    — Я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Так сказал один знаменитый безбожник, сказал очень верно. Несколько самонадеянно, правда, ибо при жизни никто его за бога и не почитал.
    — Значит, если я тебя правильно понял, Бога нет?
    — Я сказал — нет. Теперь я скажу — да, есть. Налей-ка мне, сын мой, спирту, разбавь стакан на двадцать пять процентов водой и дай мне. И себе тоже налей. Налей, сын мой простодушный, и да увидим дно! — Поп выпил. — Теперь я скажу, что Бог — есть. Имя ему — Жизнь. В этого бога я верую. Мы ведь какого бога себе нарисовали? — доброго, обтекаемого, безрогого, размазню — телю. Ишь мы какие!.. Такого нет. Есть суровый, могучий — Жизнь. Этот предлагает — добро и зло, вместе, — это, собственно, и есть Бог. Чего мы решили, что добро должно победшъ зло? Зачем? Мне же интересно, например, понять, что ты пришел ко мне не истину выяснять, а спирт пить. И сидишь тут, напрягаешь глаза — делаешь вид, что тебе интересно слушать...
    Максим пошевелился на стуле.
    — Не менее интересно понять мне, что все-таки не спирт тебе нужен, а истина. И уж совсем интересно, наконец, установить: что же верно? Душа тебя привела сюда или спирт? Видишь, я работаю башкой, вместо того чтобы просто пожалеть тебя, сиротиночку мелкую. Поэтому, в соответствии с моим богом, я говорю: душа болит? Хорошо. Хорошо! Ты хоть зашевелился, ядрена мать! А то бы тебя с печки не стащить с равновесием-то душевньм. Живи, сын мой, плачь и приплясывай. Не бойся, что будешь языком сковородки лизать на том свете, потому что ты уже здесь, на этом свете, получишь сполна и рай и ад. — Поп говорил громко, лицо его пылало, он вспотел. — Ты пришел узнать: во что верить? Ты правильно догадался: у верующих душа не болит. Но во что верить? Верь в Жизнь. Чем все это кончится, не знаю. Куда все устремилось, тоже не знаю. Но мне крайне интересно бежать со всеми вместе, а если удастся, то и обогаать других... Зло? Ну — зло. Если мне кто-нибудь в этом великолепном соревновании сделает бяку в виде подножки, я поднимусь и дам в рыло. Никаких — «подставь правую». Дам в рыло, и баста.
    — А если у него кулак здоровей?
    — Значит, такая моя доля — за ним бежать.
    — А куда бежим-то?
    — На Кудыкину гору. Какая тебе разница — куда? Все в одну сторону — добрые и злые.
    — Что-то я не чувствую, чтобы я устремлялся куда-нибудь, — сказал Максим.
    — Значит, слаб в коленках. Паралитик. Значит, доля такая — скулить на месте.
    Максим стиснул зубы... Въелся горячим злым взглядом в попа.
    — За что же мне доля такая несчастная?
    — Слаб. Слаб, как... вареный петух. Не вращай глазами.
    — Попяра!.. А если я счас, например, тебе дам разок по лбу, то как?
    Поп громко, густо — при больных-то легких! — расхохотался.
    — Видишь, — показал он свою ручищу, — надежная: произойдет естественный отбор.
    — А я ружье принесу.
    — А тебя расстреляют. Ты это знаешь, поэтому ружье не принесешь, ибо ты слаб.
    — Ну — ножом пырну. Я могу.
    — Получишь пять лет. У меня поболит с месяц. Ты будешь пять лет тянуть.
    — Хорошо, тогда почему же у тебя у самого душа болит.
    — Я болен, друг мой. Я пробежал только половин танции и захромал. Налей.
    Максим налил.
    — Ты самолетом летал? — спросил поп.
    — Летал. Много раз.
    — А я летел вот сюда первый раз. Грандиозно! Когда я садился в него, я думал: если этот летающий барак навернется, значит, так надо. Жалеть и трусить не буду. Прекрасно чувствовал себя всю дорогу! А когда он меня оторвал от земли и понес, я даже его погладил по боку — молодец. В самолет верую. Вообще в жизни много справедливого. Вот, жалеют: Есенин мало прожил. Ровно — с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает.
    — А у вас в церкви... как заведут...
    — У нас не песня, у нас — стон. Нет, Есенин... Здесь прожито как раз с песню. Любишь Есенина?
    — Люблю.
    — Споем?
    — Я не умею.
    — Слегка поддерживай, только не мешай.
    И поп загудел про клен заледенелый, да так грустно и умно как-то загудел, что и правда — защемило в груди. На словах «ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий» поп ударил кулаком в столешницу и заплакал и затряс гривой.
    — Милый, милый!.. Любил крестьянина!.. Жалел! Милый!.. А я тебя люблю. Справедливо? Да. Поздно? Поздно...
    Максим чувствовал, что он тоже начинает любить попа.
    — Отец! Отец!.. Слушай сюда!
    — Не хочу! — плакал поп.
    — Слушай сюда, кодода!
    — Не хочу! Ты слаб в коленках...
    — Я таких, как ты, обставлю на первом же километре! Слаб в коленках... Тубик.
    — Молись! — Поп встал. — Повторяй за мной...
    — Пошел ты!..
    Поп легко одной рукой поднял за шкирку Максима, поставил рядом с собой.
    — Повторяй за мной: верую!
    ~- Верую! — сказал Максим. Ему очень понравилось это слово.
    ~- Громче! Торжественно: ве-рую! Вместе: ве-ру-ю-у! ~~ Ве-ру-ю-у! — заблажили вместе. Дальше поп один привычной скороговоркой зачастил: — В авиацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную революцию-у! В космос и невесомость! Ибо это объективно-о! Вместе! За мной!..
    Вместе заорали:
    — Ве-ру-ю-у!
    — Верую, что скоро все соберутся в большие вонючие города! Верую, что задохнутся там и побегут опять в чисто поле!.. Верую!
    — Верую-у!
    — В барсучье сало., в бычачий рог, в стоячую оглоблю-у! В плоть и мякость телесную-у!

    ... Когда Илюха Лапшин продрал глаза, он увидел: громадина поп мощно кидал по горнице могучее тело свое, бросался с маху вприсядку и орал, и нахлопывал себя по бокам и по груди:
    Эх, верую, верую!
    Ту-ды, ту-ды, ту-ды— раз!
    Верую, верую!
    М-па, м-па, м-па — два!
    Верую, верую!..

    А вокруг попа, подбоченясь, мелко работал Максим Яриков и бабьим голосом громко вторил:
    У-тя, у-тя, у-тя — три!
    Верую, верую!
    Е-тя, етя — все четыре!

    — За мной! — восклицал поп.
    Верую! Верую!

    Максим пристраивался в затылок попу, они, приплясывая, молча совершали круг по избе, потом поп опять бросался вприсядку, как в прорубь, распахивал руки... Половицы гнулись.
    Эх, верую, верую!
    Ты-на, ты-на, ты-на — пять!
    Все оглобельки — на ятъ!
    Верую! Верую!
    А где шесть, там и шерсть!
    Верую! Верую!

    Оба, поп и Максим, плясали с такой с какой-то злостью, с таким остервенением, что не казалось и странным, что они — пляшут. Тут — или плясать, или уж рвать на груди рубаху и плакать, и скрипеть зубами.
    Илюха посмотрел-посмотрел на них и пристроился плясать тоже. Но он только время от времени тоненько кричал: «Их-ха! Их-ха!» Он не знал слов.
    Рубаха на попе — на спине — взмокла, под рубахой могуче шевелились бугры мышц: он, видно, не знал раньше усталости вовсе, и болезнь не успела еще перекусить тугие его жилы. Их, наверно, не так легко перекусить: раньше он всех; барсуков слопает. А надо будет, если ему посоветуют, попросит принести волка пожирнее — он так просто не уйдет.
    — За мной! — опять велел поп.
    И трое во главе с яростным, раскаленным попом пошли, приплясывая, кругом, кругом. Потом поп, как большой тяжелый зверь, опять прыгнул на середину круга, прогнул половицы... На столе задребезжали тарелки и стаканы.
    — Эх, верую! Верую!..




    • "Раскас"

      От Ивана Петина ушла жена. Да как ушла!.. Прямо как в старых добрых романах — сбежала с офицером.
      Иван приехал из дальнего рейса, загаал машину в ограду, отомкнул избу... И нашел на столе записку:
      «Иван, извини, но больше с таким пеньком я жить не могу. Не ищи меня. Людмила».
      Огромный Иван, не оглянувшись, грузно сел на табуретку — как от удара в лоб. Он почему-то сразу понял, что никакая это не шутка, это — правда.
      Даже с его способностью все в жизни переносить терпеливо показалось ему, что этого не перенести: так нехорошо, больно сделалось под сердцем. Такая тоска и грусть взяла... Чуть не заплакал. Хотел как-нибудь думатъ и не мог — не ду-малось, а только больно ныло и ныло под сердцем.
      Мелькнула короткая ясная мысль: «Вот она какая, большая-то беда». И все.
      Сорокалетний Иван был не по-деревенски изрядно лыс, выглядел значительно старше своих лет. Его угрюмость и молчаливость не тяготили его, досадно только, что на это всегда обращали внимание. Но никогда не мог он помыслить, что мужика надо судить по этим качествам — всегда ли он весел и умеет ли складно говорить. «Ну а как же?!» — говорила ему та же Людмила. Он любил ее за эти слова еще больше... И молчал. «Не в этом же дело, — думал он, — что я тебе, политрук?» И вот — на тебе, она, оказывается, правда горевала, что он такой молчаливый и неласковый.
      Потом узнал Иван, как все случилось.
      Приехало в село неболыпое воинское подразделение с офицером — помочь смонтировать в совхозе электроподстанцию. Побыли-то всего с неделю!.. Смонтировали и уехали. А офицер еще и семью тут себе «смонтировал».
      Два дня Иван не находил себе места. Пробовал напиться, но еще хуже стало — противно. Бросил. На третий день сел писать рассказ в районную газету. Он частенько читал в газетах рассказы людей, которых обидели ни за что. Ему тоже захотелось спросить всех: как же так можно?!

      Раскас

      Значит было так: я приезжаю — на столе записка. Я ее не буду пирисказывать: она там обзываться начала. Главно я же знаю, почему она сделала такой финт ушами. Ей все говорили, что она похожая на какую-то артистку. Я забыл на какую. Но она дурочка не понимает: ну и что? Мало ли на кого я похожий, я и давай теперь скакать как блоха на зеркале. А ей когда говорили, что она похожая она прямо щастливая становилась. Она и в культ прасветшколу из-за этого пошла, она сама говорила. А еслив сказать кому што он на Гитлера похожий, то што ему тада остается делать: хватать ружье и стрелять всех подряд? У нас на фронте был один такой — вылитый Гитлер. Его потом куда-то в тыл отправили потому што нельзя так. Нет, этой все в город надо было. Там говорит меня все узнавать будут. Ну не дура! Она вобчем то не дура, но малость чокнутая нащет своей физиономии. Да мало ли красивых — все бы бегали из дому! Я же знаю, он ей сказал: «Как вы здорово похожи на одну артистку!» Она конешно вся засветилась... Эх, учили вас учили гусударство деньги на вас тратила, а вы теперь сяли на шею обчеству и радешеньки! А гусударство в убытке.


      Иван остановил раскаленное перо, встал, походил по избе. Ему нравилось, как он пишет, только насчет государства, кажется, зря. Он подсел к столу, зачеркнул «гусударство». И продолжал:


      Эх вы!.. Вы думаете, еслив я шофер, дак я ничего не понимаю? Да я вас наскрозь вижу! Мы гусударству пользу приносим вот этими самыми руками, которыми я счас пйшу, а при стрече могу этами же самыми руками так засветить промеж глаз, што кое кто с неделю хворать будет. Я не угрожаю и нечего мне после этого пришивать, што я кому-то угрожал но при стрече могу разок угостить. А потому што это тоже неправильно: увидал бабенку боле или мене ничего на мордочку и сразу подсыпатъся к ней. Увиряю вас хоть я и лысый, но кое-кого тоже мог ба поприжать, потому што в рейсах всякие стречаются. Но однако я этого не делаю. А вдруг она чья ни-будь жена? А они есть такие што может и промолчать про это. Кто же я буду перед мужиком, которому я рога надстроил! Я не лиходей людям.
      Теперь смотрите што получается: вот она вильнула хвостом, уехала куда глаза глидят. Так? Тут семья нарушена. А у ей есть полная уверенность, што они там наладят новую? Нету. Она всего навсего неделю человека знала, а мы с ей четыре года прожили. Не дура она после этого? А гусударство деньги на ее тратила — учила. Ну, и где ж та учеба? Ее же плохому-то не учили. И родителей я ее знаю, они в соседнем селе живут хорошие люди. У ей между прочим брат тоже офицер старший лейтенант, но об нем слышно только одно хорошее. Он отличник боевой и политической подготовки. Откуда же у ей это пустозвонство в голове? Я сам удивляюсь. Я все для ей делал. У меня сердце к ей приросло. Каждый рас еду из рейса и у меня душа радуется: скоро увижу, и пожалуста: мне надстраивают такие рога! Да черт с ей не вытерпела там такой ловкач попался, што на десять минут голову потиряла... Я бы как нибудь пережил это. Но зачем совсем то уезжать? Этого я тоже не понимаю. Как то у меня ни укладываится в голове. В жизни всяко бываит, бываит иной рас слабость допустил человек, но так вот одним разом всю жизнь рушить — зачем же так? Порушить-то ей лехко но снова складать трудно. А уж ей самой — тридцатъ лет. Очень мне счас обидно, поэтому я пишу свой раскас. Еслив уж на то пошло у меня у самого три ордена и четыре медали. И я давно бы уж был ударником коммунистического труда, но у меня есть одна слабость: как выпью так начинаю материть всех. Это у меня тоже не укладывается в голове, тверезый я совсем другой человек. А за рулем меня никто ни разу выпимши не видал и никогда не увидит. И при жене Людмиле я за все четыре года ни разу не матернулся, она это может подтвердить. Я ей грубога слова никогда не сказал. И вот пожалуста она же мне надстраивает такие прямые рога! Тут кого хошь обида возьмет. Я тоже — не каменный.
      С приветом.
      Иван Петин. Шофер 1 класса.


      Иван взял свой «раскас» и пошел в редакцию, которая была неподалеку.
      Стояла весна, и от этого еще хуже было на душе: холодно и горько. Вспомнилось, как совсем недавно они с женой ходили этой самой улицей в клуб — Иван встречал ее с репетиций. А иногда провожал на репетицию.
      Он люто ненавидел это слово «репетиция», но ни разу не выказал своей ненависти: жена боготворила репетиции, он боготворил жену. Ему нравилось идти с ней по улице, он гордился красивой женой. Еще он любил весну, когда она только-только подступала, но уже вовсю чувствовалась даже утрами, сердце сладко поднывало — чего-то ждалось. Весны и ждалось. И вот она наступила, та самая — нагая, раздрызганная и ласковая, обещающая земле скорое тепло, солнце... Наступила... А тут — глаза бы ни на что не глядели.
      Иван тщательно вытер сапоги о замусоленный половичок на крыльце редакции и вошел. В редакции он никогда не был, но редактора знал: встречались на рыбалке.
      — Агеев здесь? — спросил он у женщины, которую часто видел у себя дома и которая тоже бегала в клуб на репетиции. Во всяком случае, когда ему доводилось слушать их разговор с Людмилой, это были все те же «репетиция», «декорация». Увидев ее сейчас, Иван счел нужным не поздороваться; боль- но дернуло за сердце.
      Женщина с любопытством и почему-то весело посмотрела на него.
      — Здесь. Вы к нему?
      — К нему... Мне надо тут по однрму делу. — Иван прямо смотрел на женщину и думал: «Тоже небось кому-нибудь рога надстроила — веселая».
      Женщина вошла в кабинет редактора, вышла и сказала:
      — Пройдите, пожалуйста.
      Редактор — тоже веселый, низенький... Несколько больше, чем нужно бы при его росте, полненький, кругленький, тоже лысый. Встал навстречу из-за стола.
      — А?! — воскликнул он и показал на окно. — На нас, на нас времечко-то работает! Не пробовали еще переметами?..
      — Нет, — Иван всем видом своим хотел показать, что ему не до переметов сейчас.
      — Я в субботу хочу попробовать. — Редактора все не покидало веселое настроение. — Или не советуете? Просто терпения нет...
      — Я раскас принес, — сказал Иван.
      — Рассказ? — удивился редактор. — Ваш рассказ? О чем?
      — Я тут все описал. — Иван подал тетрадку. Редакгор полистал ее... Посмотрел на Ивана. Тот серъезно и мрачно смотрел на него.
      — Хотите, чтоб я сейчас прочитал?
      — Лучше бы сейчас...
      Редактор сел в кресло и стал читать. Иван остался стоять и все смотрел на веселого редактора и думал: «Наверно, у него жена тоже на репетиции ходит. А ему хоть бы что — пусть ходит! Он сам сумеет про эти всякие «декорации» поговорить. Он про все сумеет».
      Редактор захохотал.
      Иван егиснул зубы.
      — Ах, славно! — воскликнул редактор. И опять захохотал так, что заколыхался его упругий животик.
      — Чего славно? — спросил Иван.
      Редактор перестал смеяться... Несколько даже смутился.
      — Простите... Это вы о себе? Это ваша история?
      — Моя.
      — Кхм... Извините, я не понял.
      — Ничего. Читайте дальше.
      Редактор опять уткнулся в тетрадку. Он больше не смеялся, но видно было, что он изумлен и ему все-таки смешно.
      И чтоб скрытъ это, он хмурил брови и понимающе делал губы трубочкой. Он дочитал.
      — Вы хотите, чтоб мы это напечатали?
      — Ну да.
      — Но это нельзя печатать. Это не рассказ...
      — Почему? Я читал, так пишут.
      — А зачем вам нужно это печатать? — редактор действительно смотрел на Ивана сочувственно и серьезно. — Что это даст? Облегчит ваше... горе? Иван ответил не сразу.
      — Пускай они прочитают... там.
      , — А где они?
      — Пока не знаю.
      — Так она просто не дойдет до них, газетка-то наша!
      — Я найду их... И пошлю.
      — Да нет, даже не в этом дело! — Редактор встал и прошелся по кабинету. — Не в этом дело. Что это даст? Что, она опомнится и вернется к вам?
      — Им совестно станет.
      — Да нет! — воскликнул редактор. — Господи... Не знаю, как вам... Я вам сочувствую, но ведь это глупость, что мы сделаем! Даже если я отредактирую это.
      — Может, она вернется.
      — Нет! — громко сказал редактор. — Ах ты, Господи!.. — Он явно волновался. — Лучше напишите письмо. Давайте вместе напишем?
      Иван взял тетрадку и пошел из редакции.
      — Подождите! — воскликнул редактор. — Ну давайте вместе — от третьего лица...
      Иван прошел приемную редакции, даже не глянув на женщину, которая много знала о «декорациях», «репетициях»... Собаки!
      Он направился прямиком в чайную. Там взял «полкило» водки, выпил сразу, не закусывая, и пошел домой — в мрак и пустоту. Шел, засунув руки в карманы, не глядел по сторонам. Все как-то не наступало желанное равновесие в душе его. Он шел и молча плакал. Встречные люди удивленно смотрели на него... А он шел и плакал. И ему было не стыдно. Он устал. .

       



    • ПРИЕЗЖИЙ

      Против председателя сельсовета, боком к столу, утонув в новеньком не- объятном кресле (председатель сам очень удивился, когда к нему завезли эти мягкие, пахучие громадины - три штуки! "Прям как бабы хорошие", - сказал он тогда) сидел не старый еще, седой мужчина в прекрасном светлом костюме, худощавый, чуть хмельной, весело отвечал на вопросы.
      - Как это? - не мог понять председатель.- Просто - куда глаза глядят?
      - Да. Взял подробную карту области, ткнул пальцем - Мякишево. Мгм, Мякишево... Попробовал на вкус - ладно. Приезжаю, узнаю: речка - Мятла. О господи!.. еще вкуснее. Спрашивается, где же мне отдыхать, как не в Мякишеве, что на речке Мятле?
      - Ну, а на юг, например? В санаторий...
      - В санаториях - нездорово,
      - Вот те раз!..
      - Вы бывали?
      - Бывал, мне нравится.
      - А мне не нравится. Мне нравится, где не подстрижено, не заплевано... Словом, у вас возражений нет, если я отдохну в вашем селе? Паспорт у меня в порядке...
      - Не нужен мне ваш паспорт. Отдыхайте на здоровье. Вы что, художник?
      - Председатель кивнул на этюдник
      . - Так, для себя.
      - Я понимаю, что не на базар. Для выставки?
      Приезжий улыбнулся, и улыбка его вспыхнула ясным золотом вставных зубов.
      - Для выставки - это уже не для себя.- Ему нравилось отвечать на вопросы. Наверно, он с удовольствием отвечал бы даже на самые глупые.- Для себя - это в печь.
      - Для чего же тогда рисовать?
      - Для души. Вот я стою перед деревом, положим, рисую, и понимаю: это глупо. Меня это успокаивает, я отдыхаю. То есть я с удовольствием убеждаюсь, что дерево, которое я возымел желание перенести на картон, никогда не будет деревом...
      - Но есть же - умеют.
      - Никто не умеет.
      "Здорово поддавши, но держится хорошо",- отметил председатель.
      - Мда...
      - Вы не подскажите, у кого бы я мог пока пожить? Пару недель, не больше.
      Председатель подумал... И не заметил, что, пока соображал, успел отметить прекрасный костюм художника, золотые зубы, седину его, умение держаться...
      - Пожить-то? Если, допустим, у Синкиных?.. Дом большой, люди приветливые... Он у нас главным инженером работает на РТСе... Дом-то как раз над рекой, там прямо с террасы рисовать можно.
      - Прекрасно!
      - Только, знаете, он насчет этого - не любитель. Выпивает, конечно, по праздникам, а так... это... не любитель.
      - Да что вы, бог с вами! - воскликнул приезжий.- Это я ведь так - с дороги... Не побрит вот еще...- А так я ни-ни! Тоже по праздникам: первое января, Первое мая, седьмое ноября, День шахтера, День железнодорожника...
      - Ну, это само собой,
      - Вы тоже в День железнодорожника?
      Председатель засмеялся: ему нравился этот странный человек - наивный, простодушный и очень не глупый,
      - У нас свой есть - день борозды. А вы что, железнодорожник?
      - Да. Знаете, проектирую безмостовую систему железнодорожного сообщения.
      - Как это - безмостовую?
      - А так. Вот идет поезд - нормально, по рельсам. Впереди - река. А моста нет. Поезд идет полным ходом...
      Председатель пошевелился в кресле:
      - Ну?
      - Что делает поезд? Он пла-авненько поднимается в воздух, перелетает,приезжий показал рукой,- через реку, снова становится на рельсы и продолжает путь.
      Председатель готов посмеяться вместе с приезжим, только ждет, чтобы тот пригласил.
      - Представляете, какая экономия? - серьезно спрашивает приезжий.
      - Это как же он, простите, перелетает? - Председатель все готов посмеяться и знает, что сейчас они посмеются.
      - Воздушная подушка! Паровоз пускает под себя мощную струю отработанного пара, вагоны делают то же самое - каждый под себя,- паровоз подает им пар по тормозным шлангам... Весь состав пла-авненько перелетает реченьку...
      Председатель засмеялся; приезжий тоже озарил свое продолговатое лицо ясной золотой улыбкой.
      - Представляете?
      - Представляю. Этак мы через месяц-другой пла-авненько будем в коммунизме.
      - Давно бы уж там были! - смеется приезжий.- Но наши бюрократы не утверждают проект.
      - Действительно, бюрократы. Проект-то простой. Вы как насчет рыбалки? Не любитель?
      - При случае могу посидеть...
      - Ну вот, с Синкиным сразу общий язык найдете. Того медом не корми, дай посидеть с удочкой.
      Приезжий скоро нашел большой дом Синкина, постучал в ворота,
      - Да! - откликнулись со двора. - Входите!.. - В голосе женщины (откликнулась женщина) чувствовалось удивление - видно, здесь не принято было стучать.
      Приезжий оторопел... Голос женщины показался ему знакомым. Он вошел... Прямо перед ним на крыльце с тазом в руках стояла женщина... Лет, наверно, пятидесяти, красивая в прошлом, ныне полная - очень. Она тоже оторопела.
      - Игорь... - сказала она тихо, с ужасом.
      - Вот это да,- тоже тихо сказал приезжий.- Как в кино...- Он пытался улыбаться.
      - Ты что?.. Как ты нашел?
      - Я не искал.
      - Но как же ты нашел?.. Как ты попал сюда?
      - Случайность...
      - Игорь, господи!..
      Женщина говорила негромко. И смотрела, смотрела, не отрываясь, смотрела на мужчину. Тот тоже смотрел на нее, но на лице у него не было и следа насмешливого, иронического выражения.
      - Я знала, что ты вернулся... Инга писала...
      - Ольга жива? - чувствовалось, что этот вопрос дался мужчине нелегко.
      Он - или боялся худого ответа, или так изождался этого момента и так хотел знать хоть чтонибудь - он побледнел. И женщина, заметив это, поспешила:
      - Ольга - хорошо, хорошо!.. Она - в аспирантуре. Но, Игорь, она ничего не знает, для нее отец - Синкин... Я ей ничего...
      - Понимаю. Синкин дома?
      - Нет, но с минуты на минуту может прийти на обед... Игорь!..
      - Я уйду, уйду. Ольга красивая?
      - Ольга?.. Да. У меня еще двое детей. Ольга здесь... на каникулах.
      Но, Игорь... нужно ли встречаться?
      Мужчина прислонился к воротному столбу. Молчал. Женщина ждала. Долго молчали.
      - Валя...- Голос мужчины дрогнул,- Я только посмотрю. Я ничем себя не выдам. Клянусь тебе, клянусь, чем хочешь...
      - Не в этом дело, Игорь...
      - Я был у вашего председателя, он меня направил сюда... к Синкину. Я так и скажу. Потом скажу, что мне не понравилось здесь. Умоляю... Я же только посмотрю!
      - Не знаю, Игорь... Она скоро придет. Она на реке. Но, Игорь...
      - Клянусь тебе!
      - Поздно все возвращать.
      - Я не собираюсь возвращать. У меня тоже семья...
      - Инга писала, что нету.
      - Господи, прошло столько!.. У меня теперь все есть.
      - Есть дети?
      - Нет, детей нету. Валя, ты же знаешь, я смогу выдержать - я ничего не скажу ей. Я ничего не испорчу. Но ты же должна понять, я не могу... не посмотреть хотя бы. Иначе я просто объявлюсь - скажу ей.- Голос мужчины окреп, он - из беспомощной позы своей (прислоненный к столбу) - вдруг посмотрел зло и решительно,- Неужели ты этого хочешь?
      - Хорошо,- сказала женщина.- Хорошо. Я тебе верю, Я тебе всегда верила. Когда ты вернулся?
      - В пятьдесят четвертом. Валя, я выдержу эту комедию. Дай, если есть в доме, стакан водки.
      - Ты пьешь?
      - Нет... Но сил может не хватить. Нет, ты не бойся! - испугался он сам. - Просто так легче. Сил хватит, надо только поддержать. Господи, я счастлив!
      - Заходи в дом.
      Вошли в дом.
      - А где дети?
      - В пионерлагере. Они уже в шестом классе. Близнецы, мальчик и девочка.
      - Близнецы? Славно.
      - У тебя действительно есть семья?
      - Нет. То есть была... не получилось.
      - Ты работаешь на старом месте?
      - Нет, я теперь фотограф.
      - фотограф?!
      - Художник-фотограф. Не так плохо, как может показаться. Впрочем, не знаю. Не надо об этом. Ты хорошо живешь?
      Женщина так посмотрела на мужчину... словно ей неловко было сказать, что она живет хорошо, словно ей надо извиняться за это,
      - Хорошо, Игорь. Он очень хороший...
      - Ну, и слава богу! Я рад.
      - Мне сказали тогда...
      - Не надо! - велел мужчина,- Неужели ты можешь подумать, что я стану тебя упрекать или обвинять? Не надо об этом, Я рад за тебя, правду говорю.
      - Он очень хороший, увидишь. Он к Ольге...
      - Я рад за тебя!!!
      - Ты пьешь, Игорь,-утвердительно, с сожалением сказала женщина,
      - Иногда, Ольга по какой специальности?
      - ... филолог. Она, по-моему... не знаю, конечно, но, по-моему, она очень талантлива. Очень!
      - Я рад,- еще сказал мужчина. Но вяло как-то сказал. Он как-то устал вдруг.
      - Соберись, Игорь.
      - Все будет в порядке. Не бойся.
      - Может быть, ты пока побреешься? У тебя есть чем?
      - Есть, конечно! - Мужчина, вроде опять повеселел.- Это ты верно. Розетка есть?
      - Вот.
      Мужчина раскрыл чемодан, наладил электробритву и только стал бриться...
      Пришел Синкин. Упитанный, радушный, очень подвижный, несколько шумный.
      Представились друг другу. Приезжий объяснил, что он зашел к председателю сельсовета, и тот...
      - И правильно сделал, что послал ко мне! - громко похвалил Синкин.- Вы не рыбак?
      - При случае и при хорошем клеве.
      - Случай я вам обеспечу. Хороший клев - не знаю. Мало рыбешки стало, мало. На больших реках - там на загрязнения жалуются, у нас плотины все перепутали...
      - У вас - плотины? Откуда?
      - Да не у нас - внизу. Но образовались же целые моря!.. и она, милая, подалась от нас на новые, так сказать, земли. Залиты же тысячи гектаров, там ей корма на десять лет невпроворот.
      - Тоже проблема: почему рыба из малых рек уходит в новые большие водоемы?
      - Проблема! А как вы думаете?.. Еще какая. У нас тут были целые рыболовецкие артели - крышка. Распускать. А у людей - образ жизни сложился, профессия...
      - Назовите это: рыба уходит на новостройки и дело с концом.
      Мужчины посмеялись.
      - Мама, что-нибудь насчет обеда слышно?
      - Обед готов. Садитесь.
      - Вы здесь хорошо отдохнете, не пожалеете,- говорил Синкин, усаживаясь за стол и приветливо глядя на гостя.- Я сам не очень уважаю всякие эти курорты, приходится - из-за супруги вон.
      - Из-за детей,- уточнила супруга.
      - Из-за детей, да. Мама, у нас есть чего-нибудь выпить?
      - Тебе не нужно больше идти?
      - Нужно, но - ехать. И далеко. Пока доеду, из меня вся эта, так сказать, дурь выйдет. Давай! Не возражаете?
      - Нет.
      - Давай, мать! Нет, отдохнете здесь славно, ручаюсь. У нас хорошо.
      - Не ручайся, Коля, человеку, может, не понравится.
      - Понравится!
      - Вы здешний? - спросил приезжий хозяина.
      - Здешний. Не из этого села, правда, но здесь - из этих краев. А где Ольга?
      - На реке.
      - Что же она - к обеду-то?
      - А то ты не знаешь Ольгу! Набрала с собой кучу книг... Да придет, куда она денется.
      - Старшая,- пояснил хозяин.- Грызет гранит науки. Уважаю теперешнюю молодежь, честное слово. Ваше здоровье!
      - Спасибо.
      - Мы ведь как учились?.. Кхах! Мамочка, у тебя где-то груздочки были.
      - Ты же не любишь в маринаде.
      - Я - нет, а вот Игорь Александрович попробует. Местного, так сказать, производства. Попробуйте. Головой понимаю, что это, должно быть, вкусно, а - что сделаешь? - не принимает душа маринад. В деревне вырос - давай все соленое. Подай, мама.
      - Так что там - про молодежь?
      - Молодежь? Да... Вот ругают их-такие-сякие, нехорошие, а мне они нравятся, честное слово. Знают много. Ведь мы как учились?.. У вас высшее?
      - Высшее.
      - Ну, примерно в те же годы учились, знаете, как это было: тоже - давай! давай! Двигатель внутреннего сгорания?-изучай быстрей и не прыгай больше. Пока хватит - некогда. Теперешние - это совсем другое дело. Я чувствую: старшей со мной скучно. Я, например, не знаю, что такое импрессионизм, и она, чувствую, смотрит сквозь меня...
      - Выдумываешь, Николай,- встряла женщина.- У тебя - одно, у ней - другое. Заговори с ней о своих комбайнах, ей тоже скучно станет.
      - Да нет, она-то как раз... Она вот тут на днях мне хоро-о-шую лекцию закатила. Просто хорошую! Про нашего брата, инженерию... Вы знаете такого - Гарина-Михайловского? Слышали?
      - Слышал.
      - Вот, а я, на беду свою, не слышал. Ну, и влетело. Он что, действительно, и мосты строил, и книги писал?
      - Да вы небось читали, забыли только...
      - Нет, она называла его книги - не читал. Вы художник?
      - Что-то вроде этого. Сюда, правда, приехал пописать. Тире - отдохнуть. Мне у вас очень понравилось.
      - У нас хорошо!
      - У нас тоже хорошо, но у вас еще лучше.
      - Вы откуда?
      - Из Н-ска.
      - Я там, кстати, учился.
      - Нет, у вас просто здорово!
      Женщина с тревогой посмотрела на гостя. Но тот как будто даже протрезвел. И на лице у него опять появилось ироническое выражение, и улыбка все чаще вспыхивала на лице - добрая, ясная.
      - У нас, главное,- воздух. Мы же - пятьсот двадцать над уровнем моря,рассказывал хозяин.
      - Нет, мы значительно ниже. Хотя у нас тоже неплохо. Но у вас!.. У вас очень хорошо!
      - Причем учтите: здесь преобладают юго-восточные ветры, а там - никаких промышленных предприятий.
      - Да нет, что там говорить! Я, правда, предпочитаю северо-восточные ветры, но юго-восточные - это великолепно, И там никаких промышленных предприятий?
      - А откуда? Там же... эти...
      - Нет, это великолепно! А как у вас с текущим ремонтом?
      Хозяин засмеялся:
      - Во-он вы куда!.. Нет, тут сложней. Могу только сказать: юго-восточные ветры на текущий ремонт влияния не оказывают. К сожалению.
      - А вал? Собственно говоря, как с валом?
      - Вал помаленьку проворачиваем... Скрипим тоже.
      - Вот это плохо.
      - Я вам так скажу, дорогой товарищ, если вы этим интересуетесь.,.
      - Коля, за тобой заедут? А то будут ждать...
      - Козлов заедет. Если вы уж этим заинтересовались...
      - Коля, ну кому это интересно - текущий ремонт, вал?
      - Но товарищ же спрашивает,
      - Товарищ... просто поддерживает беседу, а ты на полном серьезе взялся... Не будет же он с тобой об импрессионистах говорить, раз ты ничего в этом не понимаешь.
      - Не на одних импрессионистах мир держится.
      - Не перевариваю импрессионистов,- заметил гость.- Крикливый народ.
      Нет, вал меня действительно очень интересует,
      - Так вот, если вам это...
      - Ольга идет.
      Гость, если бы за ним в это время наблюдать, заволновался. Привстал было, чтобы посмотреть в окно, сел, взял вилку, повертел в руках... положил. Закурил, Взял было рюмку, посмотрел на нее, поставил на место. Уставился на дверь,
      Вошла рослая, крепкая, юная женщина. Она, как видно, искупалась, и к ее влажному еще телу местами прилипло легкое ситцевое платье, и это подчеркивало, сколь сильно, крепко, здорово это тело.
      - Здравствуйте! - громко сказала женщина.
      - Оля, у нас гость - художник,- поспешила представить мать,- Приехал поработать, отдохнуть... Игорь Александрович,
      Игорь Александрович поднялся, серьезно, пристально глядя на молодую женщину, пошел знакомиться.
      - Игорь Александрович.
      - Ольга Николаевна.
      - Игоревна,- поправил гость.
      - Игорь!.. Игорь Александрович! - воскликнула хозяйка.
      - Я не поняла,- сказала Ольга.
      - Твое отчество - Игоревна. Я твой отец. В сорок третьем году я был репрессирован. Тебе было... полтора года.
      Ольга широко открытыми глазами смотрела на гостя... отца?
      С этой минуты в большом, уютном доме Синкиных на какое-то время хозяином сделался... гость. У него появилась откуда-то твердость, трезвость, И он совсем не походил на того беспечного, ироничного, веселого, каким только что был. Долго все молчали.
      - Игорь... - прерывающимся голосом, отчаянно заговорила хозяйка, - ты нашел! Ты сказал-это случайность... Нет, ты нашел! Это жестоко,
      - Нашел, да. Я искал много лет. Случайность с домом... Синкина.
      - Но это жестоко, Игорь, жестоко!..
      - Неужели не жестоко - при живом отце... даже не позволить знать о нем. Вы считаете, это было правильно? - повернулся Игорь Александрович к Синкину.
      Тот почему-то почувствовал себя оскорбленным.
      - Сорок третий год - это не тридцать седьмой! - резко сказал он.- Еще не известно...
      - Нет, в плену я не был. При мне - все мои документы, партийный билет и все ордена. Предателям этого не возвращают. Но речь о другом... Ольга: прав я или не прав, что нашел тебя?
      Ольга все еще не пришла в себя... Она села на стул. И во все глаза смотрела на родного отца.
      - Я ничего не понимаю...
      - Ты клялся, Игорь!.. - стонала хозяйка. - Как это жестоко!
      - Ольга...- Игорь Александрович смотрел на дочь требовательно. И вместе - умоляюще,- Я ничего не прошу, не требую... Я хочу знать: прав я или нет? Я не мог жить иначе. Я помню тебя маленькой, и этот образ прес- ледовал меня... Мучил. Я слаб здоровьем. Я не мог умереть, не увидев те- бя... такой.
      - Ольга, он пьет! - воскликнула вдруг хозяйка. - Он - пьющий! Он - опустившийся...
      - Прекрати! - Синкин с силой ударил кулаком по столу.- Прекрати так говорить! Хозяйка заплакала.
      - Вы хотите, чтобы я сказала свое слово? - поднялась Ольга.
      Все повернулись к ней.
      - Уходите отсюда. Совсем.- Она смотрела на отца.
      Судя по тому, как удивлены были мать и отчим, они ее такой еще не видели. 'Не знали,
      Игорь Александрович сник, плечи опустились... Он вдруг постарел на глазах.
      - Оля...
      - Немедленно,
      - Боже мой! - только и сказал гость. И еще раз, тихо: - Боже мой.Подошел к столу, дрожащей рукой взял рюмку водки, выпил. Взял свой чемодан, этюдник... Все это он проделал в полной тишине. Слышно было, как ветка березы чуть касалась верхнего стекла окна - трогала.
      Гость остановился на пороге:
      - Почему же так, Оля?
      - Тебе все объяснили, Игорь! - жестко сказала хозяйка. Она перестала плакать.
      - Почему так, Оля?
      - Так надо. Уезжайте из села. Совсем.
      - Подождите, нельзя же так... - начал было Синкин, но Ольга оборвала его:
      - Папа, помолчи.
      - Но зачем же гнать человека?!
      - Помолчи! Я прошу.
      Игорь Александрович вышел... Вслепую толкнул ворота... Оказалось - надо на себя. Он взял в одну руку чемодан и этюдник, открыл ворота. Этюдник выпал из руки, посыпались кисти, тюбики с краской. Игорь Александрович подобрал, что не откатилось далеко, кое-как затолкал в ящичек, закрыл его. И пошел по улице - в сторону автобусной остановки.
      Погода стояла редкостная - ясно, тепло, тихо. Из-за плетней смотрели круглолицые подсолнухи, в горячей пыли дороги купались воробьи - никого вокруг, ни одного человека.
      - Как тихо,- сказал сам себе Игорь Александрович,- Поразительно тихо.- Он где-то научился говорить сам с собой.- Если бы однажды так вот - в такой тишине - перешагнуть незаметно эту проклятую черту... И оставить бы здесь все боли, и все желания, и шагать, и шагать по горячей дороге, шагать и шагать - бесконечно. Может, мы так и делаем? Возможно, что я где-то когда-то уже перешагнул в тишине эту черту - не заметил - и теперь вовсе не я, а моя душа вышагивает по дороге на двух ногах. И болит. Но почему же тогда болит? Пожалуйся, пожалуйся... Старый осел. Я шагаю, я-собственной персоной. Несу чемодан и этюдник. Глупо! Господи, как глупо и больно!
      Он не замечал, что торопится. Как будто и в самом деле скорей хотел где-то на дороге, за невидимой чертой, оставить едкую боль, которая железными когтями рвала сердце. Он торопился в чайную, что на краю села, у автобусной остановки. Он знал, что донесет туда свою боль и там слегка оглушит ее стаканом водки. Он старался ни о чем не думать - о дочери. Красивая, да. С характером. Замечательно. Замечательно... Потом он в такт своим шагам стал приговаривать:
      - За-ме-ча-тель-но! За-ме-ча-тель-но! За-ме-ча-тель-но!
      Мысли, мысли - вот что мучает человека. Если бы, к примеру, получил боль - и в лес: травку искать, травку, травку - от боли.
      На автобусной станции, возле чайной, его ждала дочь Ольга. Она знала путь короче - опередила, Она взяла его за руку, отвела в сторону - от людей. - Хотел выпить?
      - Да. - Сердце у Игоря Александровича сдваивало.
      - Не надо, папа. Я всегда знала, что ты есть - живой. Никто мне об этом не говорил... я сама знала. Давно знала. Не знаю, почему я так знала...
      - Почему ты меня прогнала?
      - Ты мне показался жалким. Стал говорить, что у тебя документы, ордена...
      - Но они могут подумать...
      - Я, я не могла подумать! - с силой сказала Ольга.- Я всю жизнь знала тебя, видела тебя во сне -ты был сильный, красивый...
      - Нет, Оля, я не сильный. А вот ты красива - я рад. Я буду тобой гордиться.
      - Где ты живешь?
      - Там же, где жила... твоя мать. И ты. Я рад, Ольга! - Игорь Александрович закусил нижнюю губу и сильно потер пальцем переносицу - чтоб не заплакать.
      И заплакал.
      - Я пришла сказать тебе, что теперь я буду с тобой, папа. Не надо плакать, перестань. Я не хотела, чтоб ты там унижался... Ты пойми меня.
      - Я понимаю, понимаю,- кивал головой Игорь Александрович.- Понимаю, дочь...
      - Ты одинок, папа. Теперь ты не будешь одинок.
      - Ты сильная, Ольга. Вот ты - сильная. И красивая... Как хорошо, что так случилось... что ты пришла. Спасибо.
      - Потом, когда ты уедешь, я, наверно, пойму, что я - рада. Сейчас я только понимаю, что я тебе нужна. Но в груди - пусто. Ты хочешь выпить?
      - Если тебе это неприятно, я не стану.
      - Выпей. Выпей и уезжай. Я приеду к тебе. Пойдем, выпей...
      Через десять минут синий автобус, посадив у остановки "Мякишево" пассажиров, катил по хорошему проселку в сторону райцентра, где железнодорожная станция.
      У открытого окна, пристроив у ног чемодан и этюдник, сидел седой человек в светлом костюме. Он плакал. А чтобы этого никто не видел, он высунул голову в окно и незаметно - краем рукава - вытирал слезы. .




 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 28 июля, пятница
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000026 секунд
Сегодня 28 июля, пятница
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх