logo
buhara
 

История одной Императрицы

История
  Глава II    | Глава III    | Глава IV    | Глава V    | Глава VI    |

К.Валишевский
РОМАНЪ ОДНОЙ ИМПЕРАТРИЦЫ
Екатерина Вторая, по ея запискам, письмам и неизданным документам государственных архивов
Москва, 1910
Глава первая: Перевоспитание Екатерины


  • Часть    I

             Несмотря на свое раннее умственное развитие, Екатерина была все же еще только ребенкомъ и, несмотря на свое православное имя и официальное положение—считалась иностранкой, которую случай призвалъ въ Pocciю занять въ ней такой высокий постъ и которая имела все данныя для того, чтобы достигнуть такого положения. Если она о томъ и забывала минутами, то кто-то обязанъ былъ стараться напоминать ей объ этомъ и даже въ довольно строгой форме.
             Кажется, что разъ, достигнувъ цели,—выйдя замужъ, воспитанница m-lle Кардель почти совсемъ забыла ту выправку, за которую она до техъ поръ встречала единодушныя похвалы.
             Даже «приятныя инструкции» Христиана Августа, казалось, исчезли изъ ея памяти. Вскоре ей пришлось получить другие, но уже менее отеческие.
             10 или 11 мая 1746 года, следовательно менее, чем черезъ девять месяцевъ послте свадьбы, императрице Елизавете были доставлены для ея подписи два документа, близко касавшиеся великаго князя и княгини.
             Ихъ очевидная цель была установить выборъ и определить поведете двухъ «достойныхъ особъ», которыхъ предполагали назначить къ ихъ императорскимъ высочествамъ въ качестве гофмейстера и гофмейстерины.
             Но ихъ настоящая цель была совершенно иная. Подъ предлогомъ назначения должностей имъ навязали двухъ настоящихъ наставниковъ и надзирателей.
             Екатерина и ея супругь, такъ сказать, снова были отданы въ школу; подъ видомъ определения программы этого дополнительнаго воспитания былъ составленъ настоящий обвинительный актъ противъ молодыхъ супруговъ, поведете которыхъ вызвало необходимость применения подобной меры. Авторомъ обвинительнаго акта, редакторомъ обоихъ документовъ былъ самъ Бестужевъ.
             Трудъ канцлера сохранился до нашихъ дней. Онъ изобилуетъ открытиями поистине необычайными, до того необычайными, что они способны бы вызвать наше недовъpie, если бы мы не могли въ свою очередь проверить ихъ по запискамъ самой Екатерины. То, что Бестужевъ говорить о поступкахъ и жестах. Екатерины и ея супруга и ихъ совместной жизни, авторъ записокъ повторяетъ почти полностью, даже въ тех же самых выраженияхъ. Въ некоторыхъ местахъ перо Екатерины, превзошло даже канцлеровское, и отъ нея же мы узнаемъ о ней самой наиболее интимныя подробности.
             Посмотримъ въ самомъ деле: «знатная особа», призванная поддерживать компанию съ великимъ квяземъ, должна будетъ заняться, читаемъ мы въ инструкции, исправлениемъ некоторыхъ непристойныхъ привычекъ его императорскаго высочества, какъ. напримеръ: выливать за столомъ содержимое изъ своего стакана на голову слуге, говорить грубости и неприличныя шутки всемъ, кто удостоился приблизиться къ нему, и даже приглашеннымъ ко двору иностраннымъ особамъ, искажать себя публично гримасами и постоянными кривляниями всехъ частей тела...
             «Великий князь, читаемъ мы въ запискахъ, проводилъ свое время въ детскигь забавахъ, не соответсвующихъ его возрасту, Въ своей комнате онъ велелъ устроить театръ марионетокъ. Это была величайшая пошлость на свете... Великий князь проводилъ буквально все время въ обществе лакеевъ... Великий князь сформировал полкъ изъ всей своей свиты: придворные слуги, егеря, садовники—все были вооружены мушкетами. Коридоръ въ доме служилъ ему гауптвахтой... Великий князь очень бранилъ меня за чрезмерную набожность, но такъ какъ у него не с кемъ было разговаривать во время обедни, онъ пересталъ на меня дуться. Когда великий князь узналъ, что я продолжала поститься, онъ меня очень бранил... . Въ обоихъ описанияхъ обрисовывается одинъ и тотъ же силуетъ ребенка, дурно воспитаннаго, невежливаго, съ порочными инстинктами, только во второмъ эти черты еще ярче выступаютъ. Посмотримъ теперь, что говорится относительно самой Екатерины. Три главные жалобы на нее изложены канцлеромъ по пунктамъ: небрежное отношение къ православной религии на практике; недозволенное вмешательство въ дела государственные, какъ въ империи, такъ и герцогстве Голштинии; чрезвычайная фамильярность съ молодыми вельможами, посещающими дворъ, съ камеръ-юнкерами, даже съ пажами и лакеями.
             Этотъ последний пунктъ, очевидно, представляет наибольшую важность. О немъ же высказалась сама Екатерина въ своихъ запискахъ самымъ яснымъ образомъ, и эти объяснения не оставляютъ никакого сомнения насчетъ фамильярности (чтобы не сказать больше) отношений, установившихся съ этого времени между нею и, по меньшей мерe, съ тремя молодыми людьми, посещавщими дворъ, — тремя братьями Чернышевыми; все они были рослые, хорошо сложенные, и пользовались особенной благосклонности великаго князя. Старший—Андрей, самый блестящий кавалеръ изъ трехъ, былъ любимцемъ Петра и скоро npioбрел благосклонность у Екатерины. Она нежно называла его своимъ «сыночком»; онъ прозвал ее «матушкой»; это слово въ большомъ употреблении въ Pocciи и не имеетъ само по себe никакого двусмысленнаго значения; однако же связанная съ этимъ названиемъ интимность могла казаться менee невинной.
             Петръ не только допускалъ ее, но поощрялъ и наталкивалъ на крайности до забвения самой элементарной благопристойности. Онъ любилъ излишества во всемъ и мало смущался какъ собственными, такъ и чужими неприличными поступками. Когда Екатерина была еще только его невестой, Андрей долженъ былъ ему напомнить, что дочери принцессы Цербстской предназначено быть русской великой княгиней, а не мадамъ Чернышевой. Петр громко расхохотался, услыхавъ это замечание, которое ему показалось чрезвычайно забавнымъ, и съ техъ поръ сталъ называть Андрея «женихомъ Екатерины». «Вашъ женихъ», говорилъ онъ eй относительно молодого человека. Екатерина со своей стороны признается, что eй пришлось позволить предостеречь себя по этому поводу простому слуге, ея камердинеру Тимофею Евреинову, считавшему своимъ долгом предупредить ее объ опасности, которой она подвергалась. Она утверждает, что совершенно не подозревала ни беды, ни опасности. Тимофей предостерегъ точно также и Чернышева, который по его совету объявилъ себя больнымъ на некоторое время. Это происходило на масленнице въ 1746 году.
             Во время обычнаго переезда Двора изъ Зимняго дворца въ Летний, Чернышевъ снова появляется и вскоре пытается даже проникнуть въ комнату Екатерины. Она загораживаетъ ему дорогу, не намереваясь однако закрыть свою дверь, что, разумеется, было бы благоразумнее. Она держитъ дверь полуотворенной и продолжаетъ разговоръ, который находитъ, безъ сомнения, интереснымъ. Внезапно появляется графъ Девьеръ, одинъ нзъ героевъ семилетней войны, занимавший въ то время при Дворе должность камергера и, какъ кажется,—шпиона. Онъ извещаетъ великую княгиню, что ее спрашиваетъ великий князь. На следующий день Чернышевы были удалены отъ Двора, и тогда же появляется «знатная дама», которой поручено надзирать за поведениемъ Екатерины.
             Совпадение знаменательно! Елизавета, впрочемъ, не удовлетворилась этим.. Она предвисываетъ самой Екатерине и Петру нечто въ роде уединения, въ течение котораго Симеону Тодорскому, ревностному архимандриту, ставшему потомъ епископомъ Псковскимъ, поручено было разспросить ихъ объ отношенияхъ къ Чернышевымъ. Те были посажены подъ арестъ и, безъ сомнения, также вынесли допросъ, быть можетъ, более настоятельный, менее мягкий. Съ той и другой стороны ни въ чемъ не сознались.
             Однако, Екатерина говорит о переписке, для которой она нашла способъ, сь Андреемъ Чернышевымъ даже во время его пребывания въ тюрьме. Она писала ему, онъ отвечать ей. Она давала ему поручения, которыя онъ исполнялъ. Положимъ, что она поступала еще невинно; мы еще нзйдемъ случай быть менее снисходительными къ ней. К тому же упреки Екатерине, изложенные Бестужевымъ по этому щекотливому вопросу стояли въ связи съ другой; областью, где онъ желалъ, главнымъ образомъ, указать на ея ответственность. Девять месяцевъ прошло, какъ помнится, съ техъ поръ, когда великая княгиня впервые возлегла на пышное брачное ложе, такъ подробно описанное ея матерью, а престолонаследие не было еще обезпечено Въ этомъ отношении не было подано даже ни малейшей надежды людямъ, которые заботились о будущемъ государства.
             Кого следовало обвинять въ этомъ? Инструкции, составленныя Бестужевымъ для будущей гувернантки Екатерины, ясно обнаруживали его взглядъ на этотъ вопрос.
             Въ цепяхъ обезпечения престолонаследия — гласит она «великой княгине должно быть предложено применяться более, чемъ прежде, ко вкусамъ своего мужа, казаться услужливой, приятной, влюбленной, пылкой даже въ случае надобности, употреблять, наконец, все свои посильныя средства, чтобы добиться нежности своего супруга и выполнить свой долгъ»... Екатерина въ своихъ запискахъ энергично возстаетъ противъ этого обвинения.
             «Если бы велик!й князь пожелалъ быть любимымъ, то для меня это было бы делом не труднымъ: я отъ природы склонна и npиученa выполнять свои обязанности» ...
             Ея природныя наклонности, действительно, впоследствии обнаружились и стоятъ вне всякаго сомнения.
             Но и Петръ съ своей стороны, вопреки странностямъ своего характера и темперамента, не обнаруживалъ въ этомъ отношении отвращения къ правильному порядку вещей. Едва приехавъ въ Poccию, 14 летъ отъ роду, онъ, какъ мы видимъ, уже увлеченъ фрейлиной Лопухиной. Позднее другая фрейлина, m-elle Карръ, привязываетъ его къ себе, и Екатерине снова приходится выслушивать новыя сообщения о пылкой страсти къ этой особе.
             Въ 1756 году он поссорился съ девицей Шафировой, ссорился съ весьма знаменитой Воронцовой, съ которой, впрочемъ, опять помирился—и влюбился въ Теплову. Кроме того, къ нему приводятъ ужинать одну немецкую певичку. Между деломъ онъ волочится за мадамъ Садрапарре за принцессой курляндской и за другими красавицами. Задача, такииъ образомъ, остается нерешенной.
             Следуетъ ли въ этомъ случае искать ея разрешения въ очень интересном, документе, опубликованномъ совсемъ недавно, въ которомъ удалось подтвердить прежния показания, подлежавшие сомнению?
             «Великий князь, не подозревая этого, — пишетъ де-Шампо въ своемъ донесении, написанномъ для Версальскаго Двора,— былъ не способенъ иметь детей вследствие недостатка, который устраняется у восточныхь народовъ обрезаниемъ, но который онъ считалъ неизлечимымъ. Великая княгиня, которой онъ опротиветь, и которая не чувствовала еще потребности иметь наслъдниковъ, не очень огорчалась по этому поводу»...
             Кастера писалъ съ своей стороны: «Этотъ физический порокъ такъ удручалъ великаго князя, что онъ не имел даже храбрости признаться въ нем, а великой княгине, принимавшей его ласки съ отвращешемъ и столь же неопытной, какъ и онъ, и въ голову не приходило ни утешить его, ни заставить искать средства, который вернули бы его в ея объятия».
             Будущее, надо сказать, постаралось оправдать Екатерину и ея защитниковъ. Она имела детей, имела ихъ, какъ казалось, даже отъ мужа. И надо сказать, что средства, придуманныя канлеромъ для достижения этого результата, не играли здесь никакой роли. Хотя заслуги и способности этого государственнаго человека и велики, но на этотъ разъ онъ не выказалъ достаточно мудрости. Быть можетъ, онъ чувствовалъ себя болee способнымъ управлять великой империей, чемъ молодыми супругами. Его собственный выборъ гувернантки, призванной заместить при Екатерине кроткую Кардель, былъ неудаченъ. Mapия Семеновна Чоглокова, рожденная Тендрякова, которая удостоилась этой чести, имела только 24 года отъ роду. Будучи хорошенькой, она оставалась благоразумной. Она любила кужа и имела детей. Это-то и вызвало, безъ сомнения, довериe къ ней императрицы и ея канцлера. Дело было въ томъ, чтобы выставить въ глазахъ великокняжеской четы христианский примеръ, созданный добродетельно-любящими супругами. Увы! примеръ принялъ дурной оборотъ! Чоглокова была добродетельна, но ей недоставало опытности. Она достигла очень скоро того, что ее невзлюбили. Она не сумела ни заставить уважать свой звторитетъ, ни производить действительный надзоръ за княгиней. Скоро вошло въ забаву сбивать ее съ толку и придумывать разные запретные удовольствия Это было еще не все.
             Супругъ Марии Семеновны былъ въ Вене посланником, когда его жену призвали занимать свою новую должность. Онъ возвращается только для того, чтобы безумно влюбиться въ одну изъ фрейлинъ великой княгини, девицу Кошелеву. Влюбленным онъ былъ вдвойне слепъ—не уступая въ этомъ отношении своей cynpyrе... Итакъ, передъ глазами последней графъ Кириллъ Раэумовскхй, брать фаворита императрицы, могъ, сколько хотел, ухаживать за великой княгиней, если и не очень смело, то все же очень усердно. Спустя несколько месяцевъ стало еще хуже. Мужъ гувернантки, бросивъ хорошенькую фрейлину, самъ воспылалъ страстью къ той, за которой его жене поручено было надзирать. И когда ведший князь со своей стороны бегалъ за всеми подругами Кошелевой, то не могло быть и речи о томъ сближении, о которомъ Чоглокова призвана была заботиться, и ея задача встречала лишь затруднения.
             При всемъ томъ идея обращаться съ замужней особой и великой княгиней какъ съ маленькой девочкой была, какъ оказалось впоследствии, крайне неудачна. Екатеринe было строго запрещено писать прямо и лично кому бы то ни было, даже своему отцу и матери. Она должна была довольствоваться только своею подписью въ письмахъ, сочиняемыхъ для нея въ коллегии иностранныхъ делъ, т.-е. въ канцедярии Бестужева. Это могло только побудить Екатерину къ тайной переписке, весьма распространенной въ то время. Екатерина не преминула воспользоваться этимъ способомъ переписки. Въ то же самое время прибылъ въ Петербург ко Двору одинъ итальянский вельможа по имени Сакромозо, мальтийский рыцарь.
             Въ Pоссии довольно давно не видали рыцарей мальтийского ордена. Ему оказывали большие почести, устраивали всякие празднества, официальные и интимные приемы. Однажды, целуя руку великой княгинe, онъ незаметно вложилъ ей въ руку записку: «это отъ вашей матери», прошепталъ онъ такъ, чтобы не быть никем услышаннымъ. Въ то же время онъ указалъ ей на одного музыканта изъ оркестра великаго князя, своего соотечественника, по имени Д'ололио, какъ на человека, которому поручено передать ему ответъ. Екатерина проворно всунула записку въ свою перчатку. Это, безъ сомнения, былъ не первый ея дебютъ. Сакромозо между темъ не обманулъ ее: ей писала, правда, ея мать. Написавъ свой ответъ, она въ первый разъ со вниманиемъ стала следить за концертами великаго князя. Она не любила музыки. Человекъ, который былъ ей указанъ, увидавъ ея приближение, вытащилъ безъ всякаго притворства свой носовой платокъ такъ, чтобы оставить раскрытымъ карманъ своего камзола. Екатерина бросила свое письмо въ этотъ импровизованный ящикъ—и переписка была установлена. Она продолжалась во все время пребывашя Санромоэо въ Петербурге.
             Такъ разрушается мудрость государственныхъ людей и могущество императрицъ, когда они не считаются съ другимъ могуществомъ—молодостью и другой мудростью, советующей не злоупотреблять своею властью.






  • Часть   II

             Приставивъ къ Екатерине гувернантку, старались также постепенно удалять огь нея всехъ лицъ, составлявшихъ часть ея постояннаго общества или ея интимнаго круга. Правда, она безъ сожаления проводила голштинца Бруммера, темъ более, что онъ, какъ гофмаршалъ великаго князя, былъ замененъ княземъ Репниным. «Однимъ изъ самыхъ любезныхъ русскихь, которыхъ я знавалъ; одна изъ. умнейшихъ головъ этой страны»,— писалъ Д'альонъ. Сама Екатерина очень ценила его. Онъ внушалъ ей наибольшее довеpie. Не успелъ онъ занять, къ несчастью, этотъ постъ, какъ былъ уже замещенъ мужемъ гувернантки, пылким, но мало любезнымъ Чоглоковымъ. Екатерина возненавидела также и его и не позволила обезоружить себя его любовными преследованиями. Скоро все слуги великой княгини исчезли одинъ за другимъ. Оть нея взяли даже ея горничную-финку, которую она любила. Потомъ настала очередь самого вернаго Тимофея Евреинова, который, однако, давалъ ей довольно дельные советы. Правда, онъ оказывалъ ей услуги, которая могли показать его менее разумнымъ; такъ, напримеръ, онъ передалъ ей письмо Андрея Чернышева, проезжавшаго черезъ Москву въ Сибирь; самъ Тимофей былъ сосланъ въ Казань; тамъ онъ сделался полицгймейстеромъ и полковникомъ.
             Вотъ какие дела происходили тогда въ Poccии!
             Онъ остался честнымъ человекомъ и не разбогателъ на своемъ посту, такъ какъ шестнадцать летъ позднее, вскоре по своемъ восшествии на престолъ Екатерина писала Олсуфьеву: «Я поручаю вамъ позаботиться приисканиемъ места или чтобы сказать все однимъ словомъ, дать кусокъ хлеба Андрею Чернышеву, генералъ-адьютанту покойнаго императора и отставному полковнику Тимофею Евреинову. Ради Бога избавьте меня отъ ихъ просьбъ. Они раньше пострадали за меня, а я заставляю ихъ обивать пороги, не зная, что съ ними делать».
             Но въ особенности напалъ Бестужевъ на нностранцевъ, преданнных особ великаго князя и княгини, или пользовавшихся ихъ довериемъ. 29 апреля 1747 года Д'альонъ извещалъ об отъезде въ Германию г-на Бредаля, обер-егермейстера Его Высочества въ бытность его еще Голштннскимъ герцогомъ. Дю-лешинкера, его камергера, племянника Бруммера, сира Грама, его камердинера, преддннаго великому князю со временъ его сл.маго ранняго детства, сира Штелина, его учителя истории, сира Шарибера, его купца, сира Бастьена, его егеря. «При дворе не остается ни одного иностранца», замечаетъ онъ, кроммe фельдмаршала Миниха, не пользуюшагося ничьимъ довериемъ и Лестока «благодаря его ланцету, некоторымъ опасениямъ, которыя легко угадать, и знанию безконечнаго числа анекдотовъ».
             Пустота увеличивалась вокругь Екатерины.
             Въ июне 1746 года посланникъ Фридриха, другъ и поверенный ея матери, Мардфельдъ вынужденъ былъ сложить съ себя свою должность. Два года спустя, на придворномъ балу, когда Екатерина подходила къ «человеку съ ланцетомъ», последнему представителю французскаго влияния, Лестокъ сделалъ видъ, что избегаетъ разговора. «Не подходите ко мне,—пробормоталъ онъ,— я подъ подозрениемъ». Онъ опять повторилъ: «Не подходите ко мне» У него было красное лицо и свирепые глаза, Екатерина полагала, что онъ пьянъ. Это происходило 11-го ноября 1748 г. въ пятницу. Раньше, въ среду, арестовали одного француза, по имени Шапиро, родственника Лестока и капитана ингерманландскаго полка.
             Два дня спустя Лестока постигла та же участь. Онъ былъ обвиненъ въ томъ, что поддерживалъ «тайныя и предосудительныя для России сношения съ французскимъ, прусскимъ и шведскимъ дворами». Онъ былъ подвергнутъ допросу и храбро вынесъ ужасныя пытки, ни въ чемъ не сознавшись и никого не выдавъ. Онъ просиделъ годъ въ тюрьме и, наконецъ, былъ высланъ въ Угличъ на Волге.
             Эта катастрофа окончательно установила взглядъ Екатерины на значение политическихъ начинаний, которыя были оставлены ея матерью въ наследство, и на шаткость ихъ оснований. Итакъ, она поспешила съ деломъ своего перерождения и ассимиляции, къ которой невеста Петра была инстинктивно расположена, изучая языкъ своего новаго отечества и обратясь къ духовному посредничеству архимандрита Тодорскаго.
             Одинъ русский писатель открылъ характерный признакъ быстрыхъ успеховъ, достигнутыхъ великой княгиней на этомъ поприще, поясняя по-своему одинъ отрывокъ изъ записокъ, относящиеся къ этому времени. Когда заместитель Тимофея Евреинова, некий Шкуринъ, вздумалъ играть роль доносчика на Екатерину, та отыскала его въ одной изъ приемныхъ, где онъ обыкновенно находился, и дала ему сильную пощечину, прибавивъ, что велитъ его высечь. «Это значитъ—говоритъ он, - действовать, какъ подобаетъ истинно-русскому человеку; немецкая принцесса никогда не решилась бы на подобный поступокъ».
             Разумеется, мы оставимъ на ответственности автора (г. Бильбасова) такое объяснение.
             Съ другой стороны, производимое вокругъ Екатерины такого рода перемещение лиц помогло ей познакомиться со множествомъ людей, дало ей возможность изучить большое количество человЬческихъ «образцовъ», заставило ее изменять передъ различными натурами, положениями и комбинациями и свой собственный образъ действий. Если эти условия и не дали ей знания людей, котораго она никогда и после не имела, то частью, все же она имъ обязана удивительной гибкостью, ровностью своего характера—качества, которыя она и доказала позднее удивительнымъ умениемъ извлекать пользу изъ людей хорошихъ и дурныхъ, которые попадались ей подъ руку (такъ какъ она не умела никогда ихъ выбирать) и заставлять ихъ дать все то, на что они были способны.
             Между гемъ перемены, къ которымъ ее обязывали, не все были ей неприятны и стеснительны. Шкуринъ оказался впоследствии вернымъ и скрытными, а переменивъ немку Крузе, свою первую горничную на русскую Прасковью Никитишну Владиславову, Екатерина сделала выгодное и драгоценное прюбретение. Прасковья была не только преданная слуга, но более чемъ кто-либо, посвятила будущую царицу въ тайны той жизни, которая должна была сделаться виоследствии и ея жизнью; даже въ тайны дружбы великаго народа, которымъ она была призвана править. Она знала все изъ этой жизни, темной и во многихъ отношешяхъ недоступной, какъ закрытая книга:—прошлое, до анекдотическихъ подробностей; настоящее со всеми городскими и придворными сплетнями, Въ каждомъ семействе она помнила четыре или пять поколений и разсказывала безошибочно все, что знала про родню, отца, мать, предковъ, двоюродныхъ братьевъ отцовской и материнской линии, восходящей и нисходящей. Мы еще встретимъ ее за работой. Она-то и сделала после Кардель более всехъ для воспитания Екатерины. Одна приготовила будущаго друга философовъ, а другая — матушку-государыню, матушку, любезную русскимъ сердцамъ. Но повторимъ, что настоящей воспитательницей великой государыни было въ ту пору — уединение, на которое она была обречена равнодушиемъ мужа и холоднымъ отношенемъ Двора, который на первыхъ порахъ предоставилъ ей приятное существован!е и подъ блестящей внешностью не замедлилъ познакомить ее со всякаго рода лишениями.
             Пора намъ бросить беглый взглядъ на ту среду, гдe должны были протекать для нея долгие годы испытаний, ожиданий и борьбы, храбро выдержанной ею до конца.



  • Часть    III

             Poccия XVIII века представляла здание съ однимъ только переднимъ фасадомъ. Это была театральная декорация. Петръ I поставилъ Дворъ на европейскую ногу, и его преемники поддерживали и развивали его начинангя въ этой области. Въ Петербурге, какъ и въ Москве, какъ мы уже видели, Елизавета окружена всею роскошью и великолепиемъ по примеру другихъ цивилизованных странъ. Она имеетъ дворцы, где тянутся безконечныя анфилады салоновъ со стенами, покрытыми высочайшими зеркалами, съ мозаичными паркетами, съ потолками, расписанными известными художниками. Она задаетъ балы, где теснятся толпы царедворцевъ, одетыхъ въ бархатъ и шелкъ, украшенныхъ галунами, сияющихъ бриллиантовыми звЬздами, где дамы ея круга появляются разодетыя по последней моде, съ пудрой на волосахъ, румянами на щекахъ и мушкой, приклеенной къ углу губъ; обладаетъ домашнимъ штатомъ, свитой камергеровъ, статсъ-дамъ, придворныхъ офицеровъ и слугъ, которые по числу и по роскоши мундировъ не имъютъ, быть можетъ, себе равныхъ во всей Европе. По некоторымъ современнымъ свидетельствамъ того времени, къ которыми, какъ думается, слишкомъ доверчиво отнеслись некоторые pyccкиe писатели, императорская резиденция въ Петергофе превосходила своимъ великолепиемъ Версаль. Чтобы судить объ этомъ, следуетъ поближе познакомиться со всей этой роскошью.
             Прежде всего она имееть по большей части непрочную эфемерную сторону, отнимавшую у нея большую часть ея ценности. Дворцы Ея Величества, какъ и самые роскошные дворцы ея подданныхъ, почти всеc деревянные; когда они горятъ, что случается съ ними довольно часто, то все богатства, драгоценная мебель и предметы искусства - все исчезаетъ въ пламени. Отстраиваютъ ихъ всегда поспешно, не заботясь о прочности здания. Московский дворецъ, имевший три съ половиною километра въ окружности, сгораетъ на глазахъ Екатерины въ три часа! Елизавета приказываетъ его выстроить заново въ полтора месяца, и это приказание исполняется въ точности.
             Можно себе вообразить, чего стоить эта постройка! Двери не затворяются, въ окна дуетъ, камины дымятъ. Въ Москве, apxиерейский домъ, где Екатерина находить приютъ после пожара дворца, три раза загорался во время ея пребывания въ немъ.
             Вместе съ этимъ неть ни малейшей идеи о комфорте или благоустройстве во всехь этихъ жилищахъ съ показною роскошью. Повсюду пышныя приемныя залы, великолепныя галлереи для баловъ и торжественпыхъ обедовъ—и только маленький уголокъ для жилья: несколько узенькихъ комнатокъ, лишеныхь света и воздуха. Флигель Летняго дворца, где помещается Екатерина, выходить съ одной стороны на Фонтанку, которая тогда была грязной зловонной лужей; съ другой стороны—на дворъ въ несколько квадратныхъ футовъ.
             Въ Москве еще хуже; «насъ поместили,—пишет Екатерина,— въ деревянномъ флигеле, заново отстроенномъ осенью, такъ что вода просачивалась черезъ карнизы и все комнаты были страшно сырыя. Въ этомъ флигеле было два ряда по пяти-шести большихъ комнатъ, изъ которыхъ—выходившия на улицу были для меня, а другие—для великаго князя. Въ той комнате, которая должна была служить для меня уборной, поместили моихъ горничныхъ съ ихъ прислугой, так, что семнадцать дъвушекъ и женщинъ было помещено въ одной комнате, которая, правда была съ тремя большими окнами, но не им'Ьла другого выхода, кроме моей спальни, черезъ которую они вынуждены были проходить за всякаго рода надобностями... Kpoме того ихъ столовой служила одна изъ моихъ переднихъ. Кончили темъ, что для обихода этого женскаго персонала устроили другое сообщениe со дворомъ посредствомъ простой доски, приставленной къ одному изъ оконъ помещения, которая и служила лестннцей...» Какъ видно, это далеко еще до Версаля!
             Екатерина по временамъ сожалела о своемъ скромномъ жилище былого времени, по соседству съ колокольней въ Штеттине, или съ восхищешемъ мечтала о замке своего дяди Iоганна, въ Цербсте, о замке своей бабушки въ Гамбурге—о грубыхь, но солидныхъ и обширныхъ постройкахъ изъ тесаннаго камня, сооруженныхъ въ XVI веке. Въ отместку за все неудобства, которыя ее преследовали сквозь декоративную внешность новыхъ помещений русской великой княгини, она сочинила следующие стихи, которые нашли въ ея бумагахъ:

    Jean batit une maison,
    Qui n'a ni rime, ni raison.
    L'hiver on у gele tout roide,
    L' ete ne la rend pas froide,
    II у oublia l'escalier,
    Puis le batit en espalier...

    (
    Иван выстроил дом
    Без смысла и толку:
    Зимой там коченеют от стужи,
    Лето делает его холодным.
    Он забыл в нем сделать лестницу,
    Потом срубил ее из шпалеры.
    )

             Если дворцы Елизаветы были выстроены изъ рукъ вонъ плохо, то и омеблированы они были не лучше, и по следующей причине: оставлять какую-либо движимость въ определенномъ жилище — было не въ обычаe того времени въ России. Мебель была связана съ личностью и следовала за ней въ ея разъездахъ. Такимъ образомъ какъ бы продолжался кочевой образъ жизни восточныхъ народовъ. Обивка стенъ, зеркала, кровати столы и стулья, предметы роскоши и необходимости—все следовало за Двором, при nepeездахъ изъ Зимняго дворца въ Летний, изъ Петергофа, иногда въ Москву. Само собою разумеется, что часть этихъ предметовъ портилась или терялась дорогою. Получалось такимъ образомъ странное cмешениe роскоши съ нищетою. Кушали изъ золотой посуды, поставленной на качающиеся столы съ затерянными где-то ножками. Посреди произведений изъ краснаго дерева французскаго или английскаго мебельнаго искусства не на чемъ было сидеть. Въ доме Чоглоковыхъ, который Екатеринe пришлось занимать некоторос время въ Москве, она совсем не нашла мебели. Сама Елизавета была частенько не лучше наделена. Она всегда обходилась одной чашкой, которую Румянцевъ привезъ ей изъ Константинополя по ея прикаэанию и стоившей 8000 дукатовъ. Такому материальному безпорядку, которымъ разрушалось величие внешней декорации, соответствовали въ нравственномъ отношенхи какая-то внутренняя разнузданность и разобщенность, въ которой, несмотря на чрезмерную роскошь и утонченный этикетъ, утопало величие самого трона. Объ этомъ можно себе составить понятие по следующему анекдоту, о которомъ разсказываетъ нам Екатерина въ своихъ запискахъ.
             Незадолго до вмешательства Бестужева, произведшаго перемены въ штате Екатерины и ея супруга, о которыхъ мы говорили выше, Петръ провинился въ поступке, который легко могъ если и не вызвать, то по меньшей мере, оправдать строгость канцлера съ согласия императрицы. Одна изъ комнагъ великаго князя, где онъ поместилъ своихъ марионетокъ, сообщалась дверью, заколоченною со времени поселения молодого Двора, съ однимъ изъ салоновъ императрицы. Елизавета велепа поставить столъ и тамъ иногда обедала съ некоторыми лицами. Это были интимные обеды. Столъ былъ механический, такъ что можно было обходиться безъ слугъ. Однажды Петръ, услыхавъ шумъ въ этомъ салоне, веселый смехъ оживленныхъ голосовъ и радостный звонъ чокающихся стакановъ, придумалъ просверлить несколько дырочекъ въ двери. Посмотревъ въ это отверспе, он увидалъ за столомъ императрицу съ оберъ-егермейстеромъ Разумовскимъ, своимъ фаворитом, одетымъ въ простой шлафрокъ; дюжина царедворцевъ поддерживала компанию съ этой интимной четой. Петръ чрезвычайно забавлялся этимъ зрелищемъ и, не довольствуясь своимъ личнымъ наслаждениемъ, поспешилъ пригласить Екатерину принять въ этомъ участие. Получившая хороший совет, великая княгиня отклонила пригдашеше. Она даже дала понять мужу неприличие и опасность подобнзго рода развлечения. Онъ не обратилъ на это внимания и даже привелъ дамъ изъ ея свиты, заставивъ ихъ встать на стулья и скамьи, чтобы помочь имъ лучше видеть, устроилъ настоящий амфитеатръ передъ дверью, за которой выставлялся напоказъ позоръ его благодетельницы. Объ этомъ скоро узнали. Елизавета была вне себя отъ гнева. Она дошла до того, что напомнила даже своему племяннику, что Петръ I имел тоже иеблагодарнаго сына. Это должно было обозначать, что и его голова держится на своихъ плечахъ не прочнее головы несчастнаго Алексея.
             Все придворные узнали объ этомъ инциденте и много забавлялись по этому поводу. Что касается Екатерины, то, безъ сомнения, этотъ случай послужилъ ей урокомъ, если и не морали, то практической мудрости. Если она впоследствии и имела возле себя фаворитовъ въ шлафрокахъ, то устраивалась такъ, чтобы нельзя было на нихъ гладеть сквозь дверную скважину. Она ихъ скрывала или внушала къ нимъ уважение толпы обаянием величественной обстановки. Но въ то время она получила отъ Елизаветы еще другие драгоценныя наставления. Она отказывалась нарушать тайну банкетовъ при закрытыхъ дверяхъ, где императрица позволяла себе забывать свое величие, но она присутствовала вскоре по отъезде Цербстской принцессы, 25 ноября на торжественномъ обеде, установленномъ для ежегоднаго празднован!я дня восшествия на престолъ дочери Петра Великаго. Въ большой зале Зимнего дворца столъ былъ сервированъ для трехсот тридцати унтеръ-офицеровъ и солдать того полка, который в тотъ день сопровождалъ Елизавету завоевывать свою корону. Императрица, одетая въ мундиръ капитана, въ ботфортахъ со шпагою на боку и перомъ на шляпе, садилась посреди своихъ «товарищей». Придворные сановники, высшие офицеры и иностранные министры сидели за столомъ въ соседней зале. Безъ сомнения, видя съ раннихъ поръ подобные зрелища, Екатерина задумывалась надъ ними и сумела въ нужный моментъ нарядиться съ грациозной развязностью въ военный мундиръ и возбудить въ свою очередь энтузиазмъ и содействие этихъ самыхъ гренадеровъ, подготовленныхъ уроками прошлаго къ решительному и смелому предприятию.
             Занятый чаще всего на стороне своими удовольствиями и флиртомъ, великий князь все же иногда начиналъ изъ-за каприза ухаживать за своей женой. Эти минуты были не изъ лучшихъ. Въ течение целой зимы онъ говорилъ Екатерине о составленномъ имъ проекте построить позади своей дачи домъ для отдыха и удовольствий, который походилъ бы на капуцинский монастырь. Чтобы сделать ему приятное, она должна была сто разъ перерисовывать безпрестанно изменяемый планъ этого учреждения. Но это испытание было не изъ самыхъ жестокихъ. Присутствие великаго князя связано было съ другими повинностями; как напримеръ, постоянное соседство целой своры собакъ, помещенныхъ въ супружескихъ апартаментахъ и распростраиявшихъ невыносимый запахъ. Получивъ приказъ императрицы убрать собакъ, Петръ решилъ спрятать свою свору въ общемъ алькове, где ночи для Екатерины вскоре сделались настоящей пыткой. Днемъ лай или пронзительный визгъ животныхъ, постоянно избиваемыхъ палками, не давали ей ни минуты покоя; когда свора молчала, Петръ бралъ скрипку и прогуливался съ ней изъ комнаты въ комнату, извлекая изъ инструмента какъ можно больше шума. Производить шумъ и предаваться пьянству стало его страстью. Въ исходе I753 года онъ напивался «почти ежедневно». И въ этомъ отношении Елизавета не была въ состоянии обуздать его. Время отъ времени великий князь возвращался къ своимъ марионеткамъ. Однажды Екатерина нашла его въ парадной форме, въ ботфортахъ со шпорами, со шпагою наголо передъ крысою, повешенною посреди комнаты. По наведеннымъ справкамъ оказалось, что дело шло о военной экзекуции. Несчастную крысу, решившуюся проглотить часового нзъ крахмала, поставленная передъ картонною крепостью, военный судъ, составленный по всемъ правилам приговорилъ къ смертной казни.
             Вероятно Екатерина при своей страстности и пылкомъ темпераменте не перенесла бы испытаний такой жизни, если бы у нея не создались привычки, которыя ей помогали отдыхать отъ нея, удаляясь отъ этой жалкой семейной обстановки. Летомъ, во время своего пребывания въ Ораниенбауме, она вставала на заре и, одевшись на скорую руку въ мужской костюмъ, отправлялась на охоту въ солровождении стараго слуги. «У самаго берега моря»,—разсказываетъ она,—находился рыболовный челнъ; мы проходили пешкомъ черезъ садъ, съ ружьями за плечами, садились,—я, онъ, охотничьи собаки и рыбакъ въ этотъ челнъ— и я ехала стрелять по уткамъ въ камыши, окаймлявшие ораниенбаумский каналъ съ обеихъ сторонъ.
             Кроме охоты, верховая езда служила предлогомъ для частыхъ отлучекъ. Сама Елизавета была страстная наездница. Одно время, однако, она считала долгомъ умерить увлечение Екатерины этимъ спортомъ. Великая княгиня очень любила ездить верхомъ, по-мужски, на плоскомъ седле съ двумя стременами. Царица усмотрепа въ этомъ одну изъ причинъ, мешавшихъ Екатерине иметь детей. Тогда та придумала седло, съ обеихъ сторонъ снабженное специальнымъ механизмомъ, которое позволяло ей въ присутствии Елизаветы садиться на него по-дамски, чтобы потомъ принять опять свое излюбленное положение, лишь только галопъ лошади скрывалъ ее изъ виду. Юбка, разделенная во всю длину на двое, облегчала такое превращение. Она брала уроки у немецкаго наездника, наставника въ кадетскомъ корпусе, и за быстрые успехи получила серебряныя шпоры.
             Она любила также танцы. Однажды вечеромъ на одномъ из частыхъ баловъ, которыми Елизавета, увлекшаяся движениемъ и шумомъ, любила веселить свой Дворъ, великая княгиня предложила пари мадамъ Арнгеймъ, жене саксонскаго министра, кто изъ нихъ скорее устанегь. Она оказалась въ выигрыше. Bcе эти развлечения однако не могли заполнить пустоту долгихъ зимнихъ вечеров.



  • Часть    IV

             Графъ Гюлленборгъ рекомендовалъ ей читать Плутарха и Монтескье; въ запискахъ, оставшихся неизданными, графиня Головина утверждаетъ, что Лестокъ первый повлиялъ на нее въ этомъ направлении, предложив ей читать словарь Бейля. Мало вероятно, чтобы Екатерина начинала свое чтение книгами такого серьезнаго жанра. Она сама впрочемъ освъдомляетъ насъ на этотъ счетъ. «Моей первой книгой былъ «Белый Тирань».
             Она начала съ романовъ, которые, конечно, составляли обычное чтение лицъ ея круга, и повиднмому, прочла ихъ очень много. Она не перечисляетъ другихъ заглавий, но говорить, что ей скоро они наскучили своими длиннотами. Можно вывести изъ этого заключение такъ же, какъ сделалъ это Бильбасовъ, что она читала Лакальпренеда, m-llе Скюдери, быть можетъ «Астрею» и вероятно «Пастушескую любовь Дафны и Хлои». Чувственныя описания, которыя она тамъ нашла и распущенность, непревзойденная въ наши дни, благоприятствовали, наверное, развитию въ ней известныхъ наклонностей, настоятельный импульсъ которыхъ ей пришлось испытать впоследствии. Она знала уроки, данные Ликсонией, сострадательной соседкой, несведущему Дафнису и сообщенныя имъ невинной Хлое. «Какъ Дафнисъ селъ около нея, поцеловалъ и легъ, какъ Ликсония, найдя его готовымъ, приподняла его немного и скользнула подъ него...» Переводъ, сделанный Амьо съ сочинения Лонга, имель въ то время успехъ, о которомъ свидетельствуетъ большое число его изданий, а места въ немъ такого жанра, какъ мы сейчасъ приводили, не напугали и самыхъ «порядочныхъ дамъ». Романъ m-elle Скюдери быдъ какъ разъ въ ея время протестомъ противъ слишкомъ грубаго реализма такой литературы до той минуты, пока вызванное ею реакционное движение не изнемогло въ свою очередь подъ тяжестью скуки.
             Итакъ, история литературной эволюции въ обшемъ ходе человеческой жизни является лишь вечнымъ повторениемъ одного и того же. Если Екатерина и не могла похвалиться уроками, почерпнутыми изъ этого мутнаго источника, то все же она извлекала изъ него большую пользу: она пристрастилась къ чтению. Когда она бросила романы отъ усталости или отвращешя, то она уже научилась читать и взялась за другия книги. Въ свободные часы она много читала безъ разбора и руководства, наобумъ, все книги, попадавшиеся ей под руку. Таким образомъ она познакомилась съ «Письмами мадамъ Де-Севинье». Она была восхищена ими и по ея собственному выражение, «поглощала» ихъ, и нетъ никакого сомнения, что отсюда ея вкусъ къ эпистолярному жанру и фамильярный тонъ и стиль писать черезъ пятое на десятое, которые она употребляетъ въ большей части своих писемъ, далеко уступая изящной грации своего образца. Она всегда была только немецкой де-Севинье, вкладывая въ самые свободные размахи своего пера немного германскаго тяжеловесия, отъ котораго Гейне и Берне могли очиститься, безъ сомнения, лишь благодаря особому смешению расъ.
             После писемъ де-Севинье настала очередь Вольтера. Семнадцать летъ спустя Екатерина писала фернейскому патриарху: «Могу васъ уверить, милостивый государь, что съ 1746 года, т.е. съ техъ поръ, какъ я располагаю своимъ временемъ, я болеe всего обязана Вам: до этого времени я читала только романы, но случайно Ваши работы попались мне подъ руку. Съ того времени я не переставала ихъ читать и не желала уже другихъ, хуже написанных».
             Память изменила императрице, когда она писала эти слова, Т. к. ея записки упоминаютъ только объ «одномъ труде» Вольтера, прочитанномъ ею въ то время, при чемъ она не могла даже припомнить его названия. Кроме того, она не слишкомъ льстила великому философу, сказавъ ему о другихъ книгахъ и находя ихъ такъ же хорошо написанными, какъ и его. Какие же то были книги? «История Генриха Великаго»—Перефинкса, «История германской империи» Бара, и въ особенности—Екатерина, не стесняясь, сознается, что она нашла въ нихъ особенное удовольствие—сочинения Брантома. Вольтеру не слишкомъ приходилось гордиться такимъ сравнениемъ, Т'емъ более, что влияние Перефинкса въ некоторомъ отношении легко могло посоперничать съ его влияниемъ на умъ августейшей читательницы. Генрихъ IV остался навсегда для Екатерины несравненнымъ героемъ, великимъ королемъ, образцовымъ государемъ. Она заказала Фальконету его бюстъ. Она выражала несколько разъ, даже въ письмах, къ патриарху, сожаление, что не встретила здecь на земле такого достойнаго монарха. По крайней мере она надеялась наслаждаться его обществомъ на томъ свете. В моментъ революции она прибегла бы все же къ политике Великаго Генриха, чтобы спасти Францию и Монархию. Не обязана ли она этимъ восхищениемъ такъ же немного своей снисходительности къ извъстнымъ слабостямъ и заблуждениямъ, къ которымъ былъ такъ склоненъ любовникъ прекрасной Габриэли, и своей спокойной уверенности, ст которой она считала ихъ совместимыми съ саномъ государя и главнымъ направлениемъ великаго царствования. Безъ сомнения, суровыя разсуждения по этому предмету самого Перефинкса показались ей недостаточно убедительными. Она, конечно, читала: «желательно было бы для величия его памяти, чтобы у него былъ одинъ только недостатокъ: игра; но эта постоянная слабость къ красивымъ женщинамъ была другимъ более достойнымъ порицания недостаткомъ въ христианскомъ государе». Она удовольствовалась, безъ сомнения, однимъ примеромъ, оставивъ нравоучевие въ стороне.
             Чтение Брантона, который ее «такъ заинтересовал», она наивно признается, произвелъ быть можетъ еще более непосредственное, более проникновенное влияние на развитие ея идей. Отъ нея не ускользнуло порицание Монгомери, «который былъ крайне нерадивъ къ своимъ обязанностямъ, потому что слишкомъ любилъ вино, игру и женщинъ. Но верхомъ на коне онъ былъ самымъ храбрымъ и достойнымъ полководцем.
             Ее заинтересовали также и портрегь Iоанны II неаполитанской и странные комментарии автора: «эта королева пользовалась репутацией развратной женщины, о которой говорили, что она была всегда въ кого-нибудь влюблена и услаждала своимъ теломъ многихъ различными способами, но менеe всего можно порицать этотъ порокъ въ королевe, великой государыне и красавице... Красавицы, знатныя дамы и государыни должны походить на солнце, которое разливаетъ свой светъ и лучи на всехъ и каждаго. То же самое должны делать эти великие и красивый женщины, расточая свою красоту и прелести темъ, кто къ нимъ пылаетъ страстью. Прекрасныя и великия дамы, могущия удовлетворять множество людей либо своей нежностью, либо словами, либо прекраснымъ лицомъ, либо обхождениями, либо безконечно прекрасными доказательствами и знаками, либо прекрасными действиями, что болъе всего желательно, не должны отнюдь останавливаться на одной любви, но на многихъ, и подобныя непостоянства прекрасны и позволительны для нихъ».
             Наконецъ, въ биографии жены Людовика XII, Жанны французской, она могла собрать типические советы въ приемахъ, употребляемыхъ съ мужьями «неловкими и неспособными».
             После Брантома Всеобщая история Германии Барра должна была показаться Екатерине немного неудобоваримой. Она говорить въ своихъ запискахъ, что читала его по одному тому въ неделю. Она какъ бы признается, что у ней не хватило храбрости довести чтение до конца, т. к. говорить только о девяти томахъ, впитанныхъ ею такимъ образомъ, а трудъ состоялъ изъ одиннадцати. Настолько же мало вероятно, чтобы это чтение оказало какое-нибудь влияние, какъ это уверяли, на ея отношения Фридриху Великому и прусской политике. Именно Фридрихъ и его политика появляются на сцену только въ двухъ последнихъ томахъ отца Барра. Къ тому же знакомство Екатерины съ этимъ трудом произошло въ 1749 году немного спустя после его выхода въ светъ; ея предубеждения, если бы она их почерпнула изъ этого источника, могли только зародиться въ это время. Еще въ 1771 году во время перваго раздела Польши они ни въ чемъ не проявляются. Болee вероятно, что отцу Барру Екатерина обязана своими первыми понятиями о положении вещей въ Германии, тогдашнихъ силахъ и интересахъ и внутренней борьбе великой германской нации, такъ какъ ея пребывание въ Штеттине и Цербсте оставило ей въ этомъ отношении довольно смутныя и неполные понятия.
             Что касается до словаря Бейля, то довольно трудно себе представить, что могла вынести изъ подобнаго чтения читательница двадцати двухъ или двадцати трехъ летняго возраста, т. к. она приступаетъ къ первому тому въ I751 году. Екатерина уверяла, что она прочла отъ А до Z всe четыре громадные фолианта, въ которыхъ этотъ предтеча всехъ энциклопедистов излагаетъ вкратце все интеллектуальное развитее своей эпохи. Bернo то, что не зная ни греческаго, ни латинскаго языка, она должна была выпускать цитаты, составляющие добрую половину труда Бейля. Прибавимъ еще одну четверть на религиозныя прения и на философск!я диссертации, въ которыхъ она съ трудомъ могла что-либо понять. Она, безъ сомнения, только пробежала остальное, такъ какъ трудно читать словарь въ обычномъ смысле этого слова. Она могла, конечно, почерпнуть въ немъ некоторыя воззрения, которыми, вероятно, и воспользовалась впоследствии. Доктрина народовластия, такъ смело выставленная авторомъ, въ некоторомъ отношении повлияла, повидимому, на ея образъ мыслей и внушила ей первыя попытки законодательства, хотя она не могла согласиться съ Бейлемъ, что «короли—великие мошенники». Но, она была сильно поражена мыслью, что «правила искусства царствовать противоречать требованиямъ щепетильной честности». Наконецъ, она должна была проникнуться убеждениемъ, что ни религиозная этика, ни ходячая мораль, ни катехизисъ Лютера и катехизисъ Симеона Тодорскаго, ни уроки мудрости m-eile Кардель, ни суровые принципы Христиана-Августа — все это не выносило ни холодной критики такого философа, какъ Бейль, ни горделивой оценки такого опытнаго человека, какъ Брантом, и что въ глазахъ какъ одного, такъ и другого не было ни вечных истинъ, ни абсолютныхъ принциповъ. Она была полна размышлениями подобнаго рода въ 1754 году, когда событиe, такъ давно ожидаемое, прервало ея чтение, перевернуло вверхъ дномъ ея привычную и довольно однообразную жизнь и внесло въ нее значительное изменение. Она стала матерью.



  • Часть    V

             Какъ случилось это событие? Вопросъ можетъ казаться страннымъ. Между тем во всей биографии Екатерины не было ни одного случая, который подлежалъ бы такимъ спорамъ, какъ этоть. Надо вспомнить, что десять лет протекло со времени замужества великой княгини, десять летъ, въ течение которыхъ ея союзъ съ Петромъ оставался безплоднымъ; въ то же время и отношения обоихъ супруговъ становилось все болee и более холодными. Письмо великаго князя къ жене, (это письмо было перехвачено и не попало в руки Екатерины /прим./) изданное вследъ за русскимъ переводом записокъ Екатерины и относящееся къ 1746 году, уже резко указываетъ на полный разрывъ:

             Мадамъ,
             прошу Васъ больше не утруждать себя, чтобы спать со мной, довольно меня обманывать. Постель покажется слишкомъ узкой послe двухнедельной разлуки съ Вами.
             Сегодня после полудня.
             Вашъ очень несчастный мужъ, котораго Вы не удостаиваете этимъ именемъ.
             Петръ.


             Въ то же время, вопреки своей уединенной жизни и окружающему ее надзору, Екатерина подвергалась многочисленнымъ искушениямъ и преследованиямъ; ея добродетель подвергалась постоянной опасности, и она, какъ бы была погружена, по выражению одного русскаго историка, въ любовную атмосферу.Несмотря на то, что она была некрасива, она нравилась, какъ она сама говорить въ своихъ запискахъ: въ этомъ была ея сила. Она вызывала къ себе любовь и распространяла ее вокругъ себя. Мы видепи, какъ даже мужъ ея гувернантки сделался жертвой этой заразы. Правда, она избегла первой опасности и не отняла у Mapии Семеновны нежности ея мужа, но въ этомъ не было заслуги съ ея стороны: она нашла его некрасивымъ и глупым, съ такимъ же тяжелымъ умомъ, какъ и теломъ. Она смертельно скучала въ течение лета 1479 года, часть котораго должна была провести въ Раеве, поместье, принаддежащемъ Чоглоковымъ, тамъ она видала приблизительно каждый день молодого графа Разумовскаго, который, живя по соседству, приходилъ обедать и ужинать и возвращался въ свой дворецъ въ Покровское, делая такимъ образомъ всякий разъ около шестидесяти верстъ. Двадцать лътъ спустя, Екатерине пришла мысль спросить, что могло побуждать его приходить ежедневно раздепять скуку великокняжескаго двора, когда въ своемъ собственномъ доме онъ могъ собирать по своему вкусу наилучшее московское общество? «Любовь», ответилъ онъ, не колеблясь ни минуты.—«Любовь, но кого вы могли найти въ Раеве, чтобы въ него влюбиться?»—«Васъ» — Она захохотала, ей это и въ голову не приходило.
             Но не всегда было такъ. Чоглоковъ былъ некрасивъ, Разумовский слишкомъ скрытенъ. Явились другие, у которыхъ не было ни недостатка одного, ни качества другого. На этотъ разъ вновь появился при дворе въ 1751 году Захаръ Чернышевъ, сосланный въ 1745 году; онъ находить, что Екатерина похорошела и не стестняется сказать ей это. Она слушаетъ его съ удовольствиемъ. Онъ пользуется баломъ, гдъ по недавно вошедшей моде меняются «девизами» —маленькими бумажными полосками, содержащими стихи более или менее удачные, смотря по остроумно кондитера,—чтобы передать ей любовную записку, полную страстныхъ признаний. Она находить игру прелестной и охотно соглашается ее продолжать. Онъ хочетъ пробраться въ ея комнату, решившись переодеться для этого лакеемъ. Она ограничивается тЬмъ, что указываетъ ему на опасность предприятия, и они снова возвращаются къ переписке посредствомъ девизовъ.
             Часть этой корреспонденции намъ известна; она была опубликована (Русский Архив 1881 г. I. 390 и след.) безъ имени автора, какъ образецъ стиля, употребленнаго дамой высшаго круга восемнадцатаго столетия в письмахъ къ своему любовнику. Содержание, кажется, не допускаетъ никакого сомнения, что Захаръ Чернышевъ имелъ право на такой титулъ. После Чернышевыхъ идутъ Салтыковы; было два брата изъ этой фзмилии среди камергеровъ великокняжескаго двора; фамилия считалась одной изъ самыхъ старинныхъ и знатныхъ въ России. Отецъ имелъ чин генералъ-адъютанта, мать, урожденная княжна Голицына, оказала Елизавете въ 1740 г. услуги, о которыхъ принцесса Цербстская имела особенные сведения:
             «Мадамъ Салтыкова пленяла целыя семьи... Но это мало. Она была красавицей и вела себя такъ, что лучше было бы не отдавать ея поведения на судъ потомства. Она ходила съ одной изъ своихъ служанокъ въ казармы гвардейскаго полка, отдавалась солдатамъ, пьянствовала съ ними, играла, проигрывала, давала имъ выигрывать; все триста гренадеровъ, которые сопровождали Ея Величество, были ея любовниками».
             Старгшй изъ братьевъ, Петръ, былъ неуклюжъ, и могъ, говоря словами Екатерины, соперничать умомъ и красотой съ несчастнымъ Чоглоковымъ. Младший, СергЬй — былъ «прекрасенъ, какъ день». Въ 1752 году ему было двадцать шесть лъть; онъ былъ женат уже два года на фрейлине императрицы, Матрене Павловне Балкъ. Бракъ былъ по любви. Въ это время Екатерина заметила, что онъ за ней ухаживаетъ. Она почти ежедневно посещала Чоглокову, которая, будучи въ интересномъ положении и больной, сидела дома. Встречая тамъ неизменно прекраснаго Сергея, она усомнилась, чтобы онъ приходилъ къ хозяйке дома. Екатерина приобрела, какъ видно, опытность. Вскоре Сергей постарался выяснить все окончательно. Надзоръ мадамъ Чоглоковой производился въ то время слабее, чемъ обыкновенно.
             Онъ уладилъ дело такъ, что отдалилъ надзоръ Чоглокова, который, влюбленный самъ въ великую княгиню, могъ ихъ очень стеснять. Салтыковъ открылъ въ немъ необычайный талантъ къ поэзии. Простоватый Чоглоковъ, польщенный этимъ открьтемъ, усаживался въ уголъ кропать стихи на заданныя рифмы, и темы, которыми не переставали его снабжать. Въ это время свободно разговаривали. Красавецъ Сергкй былъ не только самымъ красивымъ мужчиной при Дворе, но и человекомъ весьма находчивымъ «настоящий демонъ интриги», какъ сказала сама Екатерина. Она, молча, выслушала его первыя признания, безъ сомнения, не расчитывая прекратить ихъ. Продолжая, такимъ образомъ, молчать, она спросила, чего онъ отъ нея желаетъ. Ему не стоило труда описать самыми яркими красками то счастье, на которое онъ расчитывалъ. «А ваша жена?»—спросила тогда она. Это значило почти уже дать согласие, ослабить до минимума то хрупкое препятствие, которое ихъ еще разделяло. Онъ ни мало не смутился этимъ, Смело выбросилъ Матрену Павловну за борть, говорилъ о заблуждении молодости, о томъ, что ошибся въ выборе и о томъ, какъ быстро это золото превратилось въ дрянной свинецъ.
             Екатерина уверяетъ, однако, что употребляла все усил!я, чтобы отклонить его отъ этого преследования, намекая даже на то, что онъ является слишкомъ поздно. «Почему вы знаете, можетъ быть, мое сердце уже занято». Средство это было выбрано довольно неудачно. Правда, и она соглашается съ этимъ, что эатруднение избавиться отъ прекраснаго соблазнителя происходило особенно отъ того, что онъ ей сильно нравился. Однажды Чоглоковымъ была устроена охота, гдe представился случай, давно ожидаемый Сергеемъ. Они были одни. Уединение продолжалось полтора часа, и, чтобы положить ему конецъ, Екатерина винуждена была прибегнуть къ героическимъ мерамъ. Прелестную сцену описываеть Екатерина въ своихъ запискахъ: прежде чемъ удалиться, Салтыковъ желалъ принудить ее сказать ему, что онъ ей не противенъ. Она пролепетала наконецъ: «да,да, но ступайте!—«Хорошо,я запомню ваши слова!»— вскричалъ молодой человекъ, пришпорив лошадь. Ей хотелось вернуть обратно роковое слово и она закричала ему во следъ: «неть, нетъ!» Онъ отвъчалъ, удаляясь... да! да! Такимъ образомъ они разстались, чтобы, конечно, опять скоро сойтись. Правда, вскоре после этого Сергей Салтыковъ долженъ былъ покинуть Дворъ. Распространившийся слухъ о его отношенияхъ къ великой княгине вызвалъ вмешательство Елизаветы. Она разбранила Чоглоковыхъ, а прекрасный Сергей получилъ отпускъ на одинъ месяцъ съ приказаниемъ навестить въ имении свое семейство. Заболевъ, онъ вернулся ко Двору только въ феврале 1753 года и тотчасъ же снова примкнулъ къ небольшому интимному кружку, образовавшемуся около Екатерины, гдe молодые люди занимали первыя места и где съ некоторыхъ поръ выделялся своим громкимъ именемъ и красивой наружностью другой ухаживатель — Левъ Нарышкинъ, игравши уже роль придворнаго шута, которую ему суждено было продолжать и въ счастливые дни будущаго царствования, но въ данный моментъ онъ этимъ не ограничивалъ своего честолюбия.
             Екатерина была теперь въ наилучшихъ отношешяхъ съ Чоглоковыми, Она сумела сделаться другомъ мадамъ Чоглоковой, доказывая eй этимъ, что отталкивала ухаживания ея мужа, и делала изъ него своего раба, дипломатично поддерживая его надежды. Она могла расчитывать на доверие и осторожность обоихъ супруговъ.
             Прекрасный Сергей или изъ осторожности или, всего вернее, изъ-за врожденнага непостоянства, казался теперь более сдержаннымъ—роли переменились и Екатерина вынуждена была упрекать его въ равнодушии. Но вскоре вторичное вмешательство высшей власти, совершенно неожиданное, придало второй части этого уже устарелаго романа совершенно новый оборотъ. Дело это неудобно разсказывать и еще неудобнее выдавать его за фактъ, не будь свидетельства къ тому самой Екатерины. Вотъ, что она разсказываетъ въ своихъ записках. Сергей и она—одинз призванный къ Бестужеву, другая приглашенная на конфиденциальный разговоръ съ Чоглокоаой — получили касательно того предмета, въ которомъ были заинтересованы, удивившия ихъ предложения. Говоря, весьма возможно, отъ имени императрицы, гувернантка и хранительница добродетели великой княгини и чести ея супруга объяснила молодой женщине, что бывают случаи, когда государственныя причины обязываютъ отрешиться отъ другихъ соображений, даже отъ законнаго желания супруги оставаться верной своему мужу, если этотъ оказывался неспособнымъ обезпечить спокойствие государства надеждой на престолонаследие.
             Въ заключение отъ Екатерины прямо потребовали сделать выборъ между Сергеемъ Салтыковымъ и Львомъ Нарышкиным, при чемъ Чоглокова была уверена, что Екатерина предпочтетъ последняго. Та протестовала. «Тогда, пусть будетъ другой»! объявила гувернантка. Екатерина хранила молчание. Съ большею осторожностию Бестужевъ со своей стороны говорилъ красавцу Сергею въ томъ же духе. Между темъ, Екатерина делалась беременной до трехъ разъ сряду и после двухъ выкидышей произвела на светь сына. Кто былъ отцомъ этого ребенка? Понятно, что теперь уместно сделать такой вопросъ, и вотъ какъ онъ решенъ въ документе, где существенныя места, намекающая на этотъ исторический моментъ, оставались ненапечатанными до сего времени: это— упомянутыя нами записки Шампо.
             "Княгиня, увлеченная тайнымъ желаниемъ, слушала его (Салтыкова) и убеждала его преодолеть свою страсть. Она советовала ему взять себя въ руки. Однажды, разговоръ былъ очень оживленъ. Салтыковъ говорилъ ей со всею страстью, которая одушевляла его; она отвечала ему пылко, разгорячилась, была тронута и, покидая его, продекламировала слова Максимы, обращенныя къ Зифару:
    ...Et meritez les pleurs, que vous m'allez couter.
    (...И заслуживаете рыданий, которых будете мне стоить.)

             «Дворъ отправился въ Петергофъ. Велиюй князь и великая княгиня следовали за императрицей. Часто устраивались охоты. Великая княгиня, ссылаясь на нездоровье, въ большинстве случаевъ не принимала въ нихъ участия. Салтыковъ подъ благовиднымъ предлогомъ выпрашивалъ позволения у великаго князя не сопровождать его. Онъ проводил все свободное время съ великой княгиней, обладая искусством, пользоваться благоприятнымъ для него расположениемъ, которое ему давали заметить. Салтыковъ, чувствовавший себя въ первое время на седьмомъ небе, обладая предметомъ своей страсти, решилъ, что было бы надежнее разделить свое счастье съ великимъ княземъ, болезнь котораго онъ считалъ вполне излечимой. Но было опасно действовать в подобныхъ обстоятельствахъ безъ особаго на то соглаия императрицы. Случай придалъ делу желанный оборотъ. Весь Дворъ былъ на большомъ балу. Императрица, проходя мимо Нарышкиной, belle soeur Салтыкова (бывшей тогда беременной), разговаривавшей съ Салтыковымъ, сказала ей, что не мешало бы той поделиться немного своей добродетелью съ великой княгиней. Нарышкина ответила, что это не такъ ужъ невыполнимо, и если бы государыня пожелала дать ей и Салтыкову разрЬшение действовать въ этомъ направлении, то она осмеливается уверить ее въ ожидаемомъ ycnexe. Императрица попросила разъяснений. Тогда Нарышкина осведомила ее о недуге великаго князя и о средстве, которымъ можно было бы помочь въ этомъ. Она прибавила, что Салтыковъ, пользовавшийся у нея довериемъ, могъ бы склонить великаго князя къ этому.
             Императрица не только согласилась, но дала даже понять, что этимъ они окажутъ ей большую услугу.
             Салтыковъ тотчасъ же началъ придумывать способы, какъ убедить великаго князя сделать все необходимое, чтобы иметь наследииковъ. Онъ познакомилъ его со всеми политическими мотивами, которые его обязывали къ этому. Онъ навелъ его на мысль о неизведанномъ еще удовольствии и добился того, что онъ сталъ колебаться. Въ тотъ же день Салтыковъ устроилъ ужинъ, пригласивъ людей, которые очень нравились великому князю, и въ минуту веселья все обступили князя и стали добиваться его согласия. Въ то же время вошелъ Бургавъ съ хирургомъ—и въ минуту операция была сделана вполне удачно. Салтыковъ получилъ отъ императрицы по этому случаю великолепный бриллиантъ. Это происшествие, которымъ Салтыковъ надеялся обезпечить свои удовольствия и фаворъ, навлекло на него немилость, угрожавшую ему гибелью. Много говорили о его связи съ великой княгиней. Ухватились за этотъ инцидентъ, чтобы погубить Салтыкова, н внушали императрице, что эта операция была только хитростью, имевшей целью замаскировать событие, авторомъ котораго желали бы видеть великаго князя. Эти злые толки сильно подействовали на императрицу. Она какъ будто вспомнила о своемъ влечении къ Салтыкову и его равнодушии къ ней. Его враги сделали еще хуже: они обратились къ великому князю и возбудили въ немт те же подозрения.
             Далее въ запискахъ де-Шампо следуютъ разсказы о различныхъ запутанныхъ интригахъ. Императрица и великий князь меняли неоднократно свое мнение и кончили темъ, что отказались отъ всякихъ подозрений насчетъ счастливаго любовника. Сама Екатерина одно время была вовлечена въ эту историю. Въ первое время своего неудовольствия противъ Салтыкова, императрица, вместо того, чтобы пощадить великую княгиню, не постеснилась высказаться передъ некоторыми лицами, что она знала все, что происходило до сей минуты, и что, какъ только великий князь выздоровеетъ настолько, чтобы жить со своей женой—она желаетъ видеть доказательства того состояния, въ которомъ великая княгиня должна была оставаться до сего времени. Уведомленная верными друзьями, Екатерина вознегодовала, и этим убедила Елизавету, а позднее я великий князь представилъ убедительныя доказательства для ея оправдания.
             «Между темъ наступило то время, когда великий князь могъ жить съ великой княгиней. Будучи задет словами императрицы, онъ пожелалъ удовлетворить ея любопытство по поводу интересовавшихъ ее обстоятельствъ — и утромъ после брачной ночи отослалъ государыне въ собственноручно запечатанномъ ларце доказательства благоразумия великой княгини, которыя Елизавета желала видеть».
             «...Связь между великой княгиней и Салтыковымъ не была разстроена этимъ приключениемъ и продолжалась еще восемь лътъ съ прежнимъ пыломъ».
             Записки Шампо были присланы въ ноябре 1758 года изъ Версаля въ С.-Петербургъ, въ качестве дополнительной инструкции маркизу Опиталю, и вот какъ посланник оцениваетъ этотъ документ:
             «Я читалъ со вниманиемъ первый томъ истории или романа трагикомическаго брака и приключения великой княгини. Въ основании его лежитъ истина; стиль ее прикрашиваетъ; но вблизи герои и героини теряютъ ту цену, которую их'ь имена придаютъ этимъ событиямъ. Салтыковъ—человекъ пустой, русский фатъ, т.е. невежественный в недостойный человъкъ. Великая княгиня его терпеть не можетъ, и все, что говорять про ея переписку съ Салтыковымъ—бахвальство и фальшь».
              Правда, въ это время Екатерина познакомилась съ Понятовскимъ и, какъ говорить объ этомъ Опиталь— узнала разницу между тем и другимъ.
             Разсказъ французскаго дипломата противоречить, однако, въ некоторых, подробностях разсказу изъ записокь Екатерины, и все, что мы знаемъ изь другихъ источниковъ объ этомъ щекотливомъ предмете, только затемняетъ его своими смелыми комментариями. Физически и въ особенности нравственно Павелъ походилъ на своего законнаго отца. Однако, почти никто изъ со временниковъ не допускаль гипотезы, что Петръ былъ действительно его отцомъ. В то время делались другие предположения.
             «Этоть ребенокъ, — писалъ однажды маркиз Опиталь,- говорятъ, былъ сыномъ самой императрицы (Елизаветы), которая его подменила на сына великой княгини. Въ одной заграничной депеше мзркизъ, уверявший въ своей компетентности на этотъ счетъ, сомневался въ правдоподобности такой версии. Но Елизавета постаралась сама распространить ее, и ея поведение въ моментъ родовъ великой княгини послужило подтверждениемъ распространившихся слуховь. Едва ребенокъ увидаль свет и какъ только его вымыли, императрица нарекла его Павломъ, приказала тотчасъ же унести его, и сама исчезла вследъ за ним».
             Екатерина снова увидала своего сына только черезъ шесть недель. Ее оставили на попечение горничной, не позаботясь даже о самомъ необходимомъ уходe. Казалось, что она стала для всего свита существом ничтожным, ничего не стоющимъ. Постель, на которой она родила, находилась между дверью и двумя громадными окнами, изъ которыхъ дулъ холодный ветеръ. Екатерина сильно потела и хотела вернуться на свою постель. Владиславова не посмела исполнить ея желания. Екатерина попросила пить. Тотъ же ответ. Наконец, по прошествии трехъ часовъ, появилась графиня Шувалова и подала ей некоторую помощь. Это было все. Она не видала более никого ни въ тотъ день, ни въ последующий. Велиий князь пировалъ со своими друзьями въ соседней комнате. После торжественныхъ крестинъ ребенка, его матери принесли на золотомъ подносе указъ императрицы, которая дарила 100000 рублей и некоторыя драгоценности. Ей платили за ея муки. Драгоценности были посредственной стоимости. Екатерина уверяетъ, что ей стыдно было бы сделать подобный подарокъ своей горничной. Деньгамъ она очень обрадовалась, такъ какъ у нея было теперь много долговъ.
             Но ея радость была кратковременной. Спустя несколько дней казначей ея величества, секретарь ея кабинета, баронъ Черкасовъ, следуя официальному указанию, явился упросить ее отказаться отъ этой суммы. Императрица приказала вторично выдать такую же сумму, но въ кассе не оставалось ни копейки. Екатерина догадалась, что это была проделка ея мужа. Узнавъ, что она получила сто тысячъ рублей, Петръ пришелъ въ ярость: ему ничего не дали, тогда какъ онъ претендовалъ иметь по меньшей мере одинаковыя права на императорскую щедрость. Чтобы успокоить его, Елизавета, которой ничего не стоило делать подписи, приказала вынуть изъ казны и для него такую же сумму, не заботясь о затруднении казначея. По прошествш шести недель праздновали сь большою пышностью «очищение» великой княгини; ей оказали милость по этому случаю, показать ей ея ребенка. Она нашла его прекраснымъ. Ей оставили его въ продолжение всего обряда, затемъ опять унесли.
             Тогда же она узнала, что Сергей Салтыков отосланъ въ Швецию съ оповещениемъ о рождении великаго князя.
             Въ то время для вельможи, занимавшаго при русскомъ Дворе такое привилегированное положение, какое было у прекраснаго Сергея, подобнаго рода перемещение редко считалось милостью; это было въ большинстве случаевъ высшей полицейской мерой, если не опалой или наказаниемъ. Съ этой точки зрения отъездъ молодого камергера является весьма красноречивымъ.
             Мы не будемъ более останавливаться на этомъ. Эта историческая тяжба, по поводу спорнаго вопроса о правахъ отца, имеетъ въ нашнхъ глазахъ второстепенную важность. Что же касается Екатерины, то единственнымъ и действительно важнымъ моментомъ для истории интеллектуальнаго и нравственнаго развития ея личности, является несомненное присутствие при колыбели ея перваго ребенка красавца Сергея, Льва Нарышкина, Захара Чернышева и быть можетъ еще другихъ лицъ. Передъ нами ея неполное материнство, такъ грубо оскорбленное подозрениемъ общества, такъ жестоко попираемое въ своемъ праве злоупотреблениемъ власти, похожимъ на похищеше; что-то подозрительное прячется подъ личиной этикета, пренебрегающаго самыми естественными правами и обязанностями. И въ довершениe всего заброшенность и одиночество молодой матери между пустою колыбелью и неразделяемымъ съ давиихъ поръ ложемъ.



  • Часть    VI

             Если бы Екатерина была заурядной женщиной, то подобнаго рода существование имело бы результатомъ одну или несколько лишняхъ страницъ въ любовной хронике XVIII столетия. Сергей Салтыков имелъ бы преемника, великий князь — новыя причины сомневаться въ добродетели своей супруги. Но Екатерина была необыкновениой женщиной. Она с избыткомъ доказала это впоследствии; но она не принадлежала также и къ числу такъ называемых, мученицъ или вопреки всему остающихся верными семейному очагу супругъ. Она заменила прекраснаго Сергея другими, даже окончательно и безповоротно окунулась въ такую жизнь, которая должна была привести къ самому колоссальному и циничному проявлению сладострастия, которое только энаетъ современная история. Но она не погрязла въ ней вся. Жертвуя своимъ теломъ, честью и добродетелью ради постоянно возобновляемыхъ развлечений и изысканныхъ наслаждений, она не забыла совсем ни своего положения, ни проснувшагося честолюбия и превосходства, которому суждено было блестеть въ близкомъ будущемъ. Она ни отъ, чего не отреклась; напротивъ, она окрепла, ушла въ себя и занялась развитиемъ своего «я», приспособлениемъ своего ума и характера къ той смутно предвиденной судьбе, начало которой намъ уже удалось отметить.
             Въ то же время мы видимъ ее деятельно занимающуюся изучениемъ русскаго языка и русской литературы. Она читаетъ все русская книги, которыя ей удается достать. Они, безъ сомнения, знакомятъ ее съ довольно низкимъ уровнемъ умственнаго развитая. Она не можегь вспомнить заглав1й прочитанныхъ ею книгъ, исключая русскаго перевода двухъ томовъ Eapoaiyca. Она извлекаетъ изъ этого чтения убеждение, которое ее никогда не покидаетъ и придаетъ ея будущему царствованию ясно очерченный характеръ, помогая сделать изъ него продолжение царствования Петра Великаго, убеждение это — необходимость для ея второго отечества учиться у Запада, чтобы уничтожить разницу, отделяющую ихъ, и встать на высоту новоприобретеннаго положения въ Европе.
             Въ то же время она усердно и на этот разъ съ пользою начинаетъ читать серьезныя книги.
             Несмотря на советы графа Гюлленберга и внимание, которое она посвятила имъ, она не прочла «Причины возвышения и упадка римской Империи». Она познакомилась теперь съ Монтескье, читая «Духъ законовъ», съ которымъ разстается только для «Анналовъ» Тацита и «Всеобщей истории», какъ она говорить а вернее для «Essay sur Ies iuocurs et l'csprir des nationsn» Вольтера.
             Тацитъ пленяетъ ее живостью картинъ и поразительной аналогией съ окружающими ее людьми и ихъ поступками. Несмотря на огромное разстояние времени и на различие обстоятельства, она чувствуетъ неизменное тождество некоторыхъ типовъ и законов, изъ которыхъ образуется и которымъ повинуется человеческая природа. Она видит повторение техъ же черт характера, техъ же инстинктовъ, страстей, комбинаций интересовъ, техъ же формъ правления, влекущихъ за собой, те же последствия. Она научается разгадывать игру этихъ началъ, такъ разнообразно сплетенныхъ и при всемъ томъ неизменныхъ; вникать въ ихь механизмъ и .оценивать ихъ.. Ея умъ сухой и холодный—философский —по определенно одного шведского дипломата, превосходно приноравливается ко всемъ этимъ отвдеченностямъ, къ объективному суждению римскаго историка о событияхъ и ихъ причинахъ, къ его манере парить по-орлиному надъ человечествомъ, которое онъ имеетъ право, благодаря своему разаитию наблюдать, какъ посторонний зритель.
             Монтескье, однако, ее более привлскает и удовлетворяет. Онъ не довольствуется голыми фактами, а даетъ также теоретическое объяснение ихъ; онъ снабдилъ ее готовыми формулами; она набрасывается на нихъ съ жадностью а составляет свой «требникъ», по ея фигуральному выражению, пользуется имъ сама и объявляетъ впоследствхи,. что «Духъ Законовъ» долженъ быть «требникомъ» для всехъ государей съ здравымъ смысломъ.
             Впрочемъ это еще не значитъ, чтобы она его понимала.
             Во всю половину 18-ro столетия Монтескье читался более всех и менее всехъ былъ понят. У него все заимствовали идеи и теории, а Екатерина более всех. Отдельныя теории его находили даже применение, но мало было умовъ,. способныхъ понять себе всю доктрину в цельности и никого - кто бы мог усвоить ее и применить ее «еn Ыос». Действительно это бы повело, чего быть можетъ не предвиделъ и самъ авторъ «Духа Законовъ», къ полному перевороту въ политическомъ и социальномъ строе, къ более радикальной революции, чемъ та, которой закончился восемнадцатый векъ. Его доктрина нападала на самые основные недостатки въ организации человеческих обществъ, отмечала злоупотребления и предвидела катастрофы. А устранить эти недостатки—значило не только упразднить то или другое установленie, тотъ или другой способъ правления — но даже отказаться от самой идеи, правившей миромъ и призванной, может быть, управлять имъ вечно. Это значило заменить идеальнммъ, быть можетъ, даже неосуществимымъ равновесиемъ естественныхъ силъ, безпрерывную, жестокую борьбу интересовъ и страстей, которая заполняла человеческую жизнь на протяжении всей истории и является можетъ быть самой сущностью жизни.
             До всего этого Екатерина не додумалась; но ей нравилось находить въ себе «республиканскую душу» по примеpy Монтескье; при этомъ она не особенно добивалась узнать, чему подобное состояние души соответствовало по мнению знаменитаго автора; она не отдавала себе также отчета и въ томъ, какое значение она могла иметь для ней самой. Идея ей нравилась, какъ она нравилась тогда большинству; она принимала ее, какъ цветокъ или перо, вошедшее въ моду. Къ некоторому предубеждению противъ злоупотреблений деспотизма и сознанной необходимости заменить внушения личнаго произвола советами универсальнаго разума примешивался отчасти смутный либерализм. Впоследствии Екатерине пришлось удивить весь миръ и предстать передъ лицомъ своей страны и Европы со своими революционными идеями, изложенными в официальномъ документе.
             Она списала ихъ съ Монтескье и Беккария, не всегда понимая их смыслъ. Когда же значение ихъ открылось при переходе отъ теории къ практике, она, разумеется, отступила. Но она продолжала царствовать разумно и даже либерально до известной степени. Монтескье сделалъ все-таки свое дело.
             Она поняла сразу своимъ разеудитедьнымъ умомъ и безошибочны.мъ здравымъ смысломъ, которыми наделила ее природа, что существует явное и резкое противоречие между ненавистью къ деспотизму и положениемъ деспота. Въ виду присущихъ ей властныхъ инстинктовъ это открытие должно было ее стеснять. Оно ее поссорило съ философией или по меньшей мере съ некоторыми философами. Между темъ нашелся человекъ, показавший ей, что боязнь этого противоречия неосновательна; это былъ также философъ — Вольтеръ. Безъ сомнения, введение произвола въ управление человеческими судьбами — ошибка и можетъ сделаться преступлениемъ, безъ сомнения, разумъ долженъ править всем миром, но надо, чтобы кто-нибудь олицетворялъ его здесь на земле. Разъ это установлено — формула становится ясной. Самодержавный образъ правления, быть можетъ, одинъ изъ наилучшихъ, даже наилучший, но при условии, что онъ разуменъ. Что нужно для этого? Чтобы онъ былъ просвещеннымъ. Вся политическая доктрина автора «философскаго диксионера» объясняется этимъ, а также и его искреннее восхищение (чтобы тамъ ни говорили) передъ Северной Семирамидой. Екатерина осуществила формулу: она просветилась лучами философии, въ особенности Вольтера. Она управляетъ разумно. Она сама разумъ, призванный управлять сорока миллионами людей. Это божество, прообразъ техъ божествъ, которыхъ умственное убожество и извращенное воображение поместило .впоследствии на алтари, поруганные революционной opгией.
             Вотъ какимъ образомъ Вольтеръ сталъ любимымъ писателемъ Екатерины. Она нашла въ немъ именно такого человека, какой ей былъ нуженъ; превосходного учителя, руководителя ея совести и мышления; этотъ учитель не запугиваетъ ее и приноравливает свои идеи къ ея страстямъ. Вместе съ темъ у него есть отъ всехъ бедъ человечества, указанныхъ Монтескье и которыя онъ оплакиваетъ вмеетъ съ нимъ, такие простые средства, которыя доступны всемъ, легко применяемы —бабьи средства. Монтескье - великий ученый, учащий общими тезисами. Слушая его, следовало бы все начинать сызнова и все радикально изменить. Вольтеръ—гениальный эмпирикъ: онъ отыскиваетъ все язвы на человеческомъ теле, одну за другой и берется их залечить. Здесь смазать бальзамомъ, тамъ прижечь—и язвы больше нетъ! Больной чувствуетъ себя превосходно! И какая чистота языка, ясность мыслей! Сколько во всемъ этомъ ума!
             Екатерина восхищена имъ, какъ и большинство изъ ея современннковъ. Она ослеплена, очарована этимъ великимъ чародеемъ слова, восхищена его качествами и недостатками, последними даже больше; т.е. поверхностнымъ пониманием вещей, его смелыми умозаключениями, даже неверными суждениями и еще более непристойною антирелигиозностью и неуважительностью его нападковъ на установившиеся предрассудки, въ которыхъ отражались не только наклонность къ философствованию и потребность освобождения, встряхнувшая современную мысль. Если Вольтеръ и не помог Екатерине променять лютеранскую веру на православную, то все же впоследствии примирилъ ее съ воспомиваниями объ этомъ тяжеломъ шаге и избавилъ ее, если и не отъ угрызений совести, то по меньшей мере отъ неловкости. К тому же онъ, вероятно, успокоилъ ее относительно некоторых другихъ сделокъ со строгой моралью всехъ катехизисовъ, и греческихъ и лютеранскихъ. Его чисто интеллектуальное свободомыслие допускало оправдание разныхъ свободъ, включая и свободу современныхъ нравов. Благодаря этому, Вольтеръ и былъ популярен и нравился Екатерине.
             Онъ, безъ сомнения, овладелъ ею также благодаря некоторымъ более благородными чертами своего безспорнаго гения, — гуманитарными идеями, сделавшими его апостоломъ веротерпимости, великодушными порывами, которые заставили всю Европу рукоплескать ему, какъ защитнику Каласа и Сирвена. Екатерина, разумеется, обязана ему некоторыми лучшими идеями. Но ему, какъ Монтескье н Тациту, она обязана въ ту эпоху некоторой интеллектуальной гимнастикой, способностью легко справляться съ великими политическими и социальными задачами, одними, словомъ, общей подготовкой къ своему будущему призванию. И въ то же время, когда ея умъ быстро созревалъ въ общении этими великими умами, и когда, въ той же степени развивались и ея практическия знания, она приобретает, другой вкусъ, новыя привычки, влекущия за собой другия ценныя прюбретения.
             Ей начинаетъ нравиться общество некоторых серьезныхъ лицъ, которые когда-то пугали ее въ молодости. Она въ особенности ищетъ общества старых женщинъ, бывшихъ въ немилости при Дворе Елизаветы. Она вступаетъ съ ними въ долrиe разговоры и такимъ образомъ приучается говорить по-русски. Она пополняетъ сведения, полученныя ей отъ Владиславовой насчетъ мельчайшихъ интимностей общества, которое она изучаегь основательно. Она привлекаетъ, наконецъ, симпатии и дружбу людей, изъ которыхъ сумеетъ со временемъ извлечь для себя пользу. Такъ оканчивается второе воспитание Екатерины Великой.

  •  
    « Пред.
    JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

    Сегодня 18 ноября, суббота
    Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
    Страница сгенерирована за 0.000019 секунд
    Сегодня 18 ноября, суббота
    Информационно-публицистический портал
    Санкт-Петербург
    Вверх