logo
buhara
 

Западная

Поэзия
  Данте | Шекспир   Байрон | Бернс | Мильтон | Блейк | Лорка |
  Уитмен   Дикинсон | Аполлинер | Элиот | Китс | Киплинг |

авт.М.Паркес /Признание в любви

 

  • НА РАЗВАЛИНАХ РАЗГОВОРА
    Александр Уланов

    Теснейшая связь русских поэтов с современными им зарубежными очевидна. Не только Пушкин пристально следил за европейской поэзией, но и Бенедиктов переводил Шандора Петефи и Огюста Барбье. И так до визита в предвоенный и предреволюционный Петербург главы футуризма Филиппо Томмазо Маринетти.

    Последующая изоляция была прочнее Великой Китайской стены. "The Waste Land" Т.С. Элиота была опубликована в переводе на китайский в 20-е годы, в переводе на русский - в 70-е [1]. И причина этого - не только в советской цензуре. Кто мешал переводить того же Элиота какому-нибудь эмигранту в Берлине или Харбине? Но русские поэты первой волны эмиграции предпочли развивать наиболее близкие к классической поэзии XIX столетия линии Серебряного века, игнорируя ходящих по тем же парижским улицам сюрреалистов (немногочисленные исключения вроде Бориса Поплавского самой эмиграцией воспринимались именно как досадные исключения). Причем авангард отрицался в первую очередь из-за декларируемой им "левизны", из политических соображений. Отделить политику от поэтики не удалось и по внешнюю сторону "железного занавеса". А вместе с авангардом из сферы внимания большинства поэтов выпали и другие пути развития западной поэзии, в том числе и столь ориентированные на традицию (но не воспроизводившие механически ее форму), как Т.С. Элиот.

    В последние десятилетия положение не слишком изменилось. Не стал связующим звеном между современной русской и американской поэзией Иосиф Бродский. Если спросить о Бродском американского поэта, ответом будет в лучшем случае улыбка: "У него есть неплохие эссе..." Показательна в этом отношении статья Ричарда Костелянеца [2]. Бродский характеризуется в ней как "безнадежный архаик". "Так что неудивительно, что, несмотря на всю его славу, английские стихи Бродского редко включались в антологии американской поэзии, что о них не писали критики, занимающиеся американской поэзией (даже те, кого занимает консервативная поэтика), что они не оказали заметного влияния на других американских поэтов". Костелянец объясняет известность Бродского его биографией. "Даже некролог в "Нью-Йорк таймс" начинается словами: "Иосиф Бродский, гонимый русский поэт"... Можно ли представить себе некролог Достоевскому в "Нью-Йорк таймс", начинающийся словами: "Гонимый русский романист"?"

    В чем причина этого? Обвинение в недостаточном знании Бродским английского языка, скорее всего, несостоятельно [3]. Слишком просты и указания на навязчивую приверженность Бродского к рифме (хотя в современной поэзии "рифмованный стих по-английски ассоциируется либо с тривиальными словами англо-американской поп-музыкальной легкой промышленности, либо с шуточными стихотворениями, как, например, известная традиция лимериков" [4]) - или на то, что радикальный нонконформист в России оказался в США слишком связан с литературно-политическим истэблишментом. Тем более, что А. Нестеров не без оснований отмечает аналогию между Бродским и авторами Нью-Йоркской школы (в первую очередь, Джоном Эшбери), чья поэзия - "горькая, пронизанная чувством одиночества и отчаяния... и скепсисом, подчеркнуто объективированная, не позволяющая никакого форсирования голоса, надрыва" [5]. Но, видимо, Эшбери на вопрос своей близости к Бродскому смотрел иначе. Может быть, причина в ориентации Бродского на повествовательный, не слишком концентрированный стих? Или Бродский выглядел вторичным на фоне Одена и Фроста? С другой стороны, поэзия Эшбери включает "определенные аспекты французского сюрреализма" [6], что едва ли было приемлемо для Бродского. Во всяком случае, факт невстречи Бродского с современно ему американской поэзией нуждается в исследовании.

    Поэтика концептуализма, видимо, исключает перевод вообще. Идея перевода основывается на предположении, что стихи некоторого автора настолько интересны и уникальны, что заслуживают попытки воссоздания их на другом языке. А в поэтике концептуализма сами понятия уникальности и интересности подвергнуты сомнению. Любопытен, впрочем, контраст этого обстоятельства с большим количеством переводов Д.А. Пригова и Л. Рубинштейна на другие языки... Хотя концептуалистов переводят в основном в Германии, стране с аналогичным тоталитарным прошлым; в англо- и франкоязычном мире их популярность значительно меньше.

    Вс. Некрасов настаивает на том, что о западной "конкретной поэзии" он узнал вполне сформировавшимся поэтом только в середине 60-х годов, и тогда для него это не стало "каким-то откровением. Просто я подивился тому, что какие-то люди делают, оказывается, то, что делал я, делали другие" [7]. Критик В. Кулаков соглашается с ним, что "западный конкретизм, действительно вполне сопоставим с поэзией лианозовской группы", но "только в самом общем плане", и "конечно же, никаких взаимных влияний тут быть не могло, по крайней мере, до середины 60-х" [8].

    В ряде случаев достаточно тесные личные контакты русских и зарубежных поэтов не приводили к каким-либо изменениям в их поэтике. Нине Искренко принадлежит книга переводов американского поэта Джона Хая "Вдоль по ее бедру" (М.: Новая Юность, 1993). Хай, в свою очередь, перевел книгу стихов Нины Искренко "Право на ошибку". Определенная близость между этими авторами есть, но полистилистика Нины Искренко сформировалась до встречи с Хаем и никак не изменилась после нее. А Татьяна Щербина, судя по сравнению ее сборников "ОО" 1991 года и "Книга о хвостатом времени..." 2001 года, - несмотря на ее переводы французских поэтов, движется скорее в противоположную сторону, к "новой искренности".

    Возникает впечатление, что поэтов старшего поколения, реально взаимодействующих с современной зарубежной поэзией, можно пересчитать по пальцам одной руки. Хронологически первым является, видимо, Геннадий Айги. Он вспоминает, что еще в 1953-м спасением, выходом из тупика для него оказалось чтение чешского поэта Иржи Волькера [9]. Дальше последовали сюрреалисты, точнее, их предшественник Аполлинер и учитывавший их опыт Рене Шар... Поэзия Айги, сформировавшаяся на европейской традиции первой половины ХХ века, стремящаяся к предельной концентрированности текста, с музыкальной пунктуацией, большой ролью паузы, конверсией частей речи и т.д., оказалась вполне естественно воспринята в Европе. Даже на поверхностном уровне (посвящения, статьи, письма) видно взаимодействие Айги с такими французскими и германскими поэтами, как Ж. Рубо, А. Витез, Л. Робель, Ф.Ф. Ингольд, Р. Грюбель...

    Другой важный пример - контакты Аркадия Драгомощенко и Алексея Парщикова с американской поэзией, в первую очередь с представителями Language School (Лин Хеджинян, Майкл Палмер, Барретт Уоттен...). Слова Лин Хеджинян об открытом тексте, предполагающем "не столько директивное, сколько порождающее письмо", где "определенные фразы встречаются вновь и вновь, но в ином контексте и с новыми акцентами... смысл вовлекается в движение, изменяясь и расширяясь, и переписывание, которым является повторение, откладывает завершение мысли на неопределенный срок"[10], где необходимо "появление заметных брешей между единицами" текста, вполне могут быть отнесены к стихам Драгомощенко и Парщикова с их проблематизацией языка, интенсивной рефлексией, наличием альтернативных логик, сталкивающихся в тексте (counte r thoughts). По переписке Драгомощенко и Лин Хеджинян был даже снят фильм, показанный в 2000 году в Нью-Йорке на конференции "A New Language: Russian and American Poetry Today".

    Все три этих поэта активно занимаются переводами. Автор этих строк подозревает, что благодаря Айги, переводящему французов, немцев, поляков, венгров, чувашский читатель знает некоторые области современной европейской поэзии лучше, чем русский. Драгомощенко принадлежат переводы из Джона Эшбери, Лин Хеджинян, Чарльза Олсона, Майкла Палмера, Роберта Крили. Парщиков переводил Палмера и Джона Хая.

    Но возникает ощущение, что русские поэты европейской ориентации более известны на Западе, чем в России. "Большая часть исследований об Айги выполнена за рубежом, первая и пока единственная (на 1998 год. - А.У.) книга о поэте написана по-французски" [11]. Это относится и к чрезвычайно активно взаимодействующей с зарубежной поэзией Ольге Седаковой. Круг ее собеседников виден уже из заглавий стихотворений и циклов: "Стансы в манере Александра Попа", "Тристан и Изольда", "Из песни Данте", "В духе Леопарди"... Седаковой принадлежит большое количество переводов - от Франциска Ассизского до Эзры Паунда, ряд интересных эссе, в частности, о Рильке. В Европе Седакова - вполне своя. В России на присуждение Седаковой в 1998 году очередной премии - Ватиканской имени Владимира Соловьева - откликнулся только "Ex Libris НГ", книжное приложение к "Независимой газете". До сих пор в России почти не прочтен умерший в 1988 году Владимир Казаков, интересный продолжатель традиций Александра Введенского и Елены Гуро. Положения не исправили ни единичные статьи (С. Бирюкова, Г. Ермошиной, И. Левшина), ни публикация трехтомника Казакова издательством "Гилея". Трехтомник лежит нераспроданным с 1993 года. Основные произведения Казакова изданы в 80-е годы в Германии, там даже были радиопостановки по его пьесам... Видимо, в России по-прежнему не готовы к восприятию ни метафизических пространств Седаковой, ни семантических сдвигов (той "звезды бессмыслицы", о которой говорил Введенский) Вл. Казакова.

    И, видимо, есть большие проблемы с восприятием современной зарубежной поэзии. Прекрасно знающий англоязычную литературу со времен барокко Григорий Кружков склонен считать Россию "последним оплотом поэзии", присоединяясь к мнению другого известного переводчика, А. Гелескула, о том, что "в России сейчас рождаются стихи, может быть, лучшие на всем европейском - простите, евразийском - пространстве" [12]. Странно слышать слова, напоминающие идею Третьего Рима, единственной православной страны во всем Божьем мире. Возникает впечатление, что эта точка зрения основана на привычном представлении о поэзии как о текстах с большой долей повествовательности и связности, не слишком сложных, чья сложность заключена скорее в однозначно обнаруживаемых отсылках к другим текстам, чем в многозначности ассоциаций. Но поэзия уже давно движется к иному, становится более динамикой образов, чем динамикой звуков. Более близкой к философии и даже эссеистике. И одновременно более воздушной, с опусканием многих звеньев, что увеличивает многозначность текста, хотя кому-то и может показаться бессвязным. Современная поэзия США для Кружкова - это Марк Стрэнд и Энтони Хехт ("Кто помнит поэтов Льюиса Симпсона или Энтони Хехта?" - словно отвечает Кружкову Ричард Костелянец [13]), но не Эшбери, Данкен, Language School или более молодые Леонард Шварц или Мишель Мэрфи. Поэзия остается собой, лишь непрерывно меняясь. Кружков пишет, что англичане - современники Китса - предпочитали ему Барри Корнуолла, Боулса, Уилсона (о которых сейчас не всякий филолог вспомнит), а Китса и через сорок лет причисляли к поэтам для поэтов. Но не это ли делает и сам Кружков? Причем ориентация на поиск привычного распространяется и на поэтов, далеко отклоняющихся от привычного в собственных стихах. Для Седаковой западная поэзия заканчивается на Т.С. Элиоте и Пауле Целане (единственное исключение - перевод стихов современного германского поэта Вальтера Тюмлера). Если это происходит с поэтами, что остается говорить об обычном читателе?

    А если в диалоге один из собеседников отвечает на реплики другого, сказанные не сейчас, а вчера, то, каким бы ни было прекрасным это вчера, полноценный диалог между ними невозможен.

    В последнее десятилетие издательства постепенно отдают долги "классике". Вышло несколько изданий Рильке. Хотя автору этих строк представляется, что удовлетворительного перевода "Сонетов к Орфею" на русский не существует до сих пор, сложилась уже достаточно большая традиция этих переводов, позволяющая хотя бы рассматривать различные частные проекции произведения Рильке. Приходит в Россию Пауль Целан, которого переводят Марк Белорусец, Ольга Седакова и Анна Глазова. Но пробелов остается очень много. В России существует единственная книга Анри Мишо, изданная в 1997 году к выставке его картин (Мишо был и художником) во ВГБИЛ, и несколько журнальных публикаций его стихов. А у французского эссеиста Оливье Ролена, к примеру, не вызывает сомнений описанный им ряд родившихся в 1899 году великих писателей: Хемингуэй, Борхес, Набоков, Кавабата - и Мишо [14]. Единственной маленькой книгой (издательство "Carte Blanche") представлена поэзия Эзры Паунда (но у него хотя бы некоторые эссе изданы). До сих пор остается в единичных переводах советского времени Хосе Лесама Лима...

    С современной поэзией положение еще более сложное. Чуть больше повезло французам. Издано целых три книги Ива Бонфуа и две - Филиппа Жакоте, не только стихи, но и замечательные эссе, в переводах М. Гринберга, Б. Дубина, В. Швыряева. (Впрочем, и Бонфуа, и Жакоте уже под 80. Но лучше поздно, чем никогда. Тем более, что еще один патриарх, Мишель Деги, по-прежнему существует по-русски в виде отрывочных переводов.) Небольшая (увы, слишком небольшая - 64 страницы на 14 поэтов) антология переведена Т. Щербиной [15], она же и А. Давыдов перевели сборник стихотворений Венеры Кури-Гата.

    Поэты США издаются отдельными книгами еще реже. "Эшбери жив - а значит, с поэзией все не так уж плохо", - сказал недавно Харольд Блум [16]. Русский читатель убедиться в этом практически не в состоянии: центр "Борей-Арт" издал тиражом 100 экземпляров миниатюрную книгу Эшбери, несколько стихотворений в переводе А. Драгомощенко, и это все. В "Библиотеке журнала "Комментарии" выпущена книга одного из лидеров "Language School" Майкла Палмера - поэма "Sun", несколько стихов и эссе в переводе А. Парщикова. Есть сборники Чарльза Буковски (в переводе К. Медведева) и Сильвии Плат (в переводе В. Бетаки); но ведь Плат родилась в 1932 году и умерла уже 39 лет назад, а Буковски умер в 1994 году, зато родился еще в 1920-м...

    Существует, однако, хорошая антология "Современная американская поэзия в русских переводах" (Екатеринбург: Уральское отделение РАН, 1996), составленная А. Драгомощенко и В. Месяцем. 306 страниц и 21 автор - не так мало. Замечательно, что в антологию включена обзорная статья Элиота Вайнбергера об американской поэзии и (увы, во фрагментах) теоретические тексты о поэтике, принадлежащие Роберту Крили, Лин Хеджинян, Роберту Данкену, Чарльзу Олсону и Джерому Ротенбергу. Есть еще две антологии, по мнению автора этих строк, менее удачно составленные и включающие не всегда качественные переводы, но они тоже позволяют увидеть определенные фрагменты картины. Это "Американские поэты в Москве" (М.: АВМ, 1998; 17 авторов, на переводы отведено 120 страниц, есть не только стихи, но и рефлективный материал) и "Манхэттен на Неве" (СПб.: Союз кинематографистов, 1991; 96 страниц на 11 авторов). Все три антологии вышли микроскопическими тиражами и давно отсутствуют в продаже. Для незнакомого с ними читателя американская поэзия по-прежнему заканчивается на битниках, не существует ни Black Mountain School, ни нью-йоркцев, ни Language School, не говоря уже об отдельных именах.

    Третья страна, о которой что-то все-таки известно, - Польша. Усилиями Андрея Базилевского, переводчика и составителя, и издательства "Вахазар" существуют два сборника польской поэзии ХХ века, а также книги Чеслава Милоша, Яна Рыбовича и Кароля Войтылы (более известного как Папа Иоанн Павел II; причем следует заметить, что это вполне достойные внимания стихи). Под редакцией Натальи Астафьевой и Владимира Британишского выпущена еще одна двухтомная антология - "Польская поэзия ХХ века".

    Далее список заканчивается. Есть сборник шести ирландских поэтов "Мед и мазут", составленный Г. Кружковым (М.: Б.С.Г.-Пресс, 2000), антология новогреческой поэзии, переведенная Е. Смагиной (М.: Индрик, 1998). Но отдельные фрагменты почти ничего не меняют, их слишком мало.

    Есть журналы. Подразделение их на "толстые" и "интеллектуальные" сохраняется и по отношению к переводам. "Толстожурнальной" стратегии придерживаются, например, "Иностранная литература" и "Арион", публикующие нобелевских лауреатов и иных знаменитостей, классиков, политически ангажированных авторов откуда-нибудь из Афганистана или ЮАР, а также этнически разнообразный спектр современных поэтов от Мальты до Словакии. При этом акцент делается на привычную форму стиха - сонет, например, или романтическая поэтика:

    Уже не вызовут той давней дрожи

    Ни дерзкий сон, ни сладкие мечты,

    Не обожжет прикосновенье к коже

    Той, что со мной привычно делит ложе:

    Лишь близость гулкой смертной пустоты

    Знакомым чувством грудь на миг встревожит [17].

    Кто произвел эту имитацию? стилизацию? словенский поэт Милан Есих (р. 1951)? Переводчик Жанна Гилева? Автор этой статьи не знает словенского и судить не берется; но склонен предполагать, что постарались оба. Другой критерий - простота. "Он с простотой и непосредственностью раскрывает в стихах простые темы" (Е. Солонович об Умберто Беллинтани [18]). "Все более скупо пользуется любыми яркими красками, все более приближаясь к "неслыханной простоте"" (Н. Стрижевская об Анри Делюи [19]). "Ничто не выдает в этих стихах иностранного автора - может быть, сказалось славянское родство душ, позволившее словенскому поэту прочувствовать суровость и красоту сибирского пейзажа, драматизм нашей истории и передать все это в стихах с ясностью и простотой" (Ж. Гилева о Каетане Ковиче [20]).

    Впрочем, временами эти журналы вспоминают, что есть и другой читатель. В "Иностранной литературе" (2000, № 5) помещена обширная подборка Чарльза Буковски с содержательным вступлением Кирилла Медведева (где он прослеживает, в частности, аналогии между Буковски и "лианозовской школой": "Посыл, собственно, один и тот же: неприятие любого рода компромиссов с литературным официозом и социальной действительностью, отвержение накопленных предыдущими поэтическими поколениями абстракций, жажда "последней правды"..." [21]). А четыре публикации Збигнева Херберта в "Иностранке" - это уже почти книга. Но общая ориентация на описательную, нарративную поэзию сохраняется обычно и в этом случае.

    "Митин журнал" ориентируется на более сложную литературу, публикуя в своей "американской антологии" переводы Паунда, Роберта Крили, Сьюзен Хау, Кларка Кулиджа, Леонарда Шварца. Но порой он тоже делает шаг назад к "простоте" (публикация в номере 58 Чарльза Буковски также в переводе К. Медведева и Чарльза Симика в переводе Д. Кузьмина; в "Арионе" Симика переводил Г. Кружков). Промежуточной стратегии придерживаются "Комментарии", где можно встретить и Палмера, и последователя Назыма Хикмета - турецкого поэта Метина Демирташа.

    Показательно, что выходящие в провинции журналы также стремятся уделять место переводам. "Звезда Востока" во времена пребывания в ее редакции Шамшада Абдуллаева (первая половина 90-х) публиковала переводы современной итальянской и американской поэзии. Выходивший в Самаре "Цирк "Олимп"" напечатал американцев Мишель Мерфи (даже дважды), Леонарда Шварца, Джона Эшбери, шведов Тумаса Транстремера, Стига Ларссона, поляков Эдварда Бальцежана, Лешека Энгелкинта, Ежи Чеха, пишущих по-немецки Оскара Пастиора, Ф.Ф. Ингольда, В. Тюмлера... Но в провинции все непрочно, и "Звезда Востока" сейчас совсем другая, а "Цирка "Олимп"" вовсе нет.

    Следует еще заметить, что действительно живая часть поэзии никогда не находится на поверхности, соприкосновение с ней всегда требует определенных усилий и эстетического риска. Establishment и mainstream - слова не русские, обозначаемые ими явления интернациональны. Не находятся ли многие современные русские читатели относительно современной западной поэзии в положении западного читателя 1980 года, простодушно уверенного, что современная русская поэзия - это Вознесенский и Евтушенко?

    И международные поэтические фестивали неизбежно комплектуются по принципам, весьма далеким от литературы. Этническое представительство, удобопереводимость, удобопонятность, личные контакты... И чем более официален фестиваль, тем менее вероятность появления там чего-то живого, непривычного. Можно сравнить два события, происходивших не так давно в Москве, на которых присутствовало немало людей, могущих проверить автора этих строк. Первое - организованный Британским советом в апреле-мае 1998 года Фестиваль британской и русской поэзии. Как положено, с мэтрами вроде Евгения Рейна и Кэрол Руменс, с молодежью - вроде Анастасии Харитоновой, к счастью, неизвестной никому, кроме организаторов фестиваля и Литературного института, который Харитонова с отличием окончила в 1990-м... Аккуратный - и скучноватый. Второе - встреча русских и американских поэтов, организованная в 1997 году Эдвардом Фостером, Вадимом Месяцем и Джоном Хаем на деньги академических организаций и частных фондов. Довольно беспорядочные чтения в литературном клубе "Классики XXI века" и во ВГБИЛ - и интенсивное общение, где действительно можно было выбрать того, с кем интересно разговаривать, и узнать от него не так мало нового.

    Но общий итог получается невеселым. Диалог русской и зарубежной поэзии, прервавшись во времена СССР, не восстановился до сих пор. И в этом виновата уже не советская власть. Автору этих строк довелось слышать на встрече писателей стран Балтии "Nordwest 1999" выступление шведского поэта Йоргена Гассилевски, говорившего о том, что в Швеции сейчас сильно обеспокоены уменьшением количества переводов и снижением взаимодействия шведской и мировой литературы. Непосредственно за этим русский участник встречи заявил, что у русской поэзии свой особый путь и она в переводах не слишком нуждается... А на конференции "A New Language..." опять раза три звучало, что верлибр противопоказан русскому языку... Соответственно, многие русские поэты вызывают чисто этнографический интерес, не более.

    Ситуация открытого мира, стертых информационных границ предоставляет огромные возможности. В одном из своих коротких эссе Палмер оперирует текстами немца Гадамера и австрийца Целана, русских Мандельштама и Айги, французов Рубо и Жабэ, португальца Пессоа, обращается к композиторам Джону Кейджу и Тору Такемицу. Многие ли из современных русских поэтов могут организовать такие взаимодействия? Живущей в Нью-Йорке китайской поэтессе Чжан Эр принадлежит стихотворение "Перечитывая "Гром. Совершенный Ум"", связанное с написанным на коптском языке гностическим трактатом IV века. Индийский мусульманин Ага Шахид Али пишет по-английски "Газеллу для Майкла Палмера", сочетая характерную для средневековой арабской поэзии строгую форму с семантической свободой Language School. Мало кто из современных русских поэтов способен включиться в эту сеть голосов.

    Некоторые надежды можно связать с более молодым поколением. Александр Скидан пишет о другом петербургском поэте Сергее Завьялове: "Графическая разомкнутость "Мелики" Завьялова идет от поисков новейшей французской поэзии (Андре дю Бюше, Морис Ренье, Жак Рубо) и отчасти аналогична композиционной технике, разработанной в пятидесятые годы американским поэтом Чарльзом Олсоном (так называемый проецирующий или разомкнутый стих)..." [22]. А если кто-то не знает Олсона, дю Бюше, Ренье и Рубо, то виноват в этом, во всяком случае, не Скидан, переводивший Олсона, Сьюзен Хау, Эйлин Майлс и большое количество прозы (в частности, Пола Боулза) и эссеистики. Связи самого Скидана с современной американской и отчасти французской поэзией представляются еще более значительными, чем у Завьялова.

    [22]. А если кто-то не знает Олсона, дю Бюше, Ренье и Рубо, то виноват в этом, во всяком случае, не Скидан, переводивший Олсона, Сьюзен Хау, Эйлин Майлс и большое количество прозы (в частности, Пола Боулза) и эссеистики. Связи самого Скидана с современной американской и отчасти французской поэзией представляются еще более значительными, чем у Завьялова.

    Много переводит (Тед Берриган, Эдвард Фостер, Брюс Макклелланд, Элис Нотли, Натаниэль Тарн...) и много делает для связи русской и американской поэзии живущий в Нью-Йорке Вадим Месяц, что, несомненно, является одной из причин высокого уровня его собственных стихов. Очевидно влияние американской поэзии на одного из наиболее интересных молодых поэтов Станислава Львовского, которому принадлежат не только переводы, но и собственные стихи на английском языке. В антологии русской поэзии "Crossing Centuries" Львовский - единственный, чьи стихи приведены в переводе самого автора. Для Дмитрия Кузьмина переводы американского поэта Чарльза Резникоффа, очевидно, настолько важны и близки, что при своих нечастых выступлениях он читает их наряду с собственными стихами.

    Располагает к диалогу положение на стыке культур и языков. Авторы Ферганской школы - Шамшад Абдуллаев, Хамдам Закиров, Даниил Кислов, Вячеслав Усеинов и другие - много взяли и с Запада, и с Востока, причем синтез осуществлялся именно на русском, на который Игорь Зенков переводил Кокто, П.П. Пазолини, Роберта Уэллса, Джона Яу, Юсуф Караев - Целана, Ингеборг Бахман, Петера Хандке, Сальваторе Квазимодо, Джузеппе Унгаретти, Евгений Олевский - Паунда, Эшбери, Д.Г. Лоуренса, Палмера. Естественна все большая включенность в европейскую поэзию молодых рижских авторов, группирующихся вокруг альманаха "Орбита", руководимого Сергеем Тимофеевым.

    Связь литератур все более осуществляется через Интернет. Под руководством Макса Немцова существует огромный и постоянно пополняющийся сайт "Лавка языков" (http://vladivostok.com/Speaking_in_Tongues/), содержащий переводы поэзии, прозы и эссеистики с английского и других языков, вплоть до японского. Регулярно помещает переводы интернет-журнал "TextОnly" (http://www.vavilon.ru/textonly/). О доступности через Интернет огромного корпуса оригинальных текстов зарубежной поэзии можно не говорить. Европейски ориентированный автор может появиться сейчас в любом месте, где компьютер подключен к телефонной сети. Что и произошло в Кемерове, где следует особенно отметить Игоря Давлетшина и Вячеслава Загурского. Очень тесно взаимодействие с зарубежной поэзией (а также философией и кино) Андрея Сен-Сенькова, живущего в настоящее время в Борисоглебске.

    Современная западная поэзия в значительной части ориентирована на максимальную концентрацию в тексте смыслов и связей. Не на самовыражение, а на вслушивание в идущие к автору голоса предметов, событий, других текстов - с целью удержать эти голоса, дать им возможность вступить в реакцию. На переплетение множества ускользающих значений. На стихотворение как "приращение ассоциаций" (Эзра Паунд), на исследование, неожиданность. "Если я пишу то, что я знаю, я вгоняю себя в скуку. Если я пишу то, что знаете вы, я вгоняю в скуку вас. Так что я пишу то, чего не знаю..." (Франц Кляйн) [23]. На взаимодействие с философией ("Воображаемый рикша для Гераклита Темного" - заглавие одного из стихотворений Леонарда Шварца) и современными теориями языка. Основной вектор развития современной русской поэзии сейчас направлен скорее в другую сторону - к "постконцептуализму", "новой искренности", "поэзии повседневности", повествовательности (и для перевода часто подбирается именно то, что этому соответствует, - Буковски, Резникофф, Симик). Несомненно, что большее знакомство с зарубежной поэзией могло бы способствовать (и способствует в немногочисленных пока точках соприкосновения) расширению возможностей и разнообразию русской поэзии.

    Разумеется, все шире используемый верлибр сам по себе не говорит ни о чем. Как всякий прием, он тоже может быть использован впустую. А настаивать на нем - позавчерашний день для Запада.

    Переводная проза публикуется сейчас все более оперативно и со все меньшими оглядками на "сложность" текста. Некоторые книги Милорада Павича русский читатель получил уже через несколько месяцев после выхода оригинала. Благодаря Виктору Лапицкому в России уже не надо объяснять, кто такой Морис Бланшо. Может быть, не лишено оснований утверждение о том, что поэзия - это передний край языка? Во всяком случае, оно может рассматриваться как одно из объяснений, почему современная зарубежная проза постепенно проникает в Россию, а поэзия - пока почти нет.

    А еще добавилась сложная проблема взаимоотношения литератур стран бывшего СССР, которую автор данных строк уже не в силах рассматривать.

    Читатель этой статьи вправе спросить: где в статье о поэзии стихи? Автор ответит, что описание развития поэзии за 50 лет даже в одной стране, например в США, потребовало бы не статьи, а книги; а отдельные цитаты лишь будут демонстрировать личные пристрастия автора. Представляется, что следует начинать не с выявления связей между русским поэтом и не опубликованным по-русски "Х", а с публикаций. Автор этих строк готов, не отходя от компьютера, составить антологию современной американской поэзии, куда вошли бы, скажем, Джон Эшбери, Роберт Данкен, Кларк Кулидж, Эдвард Фостер, Розмари Уолдроп, Леонард Шварц, Джон Хай, Мишель Мерфи, Джозеф Донахью, Сьюзен Хау, Джудит Голдман... Или полноценные по объему сборники Шварца или Мерфи...

    Примечания

    1) Schwartz L. Moscow in June: Russian Postmodern Poetry at the End of the Century // Crossing Centuries: The New Generation in Russian Poetry. Jersey City, Talisman House Publishers, 2000. Р. 508.

    2) Костелянец Р. Иосиф Бродский и привилегия биографического мифа / Пер. О. Бараш//Американские поэты в Москве. М.: АВМ, 1998. С. 78-83.

    3) Кюст Й. Еще раз об английском Бродском / Иосиф Бродский и мир. СПб.: Издательство журнала "Звезда", 2000. С. 298-304.

    4) Там же. С. 303.

    5) Нестеров А. Современная поэзия как она есть // Иностранная литература. 2000. № 12. С. 252-253.

    6) Вайнбергер Э. Американская поэзия с 1950 года: новаторы и аутсайдеры / Пер. В. Месяца // Современная американская поэзия в русских переводах. Екатеринбург: Уральское отделение РАН, 1996. С. 290.

    7) Некрасов Вс. Стихи - это то, что запоминается. Беседа с В. Кулаковым // Кулаков В. Поэзия как факт. М.: НЛО, 1999. С. 332.

    8) Кулаков В. Поэзия как факт. М.: НЛО, 1999. С. 14.

    9) Айги Г. Поэт - это несостоявшийся святой. Беседа с В. Куллэ // Литературное обозрение. 1998. № 5-6. С. 15.

    10) Хеджинян Л. Определение замкнутости / Пер. А. Драгомощенко // Современная американская поэзия в русских переводах. Екатеринбург: Уральское отделение РАН, 1996. С. 262-270.

    11) Новиков В. Поэзия 100 процентов // Литературное обозрение. 1998. № 5-6. С. 30.

    12) Кружков Г. Ностальгия обелисков. М.: НЛО, 2001. С. 658-660.

    13) Костелянец Р. Иосиф Бродский и привилегия биографического мифа / Пер. О. Бараш // Американские поэты в Москве. М.: АВМ, 1998. С. 82.

    14) Ролен О. Пейзажи детства. М.: Независимая газета, 2001.

    15) Современная французская поэзия. М.: Rector Communications, 1995.

    16) Цит. по: Нестеров А. Современная поэзия как она есть // Иностранная литература. 2000. № 12. С. 252.

    17) Иностранная литература. 2001. № 5. С. 141.

    18) Иностранная литература. 2001. № 1. С. 140.

    19) Арион. 1999. № 3. С. 120.

    20) Иностранная литература. 2000. № 1. С. 73.

    21) Иностранная литература. 2000. № 5. С. 136.

    22) Скидан А. Сопротивление поэзии. СПб.: Борей-Арт, 2001. С. 55.

    23) Цит. по: Крили Р. Определить / Пер. В. Кондратьева // Современная американская поэзия в русских переводах. Екатеринбург: Уральское отделение РАН, 1996. С. 260.

“Новое литературное обозрение” №


авт.М.Паркес/Ритуал
  • КОРОЛЬ АРТУР

    Отрывок из книги лорддлооол "Король Артур"

                Немецкие версии Артуровской легенды помогли шире распропагандировать миф в Европе - как в то, так и в гораздо более позднее время, когда наступил период нового увлечения Артуром, Граалем и Круглым Столом. Именно поэзия отечественных миннезингеров послужила основой оперы Рихарда Вагнера.
                Несомненно, что и в Польшу легенда об Артуре впервые пришла в немецкой языковой версии и переработке, ибо в Cермании до наших дней Артура неизменно называют Артусом, а такая форма принята была раньше и у нас, в Польше, - и продержалась в названии известного "Двора Артуса" в Гданьске или в переводе Бой-Желеньского "Большого Завещания" Вийона ("...Аргус, герцог Бретании храбрый..."). Лишь позже в Польше легендарного короля стали именовать "Артуран", а в Чехии он по-прежнему "Krai Artus", как и в Германии.
    XIV и XV века приносят дальнейшее расширение интереса к Артуру и Круглому Столу. В Англии создается роман в стихах "Гавейн и Зеленый Рыцарь", скорее всего произведение анонимного автора знаменитой "Жемчужины" <Имеется в виду Pearl Poet (XVI век), анонимный автор четырех произведений: "Жемчужина", "Чистота", "Терпение" и "Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь".>. Томас Честр добавляет к "команде" рыцарей Круглого Стола "Сэра Лаунфаля", рыцаря, созданного по образцу "Ланваля" из баллады поэтессы двенадцатого века Марии Французской. Во Франции появляются два анонимных произведения и два новых героя. Первое "Perlesvaus Le Haut Livre du Graal", с главным героем Перлесваусом, второе - "Perceforest", объединяющее артуровский миф с историей Александра Македонского и вводящее в состав рыцарей Артура вышеназванного Персефореста ("Продирающегося сквозь пущу"). Миф получает популярность также в менее связанных с легендой странах - Ланселот Озерный становится героем анонимного нидерландского эпоса. В Португалии (Кастилии?) другой анонимный автор лепит очередного "нового" героя легенды Амадиса де Гауля, или валлийца, именуемого также Рыцарем Непобедимого Меча. Повесть об Амадисе завоевывает популярность, она упоминается в "Дон Кихоте" Сервантеса. Под именем "Амадиджи" Амадис Галльский попадает в итальянскую поэзию (Бернардо Тиссо).
               Ну и наконец пришел час лавровых венков и короны, час самой полной и самой известной версии повествования о "Короле Альбиона" и его рыцарях. В лето Господне 1485-м рыцарь Томас Мэлори окончил работу над делом своей жизни "Le Morte d'Arthur" ("Смерть Артура" - не путать с аналогичным названием одной из частей "Цикла Вульгаты") <Вообще-то 1485 год не окончание работы, а публикация. Окончена книга в 1469 году.>. Это нерушимый памятник легендарному королю и прекрасным, добропорядочным минувшим рыцарским временам. Следует знать, что большая часть произведения была создана автором в темнице, в которой благородный рыцарь Мэлори отсидел несколько добрых десятков лет за.., вооруженное нападение и изнасилование женщины.
                Мэлори собрал и использовал все, что создали его предшественники, поэтому неудивительно, что "Смерть Артура" так объемиста и полна, а местами даже грешит избыточностью. Меж тем за решетками узилища кипела братоубийственная, кровавая и жестокая война Двух Роз, в которой рыцарские идеалы и достоинство расползались в крови, грязи и мерзости полей битв Уокфилда, Босворта, Барнета и Тьюксбери. Поэтому нет ничего странного в том, что произведения Мэлори переполняют ностальгия, тоска и пронзительное memento mori.
                "Смерть Артура" - книга, прекрасно и мастерски - /(a -- o, представляющая собой один из самых любопытных примеров английской прозы вообще. Она также побила все рекорды, которыми мало какая книга - кроме Библии - может похвалиться. С момента издания в 1485 году в известной в то время по всей Европе типографии Уильяма Кэкстона в Вестминстере и по сей день "Смерть Артура" ни на минуту не была "out of print" <ни в печати, ни в продаже (англ.).> - не было такого момента, чтобы эту книгу где-нибудь да не печатали и не продавали. Правда, от первоначальной версии Мэлори осталось немного. Достаточно сказать, что авторского текста не видел ни один человек - уже Кэкстон при первом наборе порвал рукопись и изменил последовательность разделов (книг). С той поры книгу перерабатывали многократно - редактировали, перередактировали, сокращали, переписывали наново, отрабатывали новые версии на основе якобы найденных манускриптов, заменяли на версии для детей малюсеньких, малых, средних и выросших, переделывали в оперу и фэнтези, а фэнтези в мюзиклы, и наконец, из нее сделали фильм и переработали в фабулярную игру role playing game. Таким образом, "Смерть Артура" стала классикой, а нарисованная в версии Мэлори картина закрепилась как обязательный, классический образ мифа об Артуре.
                    Да, именно обязательный. Литература полностью вытеснила историю и реальность - если, конечно, принять, что Артур - лицо реальное. Рассуждения "историков" и "реалистов" мы слушаем без удовольствия либо с ходу отметаем. А, пусть себе болтают, что, мол, у Камелота, если он вообще существовал, не могло быть высоких стен и стрельчатых, расцвеченных знаменами башен, а напоминал он скорее всего холм, на вершине которого за деревянным частоколом стояла крытая соломой хибара. Пусть говорят, что Артур, Ланселот и Гавейн не могли в V-VI веках носить полных пластинчатых лат и шлемов с подвижными забралами, что носили они в лучшем случае примитивные кольчуги либо римские лорики <панцирь из кожи с медными бляхами.>, надетые на бараньи кожушки и шерстяные тартаны <шотландская шерстяная ткань в разноцветную клетку.>; что "рыцарский турнир" был для них понятием абсолютно неизвестным, а ни один из принимаемых нами сегодня за добрую монету рыцарских обычаев либо церемониалов (например, посвящение) не существовал даже в зародыше. Что состязания на пиках, этот столь любимый нами зрелищный вид рыцарского поединка, был во времена Артура совершенно невозможен - в Европе в те времена еще не знали стремян, без которых такая борьба неосуществима, и еще не изобрели пустотелых пик, которые можно было бы крушить.
                Пусть "реалисты" твердят, что хотят и сколько хотят, мыто знаем лучше! Литература - всегда права! Если б не Гомер, мы не только не ведали бы, как проходила осада Трои, а и вообще б не знали, что такое событие "имело место быть". Ни один историк не помог нам представить себе Рим Августа, Jалигулы и Клавдия так, как это сделал Роберт Грейвс. О том, что творилось в России в 1812 году, мы знаем из романа Толстого. Образ Польши времен Мешка и Болеслава Храброго знаем из Бунша и Голубева, Первый Крестовый поход и завоевание Иерусалима - от Коссак-Щуцкой, а о польско- казацких войнах и шведском нашествии нас исчерпывающе информирует Сенкевич. И так далее.
                То же самое и с артуровским мифом. Все было так, как написано в "Смерти Артура" Томаса Мэлори.., вернее, в той переработке Мэлори, которую мы читали.
                Шутки в сторону. Ясное дело, именно "историки" и "реалисты" правы. Кретьен де Труа и Мэлори фантазируют и украшают факты. Артур был бриттом, кельтом. Его истинный образ и история могут содержаться только и исключительно в оригинальных кельтских преданиях. Преданиях, источники и корни которых скрываются в кельтской мифологии. Еще до того, как Мэлори начал работать над "Смертью Артура", около 1400 года свет увидел первый анонимный полный сборник основных валлийских легенд и мифов. Английского перевода - и популяризации - сборнику пришлось еще малость подождать: лишь в 1849 году леди Шарлотта Гест осуществляет перевод и дает сборнику название "Мабиногион" (или "Руководство для молодого барда") <Перевод на русский - неполный - под названием "Мабиногион - волшебные легенды Уэльса", сделанный В.В. Эрлихманом с его же вступительной статьей и примечаниями, выпустил в 1995 году научно-издательский центр "Ладомир".>.
                В вошедших в состав "Мабиногиона" многочисленных повествованиях (так называемых ветвях) король Артур видится как бы иначе. Настолько "как бы", что его трудно распознать, ибо это Артур валлийский. И как таковой, пожалуй, настоящий. Среди его спутников мы тоже увидим настоящих, носящих истинные, еще не исковерканные имена: Kei (Кэй), Bedwyr (Бедуир), Gwalchmei (Гвальхмей), Gwalchfaved (Рвальхфавед), Peredur (Передур), Owein ар Urien Rheged (Овейн, сын Передура Регедского), Trostan ар Tallwch (Тристан, сын Таллуха), Geneint ар Erbm (Герайнт, сын Эрбина). Мы знакомимся с настоящими родителями Артура, носящими имена Uthr Bendragon u Eigr ferch Amlawdd (Утер Пендрагон и Эйгр; дочь Амлаудда) <Патроним "ар" (ап) означает сын, а "ferch" (ферх) - дочь. - Примеч. авт.>. Есть и королева, супруга Артура, - она носит имя Gwenhwyfar ferch Orgyrvran (Гвиневера - Гиневра, дочь Оргирврана). Есть и мудрый советник, друид Taliesin Pen Berydd (Taльесин Пен Беридд). А волшебный меч короля? Есть, а как же. Он зовется Caledvwlch (Каледвульх). Попробуйте это выговорить, и вам станет ясно, почему Джефри Монмаутский предпочел название "Калибурн", а Мэлори "Экскалибур".
                В 1066 - 1230 годах, как я уже упоминал, были в моде песни кельтских бардов. Можно спокойно предположить, что все (либо почти все) авторы очередных версий артуровского мифа хоть мало-мальски да знали предания и валлийские триады <Триада была основной очень популярной поэтической формой в Уэльсе. Она исходила из принципа тройки: три героя, либо три a.!kb(o в акции, либо три утверждения или морали, либо три строки строфы. Триады дают нам самые старшие образцы валлийской поэзии, некоторые из них считаются не менее старыми, чем сам язык. Вот пример одной из триад (перевод мой, разумеется, с английского перевода):

          Три изумительных победных пира видела Британия:
          Пир Касваллауна после изгнания Юлия Цезаря,
          Пир Аврелия Амброзия после победы над саксами
          И пир короля Артура в Каэрлеоне на Аске. Примеч. авт.>,

    так что немножко ориентировались в британских легендах. А предания и легенды кельтов уходят корнями в поверья и мифологию. Чтобы лучше понять артуровский миф, следует и нам немного разобраться в кельтской мифологии.

    ПАНТЕОН ДРЕВНИХ БРИТТОВ -КОРНИ ЛЕГЕНДЫ

                Пантеон британских кельтов, тех, что из Уэльса и Корнуолла, богат и - учитывая родственные связи между богами - немного сложноват. Проблему дополнительно затушевывает тот факт, что порой довольно трудно выделить богов среди полубогов либо смертных героев и наоборот. Боги и герои - равноправные персонажи преданий и эпосов, а богов (и героев) в Британии (как и в Ирландии) чтили в основном через песни бардов. Освящение и культ "через поэзию" были характерны для британских кельтов, потому-то так мало обнаруживается иконографического материала, который мог бы подкрепить наше современное представление о верованиях того народа.
                Основная пара бриттских солярных божеств - это Мать Богов Дон (Дона) и ее супруг Бел (Бели). Дон, несомненно, аналог ирландской (гоидельской) Дану, а потомство Дон и Бела соответствует почитаемому в Галлии Белинусу.
                Дети Дон и Бела - это Нудд Среброрукий (божество лунарное) и Гованнан (божество кузнец, Гефест), а также Арианрод ("Серебряное Кольцо") и мудрый Гвидион, друид богов, представляемый так же, как валлийский Прометей, поскольку он заботился о благе людей и опекал их. Ментором и опекуном Гвидиона был божеский мудрец Мат, сын Матонви, брат Дон.
                Мифология связывает Арианрод и Гвидиона любовными узами, плодом которых явился самый главный бог бриттов, валлийский Феб и Аполлон, бог света и солнца, урожая, патрон всяческих ремесел и искусств Ллеу Ллау Гифес, аналог ирландского Луга (Lugh Lamhfada).
                Одним из главнейших центров культа Ллеу-Луга был Лугудунум, Каэр Лиал, то есть Замок Ллеу, теперешний Карлайл.
                Однако, поскольку не бывает солнца без тени, другим сыном Арианрод и Гвидиона оказался Дилан, злой и мрачный Сын Волн (кельты неразрывно связывали силу Тьмы с силами Моря).
                Сыном лунарного Нудда был Гвин (вопреки имени - Гвин значит "Белый" - сын Нудда являлся мрачным богом битв и Смерти, владыкой валлийских злых духов - Тилвит Тег). Гвин (в Корнуолле именовавшийся Мелвасом, а в Сомерсете Аваллахом) был охотником. Ловцом душ умерших, проносящимся через страну ночью на своем призрачном коне. Как таковой он явно был прототипом знакомого по более поздним легендам Эрна- Охотника.
                Другая группа богов (тоже лунарных) идет от Ллира, господствующего над морями. Основным местом культа Бога Морей был Каэр Ллир, позже называвшийся Ratae Coritanorum, а еще позже Ллир-Кестре, теперь же Лейчестер. У Ллира было две жены. Одна - Пенардун, дочь Дон (символическая уния светлого Солнца и мрачного Моря), вторая, не менее символичная, Иверидд (Эриу, сиречь "Ирландия"), Пенардун родила Ллиру дочурку Греудилад и сынка Манавиддана. "Ирландия" Иверидд была матерью гиганта Брана - "Ворона" и Бранвен ("Белогрудой").
                Кельтским Аидом, иным миром, Страной Ворожеек ("Страной Чаровниц"), именуемой Антоном (Annwvyn), правил хтонический бог Араун, которого позже заменил. Пуйл, смежный, князь Дифеда, супруг пригожей Рианнон - "Великой Королевы". Их сыном был Придери. Божества из Аннона были враждебны детям Дон, зато дружески относились к детям Ллира. Валлийский Аннон в отличие от греческого Аида был страной прекрасной, в сказках он сохранился как Страна Волшебниц (ворожеек, чаровниц. Faerie, Fairy Land). И еще одно существенное различие между Анноном (Аннуином) и Аидом: граница между миром реальным, живым и страной чар и теней у кельтов была очень тонка, пересечь ее смертному чрезвычайно легко. Никакого Цербера, охраняющего врата, а Стиксом может оказаться любая речушка в первом же попавшемся на пути валлийском лесу. Однако легко войти не значило легко выйти - время в Faerie течет значительно медленнее, чем в реальном мире, а обитатели неохотно расстаются с гостями.
    Кельтская мифология - в основном повествования о любви богов, их соперничестве и борьбе. Так что перед нами история борьбы Пуйла с владыками кельтского Аида, увенчавшаяся завоеванием прекрасной Рианнон и получением титула "Князь Бездны" (Pen Annwvyn). Перед нами история любви Гвина, сына Нудда и Кревдилад - дочери бога моря Ллира <Шекспир, следуя по стопам Джефри Монмаутского, использовал Llyr'a (Ллира) для сотворения короля Lear'a (Лира), а Кревдилад переделал в его дочь Корделию. - Примеч. авт.>. Перед нами конфликт Света и Мрака в личностях двух братьев - Ллеу и Дилана. В конце концов Дилан погибает от пики своего дяди Кованнана, а морские волны стенают после его смерти (до наших дней валлийцы называют шум прибоя в устьях рек "стонами Дилана").
                Одной из любопытнейших - и невероятно важных для более позднего артуровского мифа - является история Гвидиона и Арианрод. Их любовная связь коротка и не оставляет приятных воспоминаний (в соответствии с некоторыми мифологическими версиями Гвидион овладел Арианрод силой). Родившегося у них сына, будущего бога солнца, Арианрод ненавидит до такой степени, что насылает на него три страшнейших заклятия, какие только могли пасть на кельта: мальчик не должен иметь имени, носить оружия и иметь жены из крови и костей. Хитрый Cвидион, воспользовавшись своими форгелями, делает так, что Арианрод вынуждена снять два первых заклятия - сама дает сыну имя Ллеу Ллау Гифес - "Твердая рука" и сама же вооружает его. А вот с третьим заклятием Гвидион и Мат, сын Матонви, управляются сами, создав своим могущественным искусством женщину из цветов. Женщина, названная Блодьюведд ("Цветочное Лицо" или "Лицом подобная цветам"), становится женой Ллеу и чуть не причиной его гибели. Неверная и коварная, прямо-таки истинная Далила, она хитростью выманивает у мужа секрет живительной силы и подставляет супруга под коварный удар любовника. Но мудрый чародей Гвидион не дремлет, спасает Ллеу, а Блодьюведд жестоко наказывает: превращает ее в сову, птицу, обреченную на вечную ночь и вечное одиночество среди других птиц.

     

  •  
    След. »
    JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

    Сегодня 18 ноября, суббота
    Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
    Страница сгенерирована за 0.000022 секунд
    Сегодня 18 ноября, суббота
    Информационно-публицистический портал
    Санкт-Петербург
    Вверх