logo
buhara
 

Губерман

Поэзия - Российская

И. Губерман




ГАРИКИ

 

  • Россию, увидав на расстоянии...

    Еврею не резвиться на Руси
    и воду не толочь в российской ступе;
    тот волос, на котором он висит,
    у русского народа — волос в супе.


    Вожди России свой народ
    во имя чести и морали
    опять зовут идти вперед,
    а где перед, опять соврали.


    Ах, как бы нам за наши штуки
    платить по счету не пришлось!
    Еврей! Как много в этом звуке
    для сердца русского слилось!


    В любви и смерти находя
    неисчерпаемую тему,
    я не плевал в портрет вождя,
    поскольку клал на всю систему.


    В России жил я, как трава,
    и меж такими же другими,
    сполна имея все права
    без права пользоваться ими.


    Россия ждет, мечту лелея
    о дивной новости одной:
    что, наконец, нашли еврея,
    который был всему виной.


    На кухне или на лесоповале,
    куда бы судьбы нас ни заносили,
    мы все о том же самом толковали —
    о Боге, о евреях, о России.


    Едва утихомирится разбой,
    немедля разгорается острей
    извечный спор славян между собой —
    откуда среди них и кто еврей.


    Везде все время ходит в разном виде,
    мелькая между стульев и диванов,
    народных упований жрец и лидер
    Адольф Виссарионович Ульянов.


    3а все России я обязан —
    за дух, за свет, за вкус беды,
    к России так я был привязан —
    вдоль шеи тянутся следы.


    Я Россию часто вспоминаю,
    думая о давнем дорогом,
    я другой такой страны не знаю,
    где так вольно, смирно и кругом.


    Много у Ленина сказано в масть,
    многие мысли частично верны,
    и коммунизм есть советская власть
    плюс эмиграция всей страны.



  • Тюремный дневник

    Я взял табак, сложил белье —
    к чему ненужные печали?
    Сбылось пророчество мое,
    и в дверь однажды постучали.


    Вокруг себя едва взгляну,
    с тоскою думаю холодной:
    какой кошмар бы ждал страну,
    где власть и впрямь была народной.


    С утра на прогулочном дворике
    лежит свежевыпавший снег
    и выглядит странно и горько,
    как новый в тюрьме человек.


    С годами жизнь пойдет налаженней
    и все забудется, конечно,
    но хрип ключа в замочной скважине
    во мне останется навечно.


    Как же преуспели эти суки,
    здесь меня гоняя, как скотину,
    я теперь до смерти буду руки
    при ходьбе закладывать за спину.


    Думаю я, глядя на собрата —
    пьяницу, подонка, неудачника, —
    как его отец кричал когда-то:
    «Мальчика! Жена родила мальчика!»


    Попавшись в подлую ловушку,
    сменив невольно место жительства,
    кормлюсь, как волк, через кормушку
    и охраняюсь, как правительство.


    Не знаю вида я красивей,
    чем в час, когда взошла луна,
    в тюремной камере в России
    зимой на волю из окна.


    В России слезы светятся сквозь смех,
    Россию Бог безумием карал.
    России послужили больше всех
    те, кто ее сильнее презирал.


    Я стараюсь вставать очень рано
    и с утра для душевной разминки
    сыплю соль на душевные раны
    и творю по надежде поминки.


    Ветреник, бродяга, вертопрах,
    слушавшийся всех и никого,
    лишь перед неволей знал я страх,
    а теперь лишился и его.


    В тюрьму я брошен так давно,
    что сжился с ней, признаться честно;
    в подвалах жизни есть вино,
    какое воле неизвестно.


    В тюрьме вечерами сидишь молчаливо
    и очень на нары не хочется лезть,
    а хочется мяса, свободы и пива,
    а изредка — славы, но чаще — поесть.


    Все дороги России — беспутные,
    все команды в России — пожарные,
    все эпохи российские — смутные,
    все надежды ее — лучезарные.


    Нет, не судьба творит поэта,
    он сам судьбу творит,
    судьба — платежная монета
    за все, что вслух он говорит.


    Последнюю в себе сломив твердыню
    и смыв с лица души последний грим,
    я, Господи, смирил свою гордыню,
    смири теперь свою — поговорим.


    По давней наблюдательности личной
    забавная печальность мне видна:
    гавно глядит на мир оптимистичней,
    чем те, кого воротит от гавна.


    Жаждущих уверовать так много,
    что во храмах тесно стало вновь,
    там через обряды ищут Бога,
    как через соитие — любовь.


    Поскольку предан я мечтам,
    то я сижу в тюрьме не весь,
    а часть витает где-то там,
    и только часть ютится здесь.


    По счастью, я не муж наук,
    а сын того блажного племени,
    что слышит цвет, и видит звук,
    и осязает запах времени.



  • Сибирский дневник

    Меня растащат на цитаты
    без никакой малейшей ссылки,
    поскольку автор, жид пархатый,
    давно забыт в сибирской ссылке.


    Даже в тесных объятьях земли
    буду я улыбаться, что где-то
    бесконвойные шутки мои
    каплют искорки вольного света.


    Духом прям и ликом симпатичен,
    очень я властям своим не нравлюсь,
    ибо от горбатого отличен
    тем, что и в могиле не исправлюсь.


    Слаб и грешен, я такой,
    утешаюсь каламбуром,
    нету мысли под рукой —
    не гнушаюсь калом бурым.


    Приятно думать мне в Сибири,
    что жребий мой совсем не нов,
    что я на вечном русском пире
    меж лучших — съеденных — сынов.


    В Сибирь я врос настолько крепко,
    что сам Господь не сбавит срок;
    дед посадил однажды репку,
    а после вытащить не смог.


    А ночью небо раскололось,
    и свод небес раскрылся весь,
    и я услышал дальний голос:
    не бойся смерти, пьют и здесь.


    Со старым другом спор полночный.
    Пуста бутыль, и спит округа.
    И мы опять не помним точно,
    в чем убедить хотим друг друга.


    Любовь и пьянство — нет примера
    тесней их близости на свете;
    ругает Бахуса Венера,
    но от него у ней и дети.


    Ты люби, душа моя, меня,
    ты уйми, душа моя, тревогу,
    ты ругай, душа моя, коня,
    но терпи, душа моя, дорогу.



  • Гарики из Атлантиды

    Смущай меня, смятенья маета,
    сжигай меня, глухое беспокойство, покуда не скатился до скота

    и в скотское не впал самодовольство.


    Вконец устав от резвых граций,
    слегка печалясь о былом,
    теперь учусь я наслаждаться
    погодой, стулом и столом.


    Себя отделив от скотины,
    свой дух охраняя и честь,
    мы живы не хлебом единым -
    но только покуда он есть.


    Что-то поломалось на Руси
    в самой глубине ее основ:
    дети еще только пороси,
    а уже ухватка кабанов.


    Еще я имею секреты
    и глазом скольжу по ногам,
    но дым от моей сигареты
    уже безопасен для дам.


    Если в бабе много чувства
    и манерная манера,
    в голове ее - капуста
    с кочерыжкой в виде хера.


    У всех мировоззренческих систем
    позвякивает пара слабых ноток;
    оккультные науки плохи тем,
    что манят истеричных идиоток.


    Скитаясь вдоль по жизни там и тут,
    я вижу взором циника отпетого:
    печалит нас не то, что нас ебут,
    а степень удовольствия от этого.


    Дух и облик упрямо храня,
    я готов на любые утраты;
    если даже утопят меня -
    по воде разойдутся квадраты.


    У вождей нынче нравы - отцовские,
    мы вольнее о жизни судачим,
    только камни свои философские,
    как и прежде, за пазуху прячем.


    Бессильны согрешить, мы фарисействуем,
    сияя чистотой и прозорливостью;
    из молодости бес выходит действием,
    из старости - густой благочестивостью.


    Вокруг ужасно стало много
    булыжных рыл кирпичной спелости;
    украв у детства веру в Бога,
    чего мы ждем теперь от зрелости?


    А может быть, и к лучшему, мой друг,
    что мы идем к закату с пониманием,
    и смерть нам открывается не вдруг,
    а легким каждый день напоминанием.


    Спасибо, Россия, что ты
    привила мне свойство твое -
    готовность у крайней черты
    спокойно шагнуть за нее.


    С ногтей младых отвергнув спешку,
    не рвусь я вверх, а пью вино,
    в кастрюлях жизни вперемежку
    всплывают сливки и говно.


    Зачем живем, не знаем сами,
    поддержку черпая из фляг,
    и каждый сам себе Сусанин,
    и каждый сам себе - поляк.


    Жизнь моя проходит за стеной,
    вхожи лишь жена, друзья и дети,
    сломится она только войной
    или хамским стуком на рассвете.


    Душа не терпит пустоты,
    и потому нам стала родиной
    земля подонков и святых,
    страна мерзавцев и юродивых.


    Повинен буду я навряд ли,
    что духом был убог и мал,
    вина моя - что явной падле
    я часто руку пожимал.


  • Закатные гарики

    В России всегда в разговоре сквозит
    идея (хвалебно, по делу),
    что русский еврей - не простой паразит,
    а нужный хозяйскому телу.


    Хоть лопни, ямба от хорея
    не в силах был я отличить,
    хотя отменно знал еврея,
    который брался научить.


    Романтик лепит ярлыки,
    потом воюет с ярлыками,
    а рядом режут балыки
    или сидят за шашлыками.


    Что многое я испытал -
    лишь духу опора надёжная,
    накопленный мной капитал -
    валюта, нигде не платёжная.


    Обуглясь от духовного горения,
    пылая упоительным огнём,
    я утром написал стихотворение,
    которое отнёс в помойку днём.


    Однажды жить решу я с толком:
    я приберу свою нору,
    расставлю всё по нужным полкам,
    сложу все папки - и умру.


    О людях вслух я не сужу,
    ничьих не порчу репутаций
    и даже мыслей не держу,
    боясь по пьянке проболтаться.


    Еврея в русский климат занесло
    достаточно давно, и потому
    мы местное впитать успели зло
    и стали тесно родственны ему.


    Несчётно разнолика наша россыпь,
    делясь ещё притом на племена,
    и счастлива любая сучья особь
    тому, что кто-то хуже, чем она.


    Ночные не томят меня кошмары -
    пожар, землетрясение, обвал,
    но изредка я вижу крыс и нары -
    чтоб родину, видать, не забывал.


    У мудрых дев - поплоше лица
    и вся фигуристость - не броская,
    а крутозадая девица
    зато умом обычно плоская.


    И спросит Бог: никем не ставший,
    зачем ты жил? Что смех твой значит?
    Я утешал рабов уставших -
    отвечу я. И Бог заплачет.


  • Московский дневник

    Напрасно телевизоров сияние,
    театры, бардаки, консерватории:
    бормочут и елозят россияне,
    попав под колесо своей истории.


    И я бы, мельтеша и суетясь,
    грел руки у бенгальского огня,
    но я живу, на век облокотясь,
    а век облокотился на меня.


    Всегда в нестройном русском хоре
    бывал различен личный нрав,
    и кто упрямо пел в миноре,
    всегда оказывался прав.


    Нет, не грущу, что я изгой
    и не в ладу с казенным нравом,
    зато я левою ногой
    легко чешу за ухом правым.


    Становится вдруг зябко и паскудно,
    и чувство это некуда мне деть,
    стоять за убеждения нетрудно,
    значительно трудней за них сидеть.


    Весьма уже скучал я в этом мире,
    когда — благодарение Отчизне! —
    она меня проветрила в Сибири
    и сразу освежила жажду жизни.


    Эпическая гложет нас печаль
    за черные минувшие года;
    не прошлое, а будущее жаль,
    поскольку мы насрали и туда.


    Еврей неделикатен и смутьян;
    хоть он везде не более чем гость,
    но в узких коридорах бытия
    повсюду выпирает, словно гвоздь.


    Дух осени зловещий
    насквозь меня пронял,
    и я бросаю женщин,
    которых не ронял.


    Россияне живут и ждут,
    уловляя малейший знак,
    понимая, что наебут,
    но не зная, когда и как.


    В уцелевших усадьбах лишь малость,
    бывшей жизни былой уголок —
    потолочная роспись осталась,
    ибо трудно засрать потолок.


    Несясь гуртом, толпой и скопом
    и возбуждаясь беспредельно,
    полезно помнить, что по жопам
    нас бьют впоследствии раздельно.


    Я легкомысленный еврей
    и рад, что рос чертополохом.
    а кто серьезней и мудрей —
    покрылись плесенью и мохом.


    Повсюду, где евреи о прокорме
    хлопочут с неустанным прилежанием,
    их жизнь, пятиконечная по форме,
    весьма шестиконечна содержанием.


    Неясен курс морской ладьи,
    где можно приказать
    рабам на веслах стать людьми,
    но весел не бросать.


    Гегемон оказался растленен,
    вороват и блудливо-разумен;
    если ожил бы дедушка Ленин,
    то немедленно снова бы умер.


    Мне смотреть интересно и весело,
    как, нажав на железные своды,
    забродило российское месиво
    на дрожжах чужеродной свободы.


    К исцелению ищет ключи
    вся Россия, сопя от усердия,
    и пошли палачи во врачи
    и на курсы сестер милосердия.


    Тому, что жить в России сложно,
    виной не только русский холод:
    в одну корзину класть не можно
    на яйца сверху серп и молот.


    Опять полна гражданской страсти
    толпа мыслителей лихих
    и лижет ягодицы власти.
    слегка покусывая их.


    Вожди протерли все углы,
    ища для нас ключи-отмычки,
    чтоб мы трудились как волы,
    а ели-пили как синички.


    Нельзя поднять людей с колен,
    покуда плеть нужна холопу;
    нам ветер свежих перемен
    всегда вдували через жопу.


    Сквозь любую эпоху лихую
    у России дорога своя,
    и чужие идеи ни к хую,
    потому что своих до хуя.


    Всегда во время передышки
    нас обольщает сладкий бред,
    что часовой уснул на вышке
    и тока в проволоке нет.


    Мне жалко усталых кремлевских владык,
    зовущих бежать и копать;
    гавно, подступившее им под кадык,
    народ не спешит разгребать.


    Изнасилована временем
    и помята, как перина,
    власть немножечко беременна,
    но по-прежнему невинна.


    Вынесем все, чтоб мечту свою страстную
    Русь воплотила согласно судьбе;
    счастье, что жить в эту пору прекрасную
    уж не придется ни мне, ни тебе.


    Народный разум — это дева,
    когда созрела для объятья;
    одной рукой стыдит без гнева,
    другой — расстегивает платье.


    Ты вождей наших, Боже, прости,
    их легко, хлопотливых, понять:
    им охота Россию спасти,
    но притом ничего не менять.


    Доблестно и отважно
    зла сокрушая рать,
    рыцарю очень важно
    шпоры не обосрать.


    Пейзаж России хорошеет,
    но нас не слышно в том саду;
    привычка жить с петлей на шее
    мешает жить с огнем в заду.


    Россия взором старческим и склочным
    следит сейчас в застенчивом испуге,
    как высохшее делается сочным,
    а вялое становится упругим.
    Я блеклыми глазами старожила
    любуюсь на прелестную погоду;
    Россия столько рабства пережила,
    что вытерпит и краткую свободу.


    Я мечтал ли, убогий фантаст,
    не способный к лихим переменам,
    что однажды отвагу придаст
    мне Россия под жопу коленом?


    Какая глупая пропажа!
    И нет виновных никого.
    Деталь российского пейзажа,
    я вдруг исчезну из него.


    Мы едем! И сердце разбитое
    колотится в грудь, обмирая.
    Прости нас, Россия немытая,
    и здравствуй, небритый Израиль!


 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 28 июня, среда
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000019 секунд
Сегодня 28 июня, среда
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх