logo
buhara
 

Окуджава

Поэзия - Российская

Б. Окуджава



 

  • Мы стоим - крестами руки...

    Мы стоим - крестами руки -
    безутешны и горды,
    на окраине разлуки,
    у околицы беды,

    где, размеренный и липкий,
    неподкупен ход часов,
    и улыбки, как калитки,
    запираем на засов.

    Наступает час расплаты,
    подступает к горлу срок...
    Ненадежно мы распяты
    на крестах ночных дорог.


  • О кузнечиках

    Два кузнечика зеленых в траве, насупившись, сидят.
    Над ними синие туманы во все стороны летят.
    Под ними красные цветочки, и золотые лопухи...
    Два кузнечика зеленых пишут белые стихи.

    Они перышки макают в облака и молоко,
    чтобы белые их строчки было видно далеко,
    и в затылках дружно чешут, каждый лапкой шевелит,
    но заглядывать в работу один другому не велит.

    К ним бежит букашка божья, бедной барышней бежит,
    но у них к любви и ласкам что-то сердце не лежит.
    К ним и прочие соблазны подбираются, тихи,
    но кузнечики не видят - пишут белые стихи.

    Снег их бьет, жара их мучит, мелкий дождичек кропит,
    шар земной на повороте отвратительно скрипит...
    Но меж летом и зимою, между счастьем и бедой
    прорастает ежедневно вещий смысл работы той,
    и сквозь всякие обиды пробиваются в века
    хлеб (поэма), жизнь (поэма), ветка тополя (строка)...


  • Оле

    Я никогда не витал, не витал
    в облаках, в которых я не витал,
    и никогда не видал, не видал
    городов которых я не видал.
    И никогда не лепил, не лепил
    кувшин, который я не лепил,
    и никогда не любил, не любил
    женщин, которых я не любил...

    Так что же я смею?
    И что я могу?
    Неужто лишь то, что не могу?
    И неужели я не добегу
    до дома, к которому я не бегу?
    И неужели не полюблю
    женщин, которых не полюблю?
    И неужели не разрублю
    узел, который не разлюблю,
    узел, который не развяжу,
    в слове, которого я не скажу,
    в песне, которую я не сложу,
    в деле, которому не послужу...
    в пуле, которую не заслужу?...


  • Оловянный солдатик моего сына

    Земля гудит под соловьями,
    под майским нежится дождем,
    а вот солдатик оловянный
    на вечный подвиг осужден.

    Его, наверно, грустный мастер
    пустил по свету невзлюбя.
    Спроси солдатика: «Ты счастлив?»
    И он прицелится в тебя.

    И в смене праздников и буден,
    в нестройном шествии веков
    смеются люди, плачут люди,
    а он все ждет своих врагов.

    Он ждет упрямо и пристрастно,
    когда накинутся, трубя...
    Спроси его: «Тебе не страшно?»
    И он прицелится в тебя.

    Живет солдатик оловянный
    предвестником больших разлук
    и автоматик окаянный
    боится выпустить из рук.

    Живет защитник мой, невольно
    сигнал к сраженью торопя.
    Спроси его: «Тебе не больно?»
    И он прицелится в тебя.


  • Памяти моего брата Гиви

    На откосе, на обрыве
    нашей жизни удалой
    ты не удержался, Гиви,
    стройный, добрый, молодой.

    Кто столкнул тебя с откоса,
    не сказав тебе «прощай».
    Будто рюмочку – с подноса,
    будто вправду невзначай?

    Мы давно отвоевали.
    Кто же справился с тобой?
    Рок ли, время ли, молва ли,
    вождь ли, мертвый и рябой?

    Он и нынче, как ни странно –
    похоронен и отпет, --
    усмехается с экрана,
    а тебя в помине нет.

    Стих на сопках Магадана
    лай сторожевых собак,
    но твоя большая рана
    не рубцуется никак.

    И кого теперь с откоса
    по ранжиру за тобой?...
    Спи, мой брат беловолосый,
    стройный, добрый, молодой.


  • Письмо к маме

    Ты сидишь на нарах посреди Москвы.
    Голова кружится от слепой тоски.
    На окне – намордник, воля – за стеной,
    ниточка порвалась меж тобой и мной.
    За железной дверью топчется солдат...
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет –
    он не за себя ведь – он за весь народ.

    Следователь юный машет кулаком.
    Ему так привычно звать тебя врагом.
    За свою работу рад он попотеть...
    Или ему тоже в камере сидеть?
    В голове убогой – трехэтажный мат...
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет –
    он не за себя ведь – он за весь народ.

    Чуть за Красноярском – твой лесоповал.
    Конвоир на фронте сроду не бывал.
    Он тебя прикладом, он тебя пинком,
    чтоб тебе не думать больше ни о ком.
    Тулуп на нем жарок, да холоден взгляд...
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет –
    он не за себя ведь – он за весь народ.

    Вождь укрылся в башне у Москвы-реки.
    У него от страха паралич руки.
    Он не доверяет больше ни кому,
    словно сам построил для себя тюрьму.
    Все ему подвластно, да опять не рад...
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет –
    он не за себя ведь – он за весь народ.


  • Продолжается музыка возле меня

    Продолжается музыка возле меня.
    Я играть не умею.
    Я слушаю только.
    Вот тарелки, серебряным звоном звеня,
    на большом барабане качаются тонко.

    Вот валторны восторженно в пальцы вплелись.
    Вот фаготы с каких-то высот пролились,
    и тромбонов трудна тарабарская речь,
    две вертлявые скрипки идут на прогулку
    между мной и кулисами по переулку,
    не сходя с музыкантских мозолистых плеч...

    Все известно!
    Нельзя ли чего поновей?
    Не смычком - по струне, например, а струною -
    по стене, например... Или чтоб за стеною
    вдруг старательно старый запел соловей...
    Соловей?... А нельзя ли чего поновей?


  • Цирк

    Ю. Никулину

    Цирк – не парк, куда вы ходите грустить и отдыхать.
    В цирке надо не высиживать, а падать и взлетать
    и под куполом, под куполом, под куполом скользя,
    ни о чем таком сомнительном раздумывать нельзя.

    Все костюмы наши праздничные – смех и суета.
    Все улыбки наши пряничные не стоят ни черта.
    Перед красными султанами на конских головах,
    перед лицами, таящими надежду, а не страх.

    О Надежда, ты крылатое такое существо!
    Как прекрасно твое древнее святое вещество:
    даже если вдруг потеряна (как будто не была),
    как прекрасно ты распахиваешь два своих крыла

    над манежем и над ярмаркою праздничных одежд,
    над тревогой завсегдатаев, над ужасом невежд,
    похороненная заживо, являешься опять
    тем, кто жаждет не высиживать, а падать и взлетать.


  • Что такое душа?

    Что такое душа? Человечек задумчивый,
    всем наукам печальным и горьким обученный.
    Видно что-то не так в его горькой судьбе,
    но он сам по себе, а я сам по себе.

    Он томится, он хочет со мной поделиться.
    Очень важное слово готово излиться,
    как пушинка дрожит на печальной губе,
    но он сам по себе, а я сам по себе.

    Я своей доброты никогда не разбрасываю,
    я его ни о чем никогда не расспрашиваю.
    Каждый волен играть что горазд на трубе.
    Каждый сам по себе. Я себе – он себе.


  • Путешествие по ночной Варшаве в дрожках

    Варшава, я тебя люблю легко, печально и навеки.
    Хоть в арсенале слов, наверно, слова есть тоньше и верей,
    но та, что с левой стороны, святая мышца в человеке,
    как бьется, как она тоскует!... И ничего не сделать с ней.

    Трясутся дрожки. Ночь плывет. Отбушевал в Варшаве полдень.
    Она пропитана любовью и муками обожжена,
    как веточка в Лазенках та, которую я нынче поднял,
    как Зигмунта поклон неловкий, как пани странная одна.

    Забытый Богом и людьми, спит офицер в конфедератке.
    Над ним шумят леса чужие, чужая плещется река.
    Пройдут неловкие века, напишут школьники в тетрадке
    все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука.

    Невыносимо, как в раю, добро просеивать сквозь сито,
    слова процеживать сквозь зубы, сквозь недоверие – любовь...
    Фортуну верткую свою воспитываю жить открыто,
    надежду – не терять надежды, доверие – проснуться вновь.

    Извозчик, зажигай фонарь на старомодных крыльях дрожек.
    Неправда, будто бы он прожит, наш главный полдень на земле!
    Варшава, мальчики твои прически модные ерошат,
    но тянется одна сплошная раздумья складка на челе.

    Трясутся дрожки. Ночь плывет. Я еду Краковским Предместьем.
    Я захожу во мрак кавярни, где пани странная поет,
    где Мак Червонный вновь цветет уже иной любви предвестьем...

    Я еду Краковским Предместьем.
    Трясутся дрожки.
    Ночь плывет.


  • Ю.Даниэлю

    Ю. Даниэлю

    Не успел на жизнь обидеться -
    вся и кончилась почти.
    Стало реже детство видеться,
    так - какие-то клочки.

    И уже не спросишь - не с кого.
    Видно, каждому - свое.
    Были песни пионерские,
    было всякое вранье.

    И по щучьему велению,
    по лесам и по морям
    шло народонаселение
    к магаданским лагерям.

    И с фанерным чемоданчиком
    мама ехала моя
    удивленным неудачником
    в те богатые края.

    Забываются минувшие
    золотые времена;
    как монетки потонувшие
    не всплывут они со дна.

    Память пылью позасыпало?
    Постарел ли? Не пойму:
    вправду ль нам такое выпало?
    Для чего? И почему?

    Почему нам жизнь намерила
    вместо хлеба отрубей?...

    Что Москва слезам не верила -
    это помню. Хоть убей.


  • В земные страсти вовлеченный

    В земные страсти вовлеченный,
    я знаю, что из тьмы на свет
    шагнет однажды ангел черный
    и крикнет, что спасенья нет.

    Но, простодушный и несмелый,
    прекрасный, как благая весть,
    идущий следом ангел белый
    прошепчет, что надежда есть.


  • Песенка о художнике Пиросмани

    Что происходит с нами,
    когда мы смотрим сны?
    Художник Пиросмани
    выходит из стены,

    из рамок примитивных,
    из всякой суеты
    и продает картины
    за порцию еды.

    Худы его колени
    и насторожен взгляд,
    но сытые олени
    с картин его глядят,

    красотка Маргарита
    в траве густой лежит,
    а грудь ее открыта -
    там родинка дрожит.
    И вся земля ликует,
    пирует и поет,
    и он ее рисует
    и Маргариту ждет.

    Он жизнь любил не скупо,
    как видно по всему...
    Но не хватило супа на всей земле ему


  • Жаровня

    Лежать бы гусаку в жаровне на боку,
    да видимо сегодня пофартило старику.
    Не то, чтобы хозяин пожалел его до слёз -
    а просто он гусятину на завтра перенес.

    Но гусак перед строем гусиным,
    ходит медленным шагом гусиным,
    говорит им - вы видите сами,
    мы с хозяином стали друзьями.

    Старается гусак весь день и так, и сяк,
    чтоб доказать собравшимся, что друг его добряк.
    Но племя гусака прошло через века
    и знает, что жаровня не валяет дурака.

    Хоть гусак перед строем гусиным
    машет крылышком псевдоорлиным,
    но племя гусака прошло через века
    и знает, что жаровня не валяет дурака


  • Размышления у дома, в котором жил Тициан Табидзе

     

    Берегите нас, поэтов, берегите нас.
    Остается век, полвека, год, неделя, час,
    три минуты, две минуты, вовсе ничего...
    Берегите нас, но только - все за одного.

    Берегите нас с грехами, с радостью и без...
    Где-то юный и прекрасный бродит наш Дантес.
    Он минувшее проклятье не успел забыть,
    но велит ему призванье пулю в ствол забить.

    Где-то плачет наш Мартынов, поминает кровь.
    Он уже убил однажды, он не хочет вновь,
    но судьба его такая, и свинец отлит.
    И двадцатое столетье так ему велит.

    Берегите нас, покуда можно уберечь.
    Только так не берегите, чтоб костьми нам лечь.
    Только так не берегите, как борзых - псари,
    только так не берегите, как псарей - цари.

    Берегите нас, поэтов, от дурацкий рук,
    от нелепых приговоров, от слепых подруг.
    Будут вам стихи и песни, и еще не раз.
    Только вы нас берегите, берегите нас.
 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 27 апреля, четверг
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000019 секунд
Сегодня 27 апреля, четверг
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх