logo
buhara
 

Жигулин

Поэзия - Российская

А. Жигулин



 

  • Родина

    О, Родина! В неярком блеске
    Я взором трепетным ловлю
    Твои проселки, перелески —
    Все, что без памяти люблю.

    И шорох рощи белоствольной,
    И синий дым в дали пустой,
    И ржавый крест над колокольней,
    И низкий холмик со звездой...

    Мои обиды и прощенья
    Сгорят, как старое жнивье.
    В тебе одной — и утешенье
    И исцеление мое.


     


  • Сны

    Семь лет назад я вышел из тюрьмы.
    А мне побеги,
    Всё побеги снятся...
    Мне шорохи мерещатся из тьмы.
    Вокруг сугробы синие искрятся.

    Весь лагерь спит,
    Уставший от забот,
    В скупом тепле
    Глухих барачных секций.
    Но вот ударил с вышки пулемет.
    Прожектор больно полоснул по сердцу.

    Вот я по полю снежному бегу.
    Я задыхаюсь.
    Я промок от пота.
    Я продираюсь с треском сквозь тайгу,
    Проваливаюсь в жадное болото.

    Овчарки лают где-то в двух шагах.
    Я их клыки оскаленные вижу.
    Я до ареста так любил собак.
    И как теперь собак я ненавижу!..

    Я посыпаю табаком следы.
    Я по ручью иду,
    Чтоб сбить погоню.
    Она все ближе, ближе.
    Сквозь кусты
    Я различаю красные погоны.

    Вот закружились снежные холмы...
    Вот я упал.
    И не могу подняться.
    ...Семь лет назад я вышел из тюрьмы.
    А мне побеги,
    Всё побеги снятся...


     


  • Поэт

    Его приговорили к высшей мере,
    А он писал,
    А он писал стихи.
    Еще кассационных две недели,
    И нет минут для прочей чепухи.

    Врач говорил,
    Что он, наверно, спятил.
    Он до утра по камере шагал.
    И старый,
    Видно, добрый, надзиратель,
    Закрыв окошко, тяжело вздыхал...

    Уже заря последняя алела...
    Окрасил строки горестный рассвет.
    А он просил, чтоб их пришили к делу,
    Чтоб сохранить.
    Он был большой поэт.

    Он знал, что мы отыщем,
    Не забудем,
    Услышим те прощальные шаги.
    И с болью в сердце прочитают люди
    Его совсем не громкие стихи.

    И мы живем,
    Живем на свете белом,
    Его строка заветная жива:
    «Пишите честно —
    Как перед расстрелом.
    Жизнь оправдает
    Честные слова».

    1964

     


  • Я сыну купил заводную машину

    Я сыну купил заводную машину.
    Я в детстве когда-то мечтал о такой.
    Проверил колеса,
    Потрогал пружину,
    Задумчиво кузов погладил рукой...

    Играй на здоровье, родной человечек!
    Песок нагружай и колеса крути.
    А можно построить гараж из дощечек,
    Дорогу от клумбы к нему провести.

    А хочешь, мы вместе с тобой поиграем
    В тени лопухов, где живут муравьи,
    Где тихо ржавеют за старым сараем
    Патронные гильзы — игрушки мои...

    1965

     


  • Кукует поздняя кукушка

    Кукует поздняя кукушка.
    Клубится пар грибных дождей.
    Дубы качают на верхушках
    Пучки зелёных желудей.

    И я иду тропинкой хвойной,
    Травинку горькую грызу.
    И так чудесно, так спокойно
    В согретом солнечном лесу!

    Но не могу переупрямить
    Ту боль, что сердце мне свела, —
    Моя измученная память
    Гудит во все колокола.

    Гудит во мне глухим набатом
    О днях ошибок и потерь,
    О том, что сделано когда-то
    Не так, как сделал бы теперь...

    А лес шумит на косогоре...
    Скажи, кукушка, сколько дней
    Ещё мне жить,
    Ещё мне спорить
    С жестокой памятью моей?

    1969

     


  • Я был назначен бригадиром

    Я был назначен бригадиром.
    А бригадир — и царь, и бог.
    Я не был мелочным придирой,
    Но кое-что понять не мог.

    Я опьянен был этой властью.
    Я молод был тогда и глуп…
    Скрипели сосны, словно снасти,
    Стучали кирки в мерзлый грунт.

    Ребята вкалывали рьяно,
    Грузили тачки через край.
    А я ходил над котлованом,
    Покрикивал:
    — Давай! Давай!..

    И может, стал бы я мерзавцем,
    Когда б один из тех ребят
    Ко мне по трапу не поднялся,
    Голубоглаз и угловат.

    — Не дешеви! — сказал он внятно,
    В мои глаза смотря в упор,
    И под полой его бушлата
    Блеснул
    Отточеный
    Топор!

    Не от угрозы оробел я, —
    Там жизнь всегда на волоске.
    В конце концов, дошло б до дела —
    Забурник был в моей руке.

    Но стало страшно оттого мне,
    Что это был товарищ мой.
    Я и сегодня ясно помню
    Суровый взгляд его прямой.

    Друзья мои! В лихие сроки
    Вы были сильными людьми.
    Спасибо вам за те уроки,
    Уроки гнева
    И любви.

    1964

     


  • Полынный берег, мостик шаткий

    Полынный берег, мостик шаткий.
    Песок холодный и сухой.
    И вьются ласточки-касатки
    Над покосившейся стрелой.

    Россия... Выжженная болью
    В моей простреленной груди.
    Твоих плетней сырые колья
    Весной пытаются цвести.

    И я такой же — гнутый, битый,
    Прошедший много горьких вех,
    Твоей изрубленной ракиты
    Упрямо выживший побег.

    1965

     


  • Когда мне было очень-очень трудно

    Когда мне было
    Очень-очень трудно,
    Стихи читал я
    В карцере холодном.
    И гневные, пылающие строки
    Тюремный сотрясали потолок:

    «Вы, жадною толпой стоящие у трона,
    Свободы, Гения и Славы палачи!
    Таитесь вы под сению закона,
    Пред вами суд и правда — все молчи!..»

    И в камеру врывался надзиратель
    С испуганным дежурным офицером.
    Они орали:
    — Как ты смеешь, сволочь,
    Читать
    Антисоветские
    Стихи!

    1962

     


  • Крещение.Солнце играет...

    В. М. Раевской

    Крещение. Солнце играет.
    И нету беды оттого,
    Что жизнь постепенно сгорает —
    Такое вокруг торжество!

    И елок пушистые шпили,
    И дымная прорубь во льду...
    Меня в эту пору крестили
    В далеком тридцатом году.

    Была золотая погодка,
    Такой же играющий свет.
    И крестною матерью — тетка,
    Девчонка пятнадцати лет.

    И жребий наметился точный
    Под сенью невидимых крыл —
    Святой Анатолий Восточный
    Изгнанник и мученик был.

    Далекий заоблачный житель,
    Со мной разделивший тропу,
    Таинственный ангел-хранитель,
    Спасибо тебе за судьбу!

    За годы терзаний и болей
    Не раз я себя хоронил...
    Спасибо тебе, Анатолий,—
    Ты вправду меня сохранил.

    1976

     


  • Эпоха

    Что говорить. Конечно, это плохо,
    Что жить пришлось от воли далеко.
    А где-то рядом гулко шла эпоха.
    Без нас ей было очень нелегко.

    Одетые в казенные бушлаты,
    Гадали мы за стенами тюрьмы:
    Она ли перед нами виновата,
    А, может, больше виноваты мы?..

    Но вот опять веселая столица
    Горит над нами звездами огней.
    И все, конечно, может повториться.
    Но мы теперь во много раз умней.

    Мне говорят:
    «Поэт, поглубже мысли!
    И тень,
    И свет эпохи передай!»
    И под своим расплывчатым «осмысли»
    Упрямо понимают: «оправдай».

    Я не могу оправдывать утраты,
    И есть одна
    Особенная боль:
    Мы сами были в чем-то виноваты,
    Мы сами где-то
    Проиграли
    Бой.

    1964

     


  • Все труднее, все труднее пишется...

    Всё труднее, всё труднее пишется —
    Слишком жизнь безоблачно-светла.
    Хорошо то пишется,
    Что выжжется,
    Болью, раскалённой добела.

    Шёл по жизни.
    В трудных бедах выстоял.
    Были строки — память грозных лет.
    Получилось что-то вроде выстрела:
    Боль, как порох, вспыхнула — и нет.

    Всё пустое, что теперь я делаю.
    Я писать, как прежде, не могу.
    Сердце — словно гильза обгорелая,
    Лишь слегка дымится на снегу.

    1966

     


  • О жизнь! я все тебе прощаю

    О жизнь! Я всё тебе прощаю.
    И давний голод в недород,
    И что увлёк меня, вращая,
    Большой войны круговорот.

    Прощаю бед твоих безмерность —
    Они устроены людьми.
    Прощаю как закономерность —
    Измены в дружбе и в любви.

    Для всех утрат, былых и близких,
    Я оправданий не ищу.
    Но даже горечь дней колымских
    Тебе я всё-таки прощу.

    И только с тем, что вечно стынуть
    Придётся где-то без следа,
    Что должен я тебя покинуть, —
    Не примирюсь я никогда.

    1965

     


  • Черный ворон, белый снег

    Б. Окуджаве

    Черный ворон, белый снег.
    Наша русская картина.
    И горит в снегу рябина
    Ярче прочих дальних вех.

    Черный ельник, белый дым.
    Наша русская тревога.
    И звенит, звенит дорога
    Над безмолвием седым.

    Черный ворон, белый снег.
    Белый сон на снежной трассе.
    Рождество. Работать — грех.
    Но стихи — работа разве?

    Не работа — боль души.
    Наше русское смятенье.
    Очарованное пенье —
    Словно ветром — в камыши.

    Словно в жизни только смех,
    Только яркая рябина,
    Только вечная картина:
    Черный ворон, белый снег.

    1978

     


  • Стихи Ирине

    Жизнь прекрасна и коротка,
    И тепла, как твоя рука...

    О, видения детских лет,
    Где казалось, что смерти нет!..

    Нынче сосны гудят в бору —
    Все о том, что и я умру.

    Сколько лет нам дано судьбой?
    Что оставим мы здесь с тобой?

    Сын останется — кровь моя.
    Стих останется — боль моя.

    Будет ветер у трех дорог
    Разметать золотистый стог.

    И тростиночка камыша
    Будет петь, как моя душа.

    И на ветке блеснет роса,
    Как живая твоя слеза.

    1976

     


  • Россия Бога не забыла

    Россия Бога не забыла.
    Хоть муки крестные прошла,
    Но все же свято сохранила
    Частицу веры и тепла.

    И от одной от малой свечки
    Зажглась могучая заря.
    И стало ясно: вера вечна,
    Как вечны солнце и земля.

    Старинной улицей московской
    С названьем новым и чужим
    Идем, спешим по кромке скользкой,
    К своим троллейбусам бежим.

    Еще февраль сгущает краски.
    Еще под наледью трава.
    Но близок день вселенской Пасхи,
    Пора святого торжества.

    И верба расцветает в банке
    В лучах нежаркого тепла.
    И дерзко церковь на Лубянке
    Звонит во все колокола.

    1991

     


 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 18 октября, среда
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000019 секунд
Сегодня 18 октября, среда
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх