logo
buhara
 

Статьи



  • ДИАЛОГ БУДДИСТА И СУФИЯ О ТОМ, ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА

    Статья была опубликована в: Историко-философский ежегодник 1992. - М., Наука, 1994, с.182-199.

    А. Накорчевский, А.Смирнов
    Компаративистика - одна из наиболее интересных и перспективных областей исследования, расцвета которой в нашей науке - или, во всяком случае, резкого повышения интереса к ней - мы можем ожидать в ближайшие годы, хотя бы просто потому, что ответ на вопрос "кто мы такие?", свидетелями болезненных поисков которого мы являемся, невозможен без серьезного изучения других культур и цивилизаций. Стержнем любой культуры, конституирующим ее единство и целостность (и определяющим в конечном счете ее отличия от других культур) является, на наш взгляд, лежащий в ее основе определенный тип мировоззрения. В попытке определить эту фундаментальную структуру и состоит, по-видимому, первоочередная задача компаративистики.

    Исполнение этой глобальной задачи возможно лишь после проведения целого ряда исследований в различных областях культуры, и философия составляет только одну из ее граней; вместе с тем это такая грань культуры, которая достаточно адекватно отражает ее целое. Мы попытались приблизиться к искомой цели, начав исследование той фундаментальной мировоззренческой структуры, которая лежит в основе двух типов мистицизма: буддийского и мусульманского, Слово "мистицизм" часто употребляется в качестве некоторого родового понятия, под которое подпадают все его разновидности; основанием для такого взгляда обычно служит совпадение (подчас практически дословное) высказываний представителей мистицизма, принадлежащих к самым разным культурам и эпохам. Исходя из убеждения в том, что различия в фундаментальных мировоззренческих структурах культур накладывают отпечаток на все их проявления, в том числе и на столь, казалось бы, универсальный и "межкультурный" феномен, как мистическое мировидение, мы хотели показать ту принципиальную разницу между буддийским и мусульманским мистицизмом, которая в большей степени определяет специфику этих двух типов религиозно-философской мысли, чем их видимое сходство. Форма диалога показалась нам в данном случае наиболее удобной, ибо она позволяет увидеть ту иллюзию понимания между представителями двух разных культур, за которой стоит истинное, фундаментальное непонимание друг друга, непонимание, которое можно только выяснить, но невозможно устранить, ибо оно проистекает из несовместимости структур основополагающего понятия их философии - понятия Истины. От поверхностного, кажущегося понимания к выявлению фундаментальных различий - такова логика этого диалога, который протекает не между конкретными мыслителями (поэтому мы просим читателя не отождествлять его героев с кем-либо из буддийских или суфийских философов и не искать в тексте каких-либо прямых цитат из их произведений), а между двумя типами мировоззрения, столь, казалось бы, схожими и в то же время столь далекими и отличными.



    В одной восточной стране, в небольшом старинном городе, который славился добронравием его жителей, встретились двое странников. Один из них, облаченный в шафрановую тогу, был приверженцем учения Будды; другой же, в грубошерстной власянице, принадлежал к великому братству суфиев. Эта встреча не была первой; как и когда они познакомились, нам неведомо, не знаем мы также, когда произошел описываемый нами разговор - может быть, совсем недавно, а может, много веков тому назад. Однако нам известно, что были они в зрелых летах, многое постигли и испытали на стезях земных и духовных.

    Поприветствовав друг друга, они удобно расположились в тени деревьев вечнозеленого сада, и потекла неторопливая беседа...
     
    Суфий. Здравствуй, брат мой; ведь ты позволишь мне называть тебя так, хоть мы и знакомы совсем недавно?

    Буддист. Конечно, и я чувствую, что ты действительно мне друг и брат, несмотря на все различие между нами. Хотя со дня нашей первой встречи прошло не так уж много времени, я многое обдумал, и мне кажется, что в разговоре с тобой приоткрываются неведомые грани мудрости, сокрытые от меня прежде. И это неудивительно - ведь мы оба, и ты, и я, стремимся к одному и тому же, хоть и идем разными путями, не так ли?

    Суфий. Я полностью согласен с тобой; во всяком случае, и мне так кажется, и я тоже надеюсь почерпнуть много полезного из нашей беседы.

    Буддист. Но, уже долгое время стремясь к своей заветной цели, ни ты, ни я еще не достигли ее? Я, во всяком случае, не дошел пока до конца пути.

    Суфий. То же я мог бы сказать и о себе.

    Буддист. Как ты думаешь, не следовало ли бы нам беседу начать с конца, т. е. с нашей цели: ведь она у нас, по-видимому, одна и та же? Я знаю, люди думают, что надо всегда начинать с начала; в наивности своей они уверены, будто поставив рядом два одинаковых слова, они что-то уже сказали, в то время, как, по сути дела, еще и не раскрывали рта. Но мы не будем им уподобляться, тем более что ведь и ты, кажется, не придаешь уж слишком большого значения их суждениям?

    Суфий. Люди часто бывают и трогательны, и наивны, и жалки в своих попытках сказать что-то, ничего, в сущности, не говоря; они плетут бесконечные кружева слов, опутывая ими, словно паутиной, тот единственный смысл, который им и хотелось бы выразить. Думая, что могут поймать его в ловушку рассуждений, они только еще глубже скрывают его и от себя и от других. И вот, когда они закончили свою речь или написали последнюю фразу трактата, смысл сказанного оказывается от них дальше, чем в начале: тогда они по крайней мере хоть немного чувствовали его, пусть слабый свет, но все же брезжил в уголках их души. Теперь же непосредственная ясность видения оказалась тусклой и неразборчивой, как надпись на стершейся от долгого хождения среди людей монете. Ведь в том примере, что привел ты, разве многие понимают, что конец не всегда отличается от начала, более того, что истинное начало и есть конец? Ведь не случайно говорят, что "начала и концы всего - в Боге". Давай же и мы с тобой поостережемся, чтобы нам не впасть в эту ошибку, столь распространенную среди людей, и начнем с истинного начала - с конца.

    Буддист. Ты сказал, что начала и концы всего - в Боге, и согласился со мной, что следует начать с конца. Не думаешь ли, что нам следует начать с разговора о том, что ты называешь Богом?

    Суфий. Именно так и думаю.

    Буддист. И мы будем называть его началом и концом наших рассуждений, не так ли?

    Суфий. И в этом я согласен с тобой.

    Буддист. И его же мы имеем в виду, говоря, что стремимся к одной и той же цели?

    Суфий. Это твое замечание требует уточнения, но я пока отложу его и соглашусь с тобой.

    Буддист. Надеюсь, что нас не собьет с толку различное звучание слов, ведь то, что ты называешь Богом, мы именуем иначе.

    Суфий. О нет, не беспокойся, я совсем не это имел в виду. Но ты прав, и хотя для нас различие слов действительно не имеет значения, коль скоро мы оба понимаем, о чем идет речь, но все же предпочтительнее нам было бы найти какое-то общее наименование, которое устраивало бы и тебя, и меня, и, может быть, еще кого-то, о ком мы не знаем, но кто готов присоединиться к нам в наших поисках. И это тем более важно, ибо должно быть ясно с самого начала, что мы ведем речь об истинном Боге, оставляя в стороне досужие представления тех людей, что мнят себя знающими о Нем, в то время как знают на самом деле лишь собственные предрассудки.
    Продолжение



  • Философский поиск ас-Сухраварди

    Цель этой статьи - не просто поведать о Шихаб ад-Дине Йахйа ас-Сухраварди как одном из философов, принадлежащих классическому периоду развития мусульманской цивилизации, как о философе, оставившем блестящее наследие на арабском (философские произведения) и персидском (в основном литературно-философские притчи) языках, наконец, как о философе, который стоит у истоков самостоятельного направления философской мысли, именуемого "ишракизм", или "философия озарения". Моя цель несколько иная. Мне бы хотелось проблематизировать эту фигуру - представить сам процесс философского мышления ас-Сухравардиô как проблему. Иными словами, моей задачей будет попытка открыть для себя ту особенность мысли ас-Сухравардиô, которая заставляет столь многочисленных последующих мыслителей признавать его "Мастером озарения" (ШайхÔ ал-ишраôкÖ) и неизменно, вплоть до наших дней - прямо или косвенно - обращаться к его наследию, прежде всего к его основному философскому произведению "Мудрость озарения" (ХÖикмат ал-ишраôкÖ).

    Когда я говорю: "открыть", - я имею в виду: "осмыслить" и "переосмыслить", как того требует философское отношение к предмету. Поэтому "открыть" не значит просто воспроизвести открытые для себя в процессе собственного изучения положения арабоязычной или персоязычной традиции на этот счет: "открыть" значит попытаться подвергнуть философской рефлексии новаторский характер творчества ас-Сухравардиô.

    Шихаôб ад-Диôн ЙахÖйаô ас-Сухравардиô родился в 1154 в Иране, в городе Сухравард. Сведениями о его жизни мы обязаны в первую очередь Шамс ад-Диôну аш-Шахразуôриô - мыслителю, жившему в XIII в., считавшему себя последователем ас-Сухравардиô и включившему информацию о нем в свой биографический сборник Нузхат ал-арваôхÖ ва равдÖат ал-афраôхÖ фиô та'риôхÔ ал-хÖукамаô' ва ал-фалаôсифа "Отрада душ и источник радостей, повествующий о жизни мудрецов и философов". Ас-Сухравардиô прожил совсем недолгую жизнь: в 1191 г., 36 лет от роду, он был умерщвлен в тюрьме Алеппо, возможно, по приказу айюбидского султана СÖалаôхÖ ад-Диôна и, вероятно, по причине пропаганды ишракистской политической доктрины.

    Ас-Сухравардиô представляет собой, с моей точки зрения, переломную фигуру - фигуру, создавшую своего рода поворотный момент в развитии философской мысли в арабо-мусульманской цивилизации. Этот переломный характер заключается в том, что, видимо, именно начиная с ас-Сухравардиô можно в полной мере и с полным основанием говорить об иранской составляющей в общем целостном развитий арабо-мусульманской философской мысли. Это не значит, что до ас-Сухравардиô не было философов-персов или что классическое - я имею в виду доисламское - иранское наследие было подвергнуто забвению. Однако философия и классическая иранская духовность, если позволить себе образное выражение, жили обособленно. Первым, кто смог внятно и последовательно, с очень большой силой заявить об их встрече и слиянии, был именно ас-Сухравардиô. В этом смысле, я думаю, можно говорить о том, что ас-Сухравардиô представляет собой особую фигуру в развитии и иранской мысли, и - с другой стороны - арабо-мусульманской философии в целом.

    Вместе с тем это отнюдь не значит, что феномен ас-Сухравардиô не был подготовлен разработками предшественников. Достаточно вспомнить Ибн Сиôну - признанного столпа философии, известного далеко за пределами арабо-мусульманского мира (хотя парадокс тут в том, что мне придется обращать внимание на те стороны творчества Авиценны, которые как раз не составили его  "международной славы"). Однако спор об "ишракистской" принадлежности Ибн Сиôны продолжается среди ученых до сих пор, и мы не имеем надежных прямых (текстуальных) доказательств точки зрения, приписывающей Ибн Сиôне разработку основных идей ишракизма.

    Только косвенным доказательством этого может служить отношение ас-Сухравардиô к Авиценне: в "Мудрости озарения", своем основном произведении, подвергая серьезной, если не сказать сокрушительной, критике основополагающие положения перипатетиков, ас-Сухравардиô не упоминает в этой связи Ибн Сиôну, как будто выводя его из-под этой критики. В то же время многочисленные текстуальные совпадения, подчас буквальные, чаще почти буквальные, между произведениями Авиценны и "Мудростью озарения" (и некоторыми другими текстами) ас-Сухравардиô позволяют говорить о том, что Ибн Сиôнаô служит для Мастера озарения признанным авторитетом.

    Таково косвенное текстуальное доказательство. Но есть и косвенные свидетельства концептуального плана, указывающие на значение идей Ибн Сиôны для творчества ас-Сухравардиô. Такими свидетельствами служат, на мой взгляд, по меньшей мере три основополагающих момента.
    Продолжение



  • ОМАР ХАЙЯМ

    Исследования старых востоковедов об Омаре Хайяме, гениальном представителе иранско-арабской идеологической культуры XI-XII вв. н. э., нередко начинаются таким рассказом, заимствованным, как полагается, из иранских «источников». Хайям родился в небольшой деревушке возле Нишапура (в Хорасане) и, хотя отец его был простым ремесленником, шившим палатки [откуда и имя Хайям, т. е. делающий палатки], все же около 1042 года Омар поступает в Хорасанское медресэ. Здесь он сближается, гласит далее рассказ, с двумя товарищами, которые сделались впоследствии тоже знаменитыми людьми своего времени. Это были Абу-Али Хасан - впоследствии знаменитый везир у Сельджуков, получивший почетное прозвище Незам оль-Мольк (регулятор державы) и Хасан Саббах-основатель загадочного религиозно-политического ордена асасинов, легендарно прославившегося в истории Ближнего Востока, а через крестоносцев - даже и у нас, в Европе. Все трое были большими друзьями и однажды, по предложению Омара, заключили между собою такую клятву: тот из трех товарищей, которому судьба будет особенно благоприятствовать в жизни, обязан всячески помогать остальным двум. [Nicolas в предисловии к своему труду о Хайяме, откуда заимствован этот рассказ, не без основания замечает, что Хорасанский медресэ (в Нишапуре) был своего рода Итоном тогдашнего Ирана, готовившим крупных деятелей для государственной машины Сельджуков.]

    Все трое друзей были талантливыми юношами, хотя и совершенно различными по характеру и склонностям. Хайям, по натуре скромный и мягкий, был больше расположен к созерцанию, философским спекуляциям и научным изысканиям. Он был ужа в медресэ философом, поэтом и математиком. По окончании школы он продолжал свой жизненный путь в том же направлении, будучи совершенно чужд честолюбия и других «светских добродетелей». Оба его школьные товарища, наоборот, изучали больше социально-политические науки и, будучи по натуре карьеристами, стремились к большой государственной работе, причем Абу-Али сделал головокружительную карьеру: получив по окончании школы должность при дворе Альп Арслана,[Второго сельджукского султана Ирана, см. ниже.] Абу-Али вскоре сделался личным секретарем шаха, а затем и везиром, или канцлером, получив при этом, как сказано, титул «регулятора державы» (Незам оль-Мольк). Придворные историки того времени выкадили немало фимиама как мудрости Альп Арслана, сумевшего найти столь опытного государственного мужа, каким был Незам оль-Мольк, так и самому «регулятору державы». Умело даже была пущена версия, что иранское государство никогда так не процветало, как в царствование Альп Арслана, под руководством столь отменного администратора, как Незам оль-Мольк. И вот, продолжает наш источник, когда Абу-Али Хасан «был вознесен судьбой на вершину славы и могущества», пришли к нему оба его бывшие школьные товарища, чтобы напомнить о клятве, которая была дана в медресэ. «Чего же вы хотите?», - спросил везир. «Предоставь в мое распоряжение, - ответил Хайям, налог, поступающий в казну с моей родной деревни. Я дервиш и не честолюбив. Если ты исполнишь мою просьбу, то я смогу под родной кровлей, вдали от превратностей шумного света, мирно заниматься поэзией, которая восхищает мою душу, и предаваться созерцанию творца, к чему склонен мой ум».

    Министр охотно удовлетворил просьбу своего старого друга.

    Наоборот, Хасан Саббах просил дать ему службу при дворе. Министр удовлетворил и эту просьбу, хотя впоследствии сам пострадал от этого. Саббах был чрезвычайно завистливым человеком. Он сразу же задумал опередить своего благодетеля и начал против него интригу. Добившись доверия у шаха, Хасан Саббах стал внушать последнему необходимость проверки государственного бюджета, находящегося исключительно в руках Незам оль-Молька. Царь послушался совета и, позвав везира, потребовал у него отчета в финансах. У Незама, видимо, были основания опасаться результатов отчета, и он просил шесть месяцев сроку, чтобы серьезно подготовиться в столь важному и сложному вопросу. Между тем Хасан заявил шаху, что этот отчет он, Хасан, может приготовить в две недели, если только в его распоряжение будут предоставлены все необходимые материалы и персонал, и если он получит доступ в государственные архивы. Альп Арслан не замедлил принять предложение Хасана, и работа по составлению отчетности закипела. Однако «регулятор державы» выработал коварный план, чтобы погубить на этом деле своего соперника. Незам оль-Мольк поручил одному из своих фаворитов, на верность и преданность которого он вполне рассчитывал, войти в доверие к секретарю Хасана. При помощи достаточного количества денег и в соответствии с мудрой арабской пословицей, гласящей, что деньги - мазь, наперснику Незама удалось «подружиться» с секретарем Хасана. Накануне того дня, в который было назначено слушание отчета, Незамовский наперсник выкрал часть таблиц и листов из дэфтэра [дэфтар по-персидски значит тетрадь. В старом Иране существовал обычай представлять бюджет в виде отдельных листов, заключенных между двумя дощечками, образовывавшими как бы переплет, причем листки и дощечки скреплялись шнуром, так что весь бюджет действительно имел форму тетради.] Хасана, а остальные перепутал так, что необходима была изрядная работа, чтобы снова привести весь этог отчет в надлежащий порядок. В назначенный день собрался весь двор, и Хасан торжественно положил к ногам царя фихрист (список провинций), которые должен был назвать по порядку шах. О каждой провинции в дэфтэре имелся специальный лист, который и должен был быть зачитан Хасаном. Но, благодаря коварному подвоху Незама, вышел, разумеется, большой конфуз: Хасан провалился и был с позором изгнан из дворца. Летописи рассказывают при этом, что сам Незам оль-Мольк присутствовал при отчете где-то в уголке, и, когда провал Хасана обнаружился перед шахом, он, выступив вперед с гордым видом победителя, воскликнул: «Вы видите, государь, что значит выполнить такую ответственную и серьезную работу в столь краткий срок, да еще поручить ее этому неспособному человеку».

    Однако Хасан Саббах был, по всей видимости, сильный и талантливый человек. После своего провала при дворе Альп Арсланаон поехал в Сирию, где познакомился с учением измаилитов. Хасан решил перенести это учение в Иран, приспособив его отчасти к воззрениям суфизма, столь распространенной в Иране формы мистицизма. Вернувшись на родину, Хасан стал объединять под идеологическим флагом нового религиозного учения недовольные Сельджукским правительством элементы. Дело Саббаха пошло успешно, особенно после того, как Альп Арслан умер. Его преемник и сын Мелик-шах под конец царствования отстранил Незама и выбрал себе другого советника. Отставка Незама, по мнению историков, ускорила его смерть, а вместе с ней, будто бы, и распад Сельджукской державы. Вскоре Незама нашли в его палатке, находящейся в стане шаха, убитым. Один из людей Хасана подкрался к опальному вельможе, лишенному полагающейся по прежнему штату охраны, и зарезал его в отместку за причиненный когда-то Хасану позор.
    Между тем, Хасан Саббах не терял времени. Наводнив страну ужасом и убийствами, как пишут летописцы Ирана, т. е. как мы сказали бы теперь, широко развив террористическую деятельность своих организаций, Хасан Саббах еще больше укрепился. Число его сторонников настолько возросло, что широко распространилась молва о его непобедимости. К этому времени умер Мелик-шах,и Хасая Саббах все больше и больше укреплялся, пользуясь междоусобными войнами Сельджуков из-за наследства. Наконец, султан Санджар решил спасти страну «от разрушений и убийств Хасановской шайки воров и разбойников». С этой целью он собрал большую армию и сам повел ее к горе Аламут, где были сосредоточены главные силы противника. Но, проснувшись утром в день решительного наступления, Санджар нашел у своего изголовья кинжал, которым была приколота к земле записка следующего содержания: «О Санджар! Знай: если бы я не уважал твоих дней, то рука, которая воткнула этот кинжал в землю, могла бы вонзить его в твое сердце». Султан, говорят, так был поражен и напуган могуществом измаилитов, что немедленно приказал трубить отступление...

    Такова была судьба друзей Хайяма.

    Сам же он жил в родной деревушке, возле Нишапура, вдали от треволнений бурной политической жизни, занимаясь математикой и астрономией и Изучая философию. Тихими хорасанскими вечерами любил он сидеть на террасе своего дома в кругу друзей-единомышленников, обсуждать философские вопросы или просто болтать за кувшином вина. В темносинем небе спокойно сияла высокая иранская луна, голестан благоухал ароматами своих цветов, пел соловей, которого, правда, чаще заменяли певцы, музыканты и танцоры - эти обязательные участники всякой пирушки на Востоке. И среди этого земвого рая, когда круговая чаша успевала, по выражению Хафеза, «разгорячить водошвы ног», рождались замечательные четверостишия (робайят) Хайяма.

    При этом, как гласит предание, о каждым четверостишием было связано какое-нибудь событие, нередко явно фантастическое. Вот, например, как обычно изображают появление двух богохульных стихотворений поэта. В один из описанных выше вечеров резкий порыв ветра задул свечу и опрокинул кувшин с вином, неосторожно поставленный на край террасы. Вино погибло. Рассердившийся философ не замедлил пустить ядовитую стрелу по адресу всемогущего:

    Кувшин с вином душистым мне ты разбил, господь!
    Дверь радости и счастья мне ты закрыл, господь!
    Ты по земле, о боже, разлил мое вино...
    Карай меня! Но пьяным не ты ли был, господь!

    Перевод Л. Н.

    Произнеся это богохульство, Хайям увидел в зеркале, что его лицо почернело, как уголь. То было наказание небес. Но поэт, тут же составил следующее, не более лестное по отношению к богу, четверостишие:

    Но кто же из живущих не мог грешить - скажи?
    А если был безгрешный, как мог он жить - скажи?
    Я сделал зло, за это ты злом же мне воздал,
    И разницу меж нами кто б мог открыть - скажи?

    Перевод Л. Н.

    Таков комплекс легенд и анекдотов, составляющих ядро наиболее распространенной биографии Хайяма. Получается, как видим, трогательная, не лишенная драматизма идиллия, по которой можно скомпановать недурной фильм в восточном стиле, но которую, разумеется, всерьез брать не решаются даже современные буржуазные востоковеды. Историческая действительность подтверждает лишь реальность имен, выступающих в этой мнимой биографии и действующих, примерно, в течение столетия (с половины XI до половины XII века).

    Раскрытием социально-исторической физиономии этих имен и следует теперь заняться, чтобы наметить тот общественный фон, на котором выявилось творчество Хайяма.
    Продолжение



  • СУФИ, КТО ОНИ?

    Входите все.
    Во внутренних покоях
    Завета нет, но тайна здесь лежит.
    А. Блок

    В наши дни, когда на право духовного наставничества современного человека претендуют многочисленные религии и вероучения, слова "суфи", "суфии" и "суфизм" все еще остаются тайной за семью печатями практически для всех.

    В самом деле, если такая "религия" существует, то почему ее адепты не пропагандируют своих взглядов на улицах и не раздают в метро листовок, где бы точно указывалось, что они, суфи, собой представляют и как намереваются облагодетельствовать человечество?

    Более того, на протяжении тысячи лет сущность суфизма пытались постигнуть вначале ученые Ближнего и Среднего Востока, а затем и всего мира, однако об успехе этих усилий даже сейчас говорить, мягко говоря, преждевременно. Поэтому любые попытки в столь кратком вступлении объяснить "в двух словах", кто такие суфии, можно рассматривать лишь как первый шаг на пути к постижению этой по-настоящему волнующей тайны.

    Итак, "суфи" - это человек, верящий в возможность непосредственного приобщения к Всевышнему (Высшему существу) и подчиняющий свою жизнь стремлению к этому приобщению. Жизнь, подчиненная какой-либо цели, часто ассоциируется с Дорогой, и суфи обычно именуют себя людьми Пути, имея в виду Путь к Истине, являющейся одним из имен Всевышнего.

    Исторически суфизм связан с исламом, и это не случайно. Благодаря Мухаммаду и его последователям свет единобожия озарил обширные пространства Востока, и исламу было суждено стать мостом между христианским западным миром, впитавшим в себя эллинизм и иудаизм, и мирами Будды, Патанджали и Лао-Цзы, откуда было заимствовано понятие "Путь" и некоторые сопутствующие этому понятию взгляды, а также медитация, используемая суфи.

    Суфизм шел от практики к теории, и первоначально его носителями были дервиши - странники, бродившие по необъятным пространствам исламского мира от Гибралтара до Ганга.

    Суфи пытались указать людям прямой путь к Богу без посредников-священников, и это вызывало враждебное к ним отношение исламских богословов-ортодоксов. Суфи стали подвергаться преследованиям, и среди них появились мученики, пострадавшие и казненные за свои убеждения. Но, как это уже не раз бывало и будет в истории человечества, интерес к запретному и преследуемому учению только повышался и оно становилось массовым. В этих условиях ортодоксальные исламисты нашли единственно правильный выход: признали учение суфи одной из ветвей ислама и легализовали его.

    Особая заслуга в этой мировоззренческой акции принадлежит крупнейшему исламскому теологу ал-Газали из Туса - современнику и собеседнику Омара Хайяма. Тем не менее, напряженные отношения между суфи и ортодоксальными исламистами сохранились и, можно сказать, сохраняются по сей день, ибо правоверные историки ислама и сегодня связывают ослабление ортодоксального вероучения с суфийскими влияниями.

    Легализация суфизма на первых порах способствовала росту его популярности. В средние века в исламском мире постоянно возникали, дробились и исчезали суфийские братства, носившие имена основавших их суфийских лидеров. Затем в суфийском движении наступил период спада, хотя отдельные братства сохранили свое влияние и в Новое время.

    Не стоит забывать, что теоретики раннего суфизма, как и Па-танджали, Лао-Цзы и многие другие восточные мудрецы, считали целью своего учения нравственное совершенствование человека, а не создание массовых организаций, участвующих в политической жизни стран и народов. Именно политическая "неангажированность" учения привлекла к нему крупнейших интеллектуалов исламского Возрождения - ученых и поэтов. Также влекла их и глубокая терпимость этого учения, допускавшего любой, лишь бы искренний Путь к Богу. Этот скрытый, но мощный экуменизм, ненавистный тем, кто манипулирует верой и убеждениями людей в политических целях, открыл суфизму путь к сердцам европейцев.

    Иранский теоретик и историк суфизма ал-Худжвири из Газни еще в XI веке предвидел судьбу своего учения. Он писал в книге "Раскрытие скрытого за завесой", что на Земле во все времена жили и будут жить несколько тысяч "тайных суфи", причем многие из них даже не будут догадываться о совершенстве своего состояния. Именно эти люди, по словам ал-Худжвири, придают истории человечества определенную направленность, обеспечивая ее приближение к Истине.

    Суфи живут по формуле "в миру, но не от мира". В миру они пребывают, как все, выполняя предписанные окружающим их обществом законы и правила (если таковые, конечно, не противоречат принципам нравственности и человечности) и стараясь как можно лучше сделать мирскую работу. Но личность свою они при этом сохраняют в полной независимости от общества и всегда абсолютно свободны от честолюбия, алчности, интеллектуальной спеси, от слепого повиновения и благоговейного страха перед вышестоящими в мирской иерархии.

    Никакие общественные законы ничего не могут изменить во Вселенной суфи. Они следуют своим принципам мышления и склонностям, оставаясь совершенно независимыми от похвалы или порицания мирских авторитетов.

    Все сказанное относится к историческим судьбам суфийского учения, однако не дает ответа, как стать суфи. Попытаемся прояснить и это: суфи нельзя стать - им нужно быть, и первая цель суфийского учения - помочь человеку, не знающему о том, что он суфи, постичь свою суфийскую сущность.

    "Быть суфи означает быть таким, каким ты был до того, как появился в этом мире",- сказал по этому поводу знаменитый суфи, багдадский шейх Абу-Бакр ас-Шибли.

    Путь к своей цели "тайный суфи" может пройти с учителем, и тогда он, возможно, будет более легким, приятным и скорым. Этот же путь может быть пройден самостоятельно, ибо великие суфийские учителя прошлого - Ибн-Араби, Манайи, Хайям, Саади, Аттар, Руми, Хафиз, Джами, Ансари и многие другие оставили на нем свои знаки для идущих вослед. Но этот самостоятельный путь окажется, возможно, более трудным, отягощенным колебаниями и сомнениями.

    Ярким примером такого трудного пути к пониманию и восприятию суфийских ценностей является путь Льва Толстого, который во всех деталях можно проследить по его дневниками и письмам. События жизни Толстого в 1909-1910 годах свидетельствуют о том, что он достиг цели, хотя в полной мере насладиться достигнутым им совершенным состоянием и воссоздать его в своих творениях у него уже не оставалось времени и сил. Но то, что он оставил людям подробнейшее описание и детальный анализ своих поисков, ошибок, сомнений и колебаний на этом Пути, чтобы идущие вослед за ним их не повторили, обеспечило ему достойное место среди великих Учителей человечества.

    Опыт Толстого и других великих суфи свидетельствует о том, что если в душе идущего скрыт "тайный суфи", то путь к пониманию своей сущности этот идущий непременно пройдет.

    Когда же первая цель достигнута и человек осознал себя суфи, ему начинает открываться иной мир, иная Вселенная, та самая, что, по словам ал-Худжвири, скрыта за завесой людской суеты сует.

    Жизнь достигшего первой цели обретает столь необходимые в наше время спокойствие и уверенность, что он начинает распознавать в мире вещей и событий Знаки Всевышнего и учится анализировать содержащуюся в них информацию, для восприятия которой человеческая логика непригодна.

    Альберт Эйнштейн, чей путь к пониманию своей суфийской сущности также можно проследить по его наследию и свидетельствам, высказался по этому поводу точно и определенно: в истинных открытиях, по его словам, никогда не участвует логическое мышление. Присущее Эйнштейну странничество, пренебрежение личным благополучием, которое он назвал "амбициями свиньи", свидетельствуют о том, что он был истинным человеком Пути. Сохранилась его собственная запись: "Я никогда не принадлежал ни стране, ни государству, ни кругу друзей, ни моей семье. Еще юношей я уже ясно осознал бесплодность надежд и чаяний, исполнения которых большинство людей добиваются всю жизнь".

    Вторая и главнейшая цель суфийского учения - помочь суфи в его восхождении к Истине. Путеводная звезда в этом движении едина для всех суфи, и имя ей - Любовь. Значение Любви в суфийском мировоззрении так огромно, что великий шейх ибн-Араби и его последователи называли суфийское мировоззрение "религией Любви".



  • Ал-Газали из Персии
    * Цитируется по кн.: Идрис Шах. Суфизм. - М.: Клышников, Комаров и К, 1994. - Переводчик не указан.

    Слова, использованные для обозначения "состояний" в суфизме, передают всего лишь приблизительный смысл.
    Калабадхи

    В тот период, когда норманны укрепляли свои владения в Британии и Сицилии, а на Запад через завоеванную арабами Испанию и Италию проникало все больше мусульманских знаний, империи ислама было менее пятисот лет. Высшее духовенство, обладавшее громадной властью, только формально ограниченной религиозным правом, отчаянно пыталось примирить методы греческой философии с Кораном и традициями Пророка. Пользуясь схоластическими методами толкования религии, эти диалектики оказались неспособными доказать свою правоту с помощью интеллекта. Распространение знаний помогло обществу прорасти рамки формальной диалектики. Прекрасные экономические условия послужили причиной появления многочисленной интеллигенции, которую уже не удовлетворяли догматические аргументы или заявления о том, что "государство должно быть правым". Государством был ислам. Казалось, что ислам распадается на части.

    В это время молодой перс из Мешхеда по имени Мухаммад ал-Газали ("Прядильщик"), с ранних лет оставшийся сиротой и воспитанный суфиями, проходил обучение в Центральной Азии. Ему суждено было совершить два очень важных дела, в результате чего и христианство и ислам приобрели некоторые черты, не утраченные ими до сих пор.

    Ортодоксальный ислам был противопоставлен суфизму, который он рассматривал как попытку игнорировать закон и заменить его личным опытом познания реального смысла религии, что было весьма еретической идеей. Мухаммад ал-Газали оказался единственным человеком, способным примирить ислам с интеллектуализмом и, по словам проф. Хитти, "доказать в конечном итоге правоту направления Ашарийа, сделав его положения определяющими для всего ислама". Этот еретик добился таких успехов в своей деятельности, став, фактически, отцом мусульманской церкви, что даже наиболее ортодоксальные деятели до сих пор, говоря о нем, употребляют высший академический титул "шейх-уль-ислам".

    Менее чем через 50 лет после появления его трудов они уже оказали огромное влияние на иудейскую и христианскую схоластическую мысль. Он не только блестяще предвосхитил идеи "Священной войны" и "Пути паломника" Джона Бэньяна, но и повлиял на Рамона Марти, Фому Аквинского, Паскаля и многих других, более современных мыслителей.

    Продолжается интенсивное изучение таких книг, как "Опровержение философов", "Алхимия счастья" и "Ниша света", заключающих в себе многие идеи Мухаммада ал-Газали.

    Многие авторы отмечают, что Абу Хамид Мухаммад ал-Газали, которого в средневековой Европе называли Альгазаль, взялся ответить на вопросы, поставленные христианской теологией перед мусульманскими мыслителями, и ответил на них. Проф. Хитти назвал его ответы "мистико-психологическими" ответами суфия. Узаконенное положение суфизма и признание его многими мусульманскими богословами внутренним содержанием ислама есть прямое следствие деятельности Газали. Идеи Газали по-разному воздействовали на доминиканцев, св. Фому Аквинского и св. Франциска Ассизского, что вызвало замешательство среди западных исследователей мистицизма, продолжающееся до сих пор. Суфии хорошо понимают, что учение Газали отчетливо проявило себя как в деятельности склонных к интеллектуализму доминиканцев, так и в деятельности более доверяющих интуиции францисканцев. Это влияние, разделившись на два потока вследствие переработки и специализации только на одном суфийском методе в отрыве от остальных, столь очевидно, что, даже если не знать об источнике вдохновения этих христианских учителей, можно без труда узнать в этом суфийское воздействие.
    Продолжение



  • ДЖАЛАЛИДДИН РУМИ

    Озаренным можно назвать того, чьи слова соответствуют его делам, кто отрекается от обычных связей с этим миром.
    Зу-н-Нун Ал-Мисри

    Вся жизнь мауланы (букв. - “нашего господина”) Джалал ад-дина Руми, основателя Ордена Крутящихся дервишей, может служить подтверждением восточной поговорки: “Гиганты приходят из Афганистана и воздействуют на весь мир”. Джелал ад-дин Руми родился в знатной семье в Бактрии в начале XIII в. Он жил и учил в Икониуме (Руме) в Малой Азии до возникновения Оттоманской империи, от трона которой он, как говорят, отказался. Его произведения, написанные на персидском языке, столь почитаются в Иране за их поэтические и литературные достоинства и мистическое содержание, что их называют “Кораном на языке пехлеви”, несмотря на то, что Руми отрицательно относился к шиизму, национальному культу Ирана, критикуя его ограниченность.

    Хотя Руми утверждал, что стихи Корана аллегоричны, а сам Коран обладает семью различными значениями, арабы, а также мусульмане Индии и Пакистана, считают его одним из величайших мистических учителей. Степень воздействия Руми было бы очень трудно определить, но следы его влияния можно обнаружить в литературных и философских произведениях различных школ. Даже доктор Джонсон, хорошо известный своими неблагосклонными высказываниями, сказал о Руми: “Он раскрывает перед странником секреты Пути Единения и делает явными Тайны Пути Вечной Истины”.

    Менее чем через сто лет после смерти Руми, в 1273 году, его произведения приобрели такую известность, что Чосер ссылался на них в некоторых своих работах, используя в них также материалы учения духовного отца Руми Аттара (Химика, 1150-1229/30). Даже поверхностный обзор многочисленных ссылок на арабские материалы, сделанных Чосером, может служить доказательством суфийского влияния литературной школы Руми. Использованные Чосером слова: “Львы могут для себя извлекать уроки, когда бьют собак…” являются просто переделкой “Удрут эль-кальба ва йата'аддабу-эль-фахду” (“Ударь собаку - научится вести себя лев”), что является тайной фразой Крутящихся дервишей. Правильное понимание ее зависит от понимания игры слов. При написании этого пароля используют именно эти слова (“собака” и “лев”), но в устной речи применяются сходные по звучанию слова. Вместо того чтобы сказать “собака” (кальб), суфии говорят “сердце” (кальб), а вместо “льва” (фахд) - произносят “невнимательный” (фахид). Теперь смысл фразы изменяется: “Ударь сердце (суфийские упражнения) - и невнимательный будет вести себя правильно”.

    С этого призыва начинаются “бьющие по сердцу” упражнения, которые выражаются в движениях и концентрации дервишей ордена Мевлеви (Крутящихся).
    Продолжение



  • ФАРИДУДДИН АТТОР

    Великий суфийский поэт Ирана Фарид ад-Дин Аттар родился в Нишапуре в 1150 году. Эта дата считается спорной, и некоторые его биографы считают годом его рождения 1119 или 1136. Он был сыном аптекаря, и в молодости, пока был жив его отец, он много странствовал, бывал даже в Египте и Индии.

    После этих странствий он возвратился в Нишапур и, получив в наследство от отца аптеку, продолжил его дело, - и само имя его - Аттар - означает "аптекарь" или "химик". Дальнейшие его странствия в течение многих лет были исключительно духовными, и он не только сам прошел весь суфийский Путь, но и указал другим его главные этапы - об этом его знаменитое учение о "семи долинах".

    Многие свои сочинения он создавал в аптеке, и нередко там собирались за советом и лекарством сотни людей, которые смиренно ожидали момента, когда вдохновение и творческий экстаз позволят Аттару отвлечься на мирские дела.

    Аттар не был воинствующим шиитом, но одну из своих поздних поэм - "Проявление чудес" - он посвятил прославлению четвертого праведного халифа Али, и за это его осудили, конфисковали имущество и изгнали из Нишапура. Аттар ни разу в своей жизни не осквернил свое перо славословием по адресу власть имущих, и у него не нашлось защитника среди правителей. На старости лет он был вынужден снова превратиться в бездомного странника.

    Аттар погиб в 1230 г. во время монгольского нашествия от руки одного из завоевателей.

    Поэтическое наследие Аттара огромно. Им написаны десятки поэм и множество лирических стихотворений, составивших "Диван", однако переводы его произведений на русский язык практически отсутствуют, и ни в одну из антологий иранских (в советской терминологии они именовались "ирано-таджикскими") поэтов он никогда не включался. Причиной этому, возможно, был мистический ореол вокруг его имени, поскольку в советские времена ценилось поэтическое "свободолюбие", "богоборчество" и прочие добродетели, коими, по мнению тогдашних идеологов, Аттар не обладал. Отсутствует даже русский подстрочник знаменитой поэмы Аттара "Беседа птиц", и о ее содержании русскоязычный читатель может получить представление по русскому переводу поэмы Али-Ши-ра Навои "Язык птиц". Эту поэму Навои задумал лишь как пересказ по-тюркски знаменитого творения Аттара, но могучая творческая личность Навои и его принадлежность к суфийскому братству Накшбандийа ("чеканщиков") внесли коррективы в его планы, и вместо простого перевода мир получил новый шедевр - произведение вполне самостоятельное, хотя и сохраняющее художественные и философские связи со своим "первоисточником".

    И все же, в основном благодаря Евгению Бертельсу, выполнившему для своих научных целей прозаические переводы некоторых произведений Аттара, читатели этой книги могут услышать голос великого суфи.

    ПОВЕСТИ И ПРИТЧИ

    Книга о соловье

    Возьми перо и поведай тайну своего сердца. Начни рассказ во имя тайноведа Господа: Ему лишь одному пристало ниспослать нам хлеб наш насущный. Небосвод от Него получил высоту, земля - низины. От Него два мира - физический и духовный - получили облачение бытия. Он возвышает этот синий небесный свод, Он зажигает расплавленное золото солнца.

    Перо - водолаз в море истин. Все слова из этого моря подобны золотым самородкам. И когда перо описывало горе-разлуку, лились кровавые слезы, как кипящая смола.

    Птицы приходят к Соломону

    Слыхал я, что в век Соломона, которому были покорны и дивы, и пери, птицы собрались во дворце Соломона и подняли крик, жалуясь на соловья. Стонали они, как тростниковые флейты, и ударяли себя когтями то по голове, то по груди. Раскрыли все они с рыданиями клювы и долго склоняли к земле крылья и перья. Все тайны, сокрытые у них на сердце, одну за другой поведали Соломону.

    Все они жаловались на соловья, все говорили, рассказывали о нем: "Он - проповедник садов и лугов, его жилье и стоянка среди кустарника. Он презренен, печален и творит злые дела, но это птичка, обладающая сладостными речами. Постоянно носит он платье, лишенное красок, но товар его - лицемерие, хитрость и опьянение. Ни на мгновение он не прекращает ароматной, как мускус, песни, но никого не уважает. На сотни ладов, разными напевами заливается он, когда настает время весны и роз. Как котел на огне, кипит он, не спит, стонет всю ночь. Не сладостен сон этому негодяю, ибо неучи всегда возвышают голос, когда молчат образованные люди. Тело у него слабое, но голос очень громкий, один Бог знает, сколько у него хитростей!

    О господин, поступи с ним по справедливости, прекрати его крик в садах и рощах! Если же нет, тебе передаем решение: освободи нас из рук таких презренных существ".

    Соломон посылает сокола за соловьем

    Когда Соломон выслушал от птиц этот рассказ, он вспылил, забушевал и раскричался. В тот же миг он приказал соколу: "Эй, скорее, лети, как пламя, и возвращайся назад, как дым! Погляди, что это за птица, от которой стонут все остальные птицы. Имеет ли она удел в познаниях или нет? Имеет ли львиную силу или нет? Скажи: почему она питает отвращение к обществу? Кто дал ей, скажи, право на одиночество? Почему соловей ни на миг не вспомнит обо мне и моем дворе и не опояшется на служение нам? Быть может, он юродивый, опьяненный, он вне себя, он постоянно забывает про различие добра и зла? Говорят, что тело его слабо и тщедушно, а стон его раздается среди всех розовых кустов. Когда приблизишься к нему, улыбайся, а не то от страха он, не дай Бог, может умереть… Не говори с ним грубо, приложи к губам палец, скрывай от него клюв и когти".

    Полетел быстрый сокол - клюв его обладал силой льва, - полетел за кровью бедного безобидного соловья. Ядом омочил он клюв и когти, грозно распростер свои крылья. Поцеловал ковер служения султану и облекся с головы до пят в кольчугу.

    Признак доброго слуги в том, что он узнает, как начать дело, прежде чем приступить к нему. Вельможам - приказывать, низшим - полагать свою душу в выполнении дел вельможи. И вот сокол, повинуясь приказу, прилетел в цветник. Соловей, словно опьяненный, стонал в саду. Красота сада - в его тенистости, стоны соловья - от его страданий. Сладостным показались уху сокола соловьиные жалобы, глазу его сладостными пришлись цвет и аромат розы. В одно мгновение любовь вознесла сокола до самого небосвода, ведь всех героев любовь лишала дара речи!..

    Когда сокол пришел в себя от смятения, он приступил к наказанию соловья.

    Чтобы иметь возможность читать скрытый текст, вы должны зарегистрироваться



 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 21 июля, пятница
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000022 секунд
Сегодня 21 июля, пятница
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх