logo
buhara
 

Тексты

Проза - Восток
 


Почти все тексты перепечатаны с сайта "Восточная литература ХШ век"
  • ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ОРЕНБУРГА В БУХАРУ Е.К.Мейендорф

     

    Е. К. МЕЙЕНДОРФ

    ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ОРЕНБУРГА В БУХАРУ

    ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ОРЕНБУРГА В БУХАРУ

    Предисловие автора

    Торговые отношения, сложившиеся с давних времен между Россией и Бухарией, приняли особенно широкий размах начиная со второй половины восемнадцатого столетия. Бухарские посланцы довольно часто приезжали в Санкт-Петербург. Те, кто посетил эту столицу в 1816-м, а затем в 1820 годах, выразили от имени своего государя желание видеть русское посольство в Бухарин. Эта просьба, доложенная е. в. императору Александру, была им благосклонно принята. Монарх находил, что предложенный ему план поездки не только будет содействовать развитию и обеспечению безопасности торговли, производившейся между двумя странами, но и предоставит возможность получить точные сведения о недостаточно известных еще странах.

    Вследствие этого император назначил своим поверенным в делах при бухарском хане действительного статского советника Негри, а секретарем посольства—коллежского асессора Яковлева, а также известного с отличной стороны натуралиста доктора Пандера и трех переводчиков-толмачей из Оренбурга.

    Мне было поручено собирать географические и статистические сведения о стране, по которой мы собирались проехать. Господа поручики генерального штаба Вольховский и Тимофеев должны были сопровождать меня и помогать моей деятельности.

    Приказ приготовиться к отъезду мы получили в июне 1820 года, а в августе прибыли в Оренбург, расположенный в 2200 верстах от Санкт-Петербурга.

    Так как нам предстояло пересечь необъятные степи, посещаемые только кочевыми ордами, правительство снабдило нас конвоем из двух сотен казаков и двухсот пехотинцев, к которым затем присоединились двадцать пять всадников-башкир. Мы взяли с собою 2 артиллерийских орудия; 358 верблюдов везли наш багаж. Кроме того, у нас было 400 лошадей. Пришлось шесть недель пробыть в Оренбурге, чтобы подготовиться к путешествию и снабдить наш отряд всем необходимым для перехода через пустыню.

    Небольшой срок, которым я располагал перед отъездом, с самого начала не позволил собрать точные сведения о стране, намеченной для посещения, и вообще о Востоке, знакомом мне весьма поверхностно. Поэтому я прошу читателей моего описания рассматривать его не как итог глубоких исследований, а как результат наблюдений, иногда случайных, как свод сведений, какие я смог получить о Бухарии и соседних странах.

    Бухарцам не хватает просвещения, и они весьма равнодушны ко всему что не относится к религии или торговле. Поэтому у меня не было возможности накопить столько фактов, сколько мне хотелось бы. Кроме того, этот народ, как и большинство людей на Востоке, чрезвычайно недоверчиво относится к европейцам. Это побудило хана запретить всякие сношения его подданных с нами. Вследствие этого сведения, которые мне удалось раздобыть, довольно поверхностны. Тем не менее, я могу ручаться за их достоверность. Касаясь к тому же страны, весьма мало посещавшейся европейцами, они будут, я полагаю, ценны своей новизной. На этом основании я решаюсь опубликовать их и буду счастлив, если мой труд сможет оказаться хотя бы небольшим вкладом в наши знания о Средней Азии.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу


  • ПУТЕШЕСТВИЕ МАГЕЛЛАНА

     

    АНТОНИО ПИГАФЕТТА
    ПУТЕШЕСТВИЕ МАГЕЛЛАНА
    IL PRIMO VIAGGIO INTORNO AL GLOBO DI ANTONIO PIGAFETTA
    Его сиятельству и превосходительству синьору Филиппу де Вилье Лиль Адану, именитому магистру родосского ордена, достойнейшему синьору моему,

    от патриция из Виченцы, рыцаря ордена родосского Антонио Пигафетты.

    Сиятельный и превосходительный синьор!

    На свете немало любознательных людей, которые не только не удовольствуются тем, что узнают и услышат о великих и удивительных вещах, которые Господь Бог сподобил меня перевидать и претерпеть в долгом и опасном плавании, ниже мною описанном, но также пожелают узнать, какими средствами, способами и путями пользовался я, совершая это плавание, и не придадут полной веры его успешному завершению, пока им не будет доподлинно известно, каково было его начало. Ввиду этого да будет ведомо Вам, сиятельный синьор, что в бытность мою в Испании в 1519 году от Рождества Нашего Спасителя при дворе светлейшего короля римлян в составе свиты достопочтенного монсеньора Франческо Кьерикати апостолического протонотария и нунция блаженной памяти папы Льва X, возведенного впоследствии в сан епископа Алрутинского и принца Терамского, узнав до того из многих книг, мною прочитанных, а также из рассказов разных особ, беседовавших с Вами, мой господин, о великих и удивительных явлениях на Море-Океане, я решил, пользуясь благоволением его кесаревского величества, а также и вышеупомянутого господина моего, испытать сам и повидать все это собственными глазами, дабы в некоторой мере удовлетворить свою любознательность, равно как и для того, чтобы снискать себе некую славу в далеком потомстве. Услыхав, что в городе Севилье снаряжен с этой целью флот в составе пяти кораблей для добычи пряностей на Молуккских островах под начальством капитан-генерала Фернана ди Магальянша [Магеллана], португальского дворянина, командора ордена св. Иакова Меченосца многократно пересекавшего в различных направлениях Океан и снискавшего себе этим великую славу, я отправился туда из города Барселоны, где в это время пребывало его величество, везя с собой много благожелательных писем. Я отплыл на корабле в Малагу, а оттуда сушей прибыл в Севилью. Целых три месяца я провел в Севилье в ожидании, пока упомянутый флот готовился к плаванию, и, когда наконец наступил срок отправления, путешествие началось при чрезвычайно счастливых предзнаменованиях, в чем, превосходительнейший мой господин, Вы убедитесь из дальнейшего. А так как в бытность мою в Италии для свидания с его святейшеством папой Климентом Вы были столь милостивы, благосклонны и благожелательны ко мне при встрече в Монте-Розо и заявили мне, что Вам доставило бы большое удовольствие, если бы я составил для Вас описание всего того, что увижу и претерплю во время моего путешествия, то, хотя у меня представлялось к тому мало удобств, я все же постарался удовлетворить Ваше желание, насколько мне это позволяло мое скудоумие. В соответствии с этим в сей маленькой книжке, мною написанной, я преподношу Вам описание всех моих бдений, трудностей и странствований и прошу Вас, как бы Вы ни были заняты непрерывными заботами о родосском ордене, соблаговолить бегло просмотреть ее, чем Вы, светлейший мой господин, немало вознаградите меня, вверяющего себя Вашей благосклонности.

    Решив совершить столь длительное плавание по Океану, на котором повсеместно свирепствуют неистовые ветры и сильные бури, и не желая в то же время, чтобы кто-нибудь из его экипажа знал о его намерениях в этом предприятии, дабы их не могла смутить мысль о свершении столь великого и необыкновенного деяния, которое он готовился осуществить с помощью Господа Бога (сопровождавшие его капитаны испытывали к нему чрезвычайно сильную неприязнь, неизвестно по какой причине, если только не оттого, что он был португальцем, а все они были испанцы), наряду с желанием выполнить клятвенное обещание, данное им императору дону Карлу, королю Испании, он предписал нижеследующие правила и преподал их кормчим и боцманам своих кораблей с той целью, чтобы корабли не отделялись друг от друга во время бурь и в ночную пору. Он должен был все время идти впереди Других кораблей в ночное время, они же следовать за ним, причем на его корабле будет гореть большой смоляной факел, называемый "фаролем". Этот фароль будет находиться на корме его корабля и служить для других кораблей знаком, чтобы они следовали за ним. Другой световой сигнал - при помощи фонаря или фитиля, сделанного из камыша и носящего название "веревки из эспарто" , хорошенько вымоченного в воде и затем высушенного на солнце или прокопченного в дыму, - превосходный материал для этой цели. Другие корабли должны давать ответные сигналы таким образом, чтобы он мог всегда знать, двигаются ли все корабли вместе. Если за фаролем будут гореть два световых сигнала, то корабли должны менять направление или поворачивать на другой галс, по той ли причине, что ветер неблагоприятен или не подходит для плавания по взятому курсу, или когда он желал идти медленнее. Когда он давал три световых сигнала, они должны были убирать лисель, каковой представляет собой часть снастей, находящуюся под грот-мачтой и прикрепленную к ней при хорошей погоде, чтобы лучше придерживаться ветра он убирается затем, чтобы возможно было с большей легкостью опустить грот-мачту тогда, когда внезапный шквал начинает сильно трепать корабль. Когда на корме у него показывались четыре световых сигнала, то это означало, что на кораблях должны немедленно убрать все паруса, а затем он давал один световой сигнал, показывая этим, что его корабль остановился. Если показывалось еще больше световых сигналов или стреляли из пушки, то это означало близость земли или мелей. Четыре сигнала зажигались, когда он хотел, чтобы корабли шли на всех парусах в его кильватере, руководствуясь факелом, горящим на корме. Когда нужно было поднять лисель, он зажигал три света. Когда он менял курс, он показывал два света, а чтобы удостовериться в том, что все корабли следуют за ним и что они идут вместе, он показывал один сигнал, и каждый из кораблей в ответ делал то же самое. По ночам назначались три вахты: первая - с наступлением ночи, вторая, называемая средней, полуночной, - в полночь, а третья - к концу ночи. Экипаж кораблей был разделен на три части: над первой начальствовал капитан или боцман, они сменяли один другого ночью; начальником второй был либо кормчий, либо помощник боцмана; начальником третьей - боцман. Капитан-генерал требовал неуклонного соблюдения правил о сигналах и вахтах всеми кораблями, дабы тем обеспечить наиболее благоприятные условия для плавания.

    В понедельник утром 10 августа, в день св. Лаврентия, упомянутого уже года флот, снабженный всем необходимым для морского путешествия и имея на борту разных людей, числом всего двести тридцать семь, готовился покинуть севильский порт. Дав залп из многих орудий, поставили фок-стаг по ветру и спустились вниз по Бетису, ныне называемому Гвадалквивиром, и миновали Хуан д'Альфаракс, некогда обширное поселение "мавров" посреди которого находился мост, пересекавший эту реку и ведший в Севилью. До нынешнего дня еще сохранились под водой два устоя этого моста, и, когда суда проходят в этом месте, приходится прибегать к помощи людей, отлично знающих расположение устоев, дабы суда не ударились о них. Лучше всего проходить эти места во время полноводья, бывающего при приливах. То же самое относится ко многим другим поселениям вдоль этой реки, около которых река недостаточно глубока для прохода судов с грузом, да и самый проход не очень широк. Затем корабли прошли мимо другого поселения, Кория-дель-Рио, а также многих других, пока не достигли замка герцога Медина Сидонья, называемого Сан-Лукар и являющегося гаванью и выходом в Море-Океан. Он находится в юго-западном направлении к мысу Сан-Висенти, который лежит на 37° широты и на расстоянии 10 лиг от этого порта. А от Севильи до этого пункта [Сан-Лукара] 17 или 20 лиг по реке. Тут мы пробыли немало дней для окончания работ по снаряжению флота всем необходимым. Ежедневно отправлялись мы на берег служить мессу в селении Баррамедская Богоматерь, неподалеку от Сан-Лукара. Перед отплытием капитан-генерал пожелал, чтобы все мы исповедались. Он распорядился не допустить на эскадру ни одной женщины ввиду важности предприятия.

    Во вторник 20 сентября того же года мы оставили Сан-Лукар и взяли курс на юго-запад. 26-го того же месяца мы прибыли к острову Тенерифе, что лежит на 28° широты, и сделали тут остановку, чтобы запастись мясом, водой и дровами. Мы простояли тут три с половиною дня, запасаясь всем выше-сказанным. Затем мы пришли в порт Монте-Розо за смолой и простояли там два дня. Да будет ведомо Вашему именитству, что среди Канарских островов есть один, на котором нет ни одного источника воды, но где в полдень с неба сходит облако, которое окутывает растущее на этом острове дерево, после чего из его листьев и ветвей сочится большое количество воды. У подножия этого дерева находится ров, напоминающий своим видом ключ, и в него стекает вся эта вода, и только этой водой, и никакой другой, утоляют жажду обитающие тут люди, домашние и дикие животные

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу


     

  • ИСТОРИЯ МАНГЫТСКИХ ГОСУДАРЕЙ А.Сами

     

    ИСТОРИЯ МАНГЫТСКИХ ГОСУДАРЕЙ, ПРАВИВШИХ В СТОЛИЦЕ, БЛАГОРОДНОЙ БУХАРЕ

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    В первой половине XIX в., когда русский царизм, прочно укрепившись в Казахстане, стал усиленно готовиться к военному вторжению в пределы Средней Азии, в России особенно возрос интерес к Хивинскому, Бухарскому и Кокандскому ханствам. Появляется ряд описаний ханств, составленных членами русских дипломатических миссий и отдельными путешественниками

    Сравнительно широкое и разностороннее изучение началось, однако, лишь во второй половине XIX в., после присоединения Средней Азии к России. Превращение Бухарского и Хивинского ханств в вассальные по отношению к Российской империи государства облегчило доступ русским ученым и исследователям в эти ханства и способствовало более успешному их изучению. В это время были опубликованы многочисленные работы, касающиеся истории, географии, этнографии, геологии, сельского хозяйства Средней Азии, различные статьи и материалы в периодической печати.

    Необходимо, правда, отметить, что главное внимание в этих работах уделяется изучению Туркестанского края, а не вассальных ханств. Такое направление исследовательской работы объясняется прежде всего интересами колониальной политики русского царизма, интересами управления вновь завоеванным краем. Отсюда и известная односторонность в освещении многих вопросов местной жизни.

    Пролить свет на внутреннюю жизнь ханств и их историю в значительной мере могли бы документы и нарративные рукописные первоисточники, но, к сожалению, ими почти не пользовались, так как многие из них хранились в ханских библиотеках и архивах. Как отмечал В. В. Бартольд, «...библиотека самого эмира оставалась недоступной для русских ученых, и самое существование ее отрицалось; между тем было установлено, что ценные рукописи из нее расхищаются и продаются агентам заграничных публичных библиотек только при содействии политического агентства удалось вывезти несколько рукописей в Петербург».

    В результате этого к началу XX в., по замечанию В. В. Бартольда, для изучения ханств со времени подчинения их русской власти было сделано меньше, чем можно было ожидать.

    Лишь после Великой Октябрьской социалистической революции открылись возможности всестороннего изучения жизни народов Средней Азии и, в частности, истории Бухарского и Хивинского ханств. Богатые библиотеки и архивы, многочисленные рукописи, содержащие ценнейшие сведения по истории, экономике, литературе и другим сторонам жизни,- все это стало доступным исследователям.

    К настоящему времени советские ученые, привлекая материалы из этих первоисточников, уже проделали большую работу по изучению истории народов Средней Азии. Такие, например, сводные труды, как «История народов Узбекистана» (т. I, Ташкент, 1950; т. II, Ташкент, 1947), а вслед за ней и «История Узбекской ССР.» (т. I, кн. I и II, Ташкент, 1955 и 1956 гг.) написаны с привлечением материалов из этих источников. В «Истории народов Узбекистана» приводится перечень и дается характеристика рукописей, использованных, в частности, при написании истории среднеазиатских ханств. За последние годы опубликован ряд ценных работ, содержащих публикацию и исследование источников. Вышли в свет уже пять томов «Собрания восточных рукописей Академии наук Узбекской ССР» (Ташкент, 1952-1960 гг.). Однако степень использования огромного рукописного богатства все еще остается недостаточной. Это подчеркнуто и в решениях состоявшейся в 1954 г. в Ташкенте Объединенной научной сессии по вопросам истории Средней Азии и Казахстана, где говорится о необходимости систематической публикации восточных рукописей и архивных документов для решения важнейших вопросов истории. Особо была подчеркнута необходимость подготовки и издания рукописей и сборников документов, касающихся прогрессивного значения присоединения Средней Азии к России.

    Настоящее издание представляет собой публикацию ценного памятника среднеазиатской историографии XIX в. Написанное видным бухарским чиновником, придворным историком Мирзой 'Абдал'азимом Сами, это произведение в основной своей части посвящено одному из важнейших периодов истории Средней Азии - присоединению ее к России.

    * * *

    Среди восточных рукописей, хранящихся в Институте востоковедения Академии наук Узбекской ССР, имеется три списка исследуемого сочинения, хранящихся под инвентарными номерами 1458, 4330 и 7419, но ни на одном из них не обозначено название произведения, поэтому оно условно именовалось Тухфа-и шах («Подарок шаху.») по аналогии с другой исторической работой того же автора под заглавием Тухфа-и шаха ("Шахский подарок"), о которой подробнее будет сказано ниже. Автору удалось обнаружить в Душанбе еще один экземпляр исследуемого труда, который оказался автографом. На титульном листе этого автографа обозначено название произведения - Ta'puх-u салатин-и мангитийа-и дар ас-салтана-и Бухара-и шариф («История мангытских государей, [правивших] в столице, благородной Бухаре.»). И тут же указано: Та'лиф-и банда-и. хакир Мирза 'Азим-и дабир ма'руф ба Сами, афа 'анху ва 'ан валидайх, т. е. «Сочинение ничтожного раба Мирзы 'Азима дабира (секретаря), известного по [имени] Сами, - да простит [Аллах] его и его родителей, - 1324 [года]».

    Обнаружение оригинала разрешает вопрос 6 наименовании данного сочинения и позволяет внести соответствующие поправки в описание его в каталоге восточных рукописей Академии наук Узбекской ССР.

    Оба сочинения - Тухфа-и шахи и Ta'pих-u. салатин-и мангитийа - посвящены в общем одному периоду, но в то же время существенно отличаются друг от друга. Тухфа-и. шахи написано в духе придворной историографии, превозносившей царствующих особ, их предков и прославлявшей их деяния. Это дало основание считать Тухфа-и шахи «официальной» версией истории. Что же касается Ta'pих-и салатин-а мангитийа, то освещением событий. и лиц она существенно отличается от первой и имеет, ясно выраженную оппозиционную окраску. В связи с этим она известна в кругу востоковедов-историков как «нелегальная» версия первого труда.

    Существует мнение, что официальная версия истории, была заказана автору эмиром'Абдалахадом (1885-1910). Однако сам автор об этом нигде не упоминает. Во вступительной части произведения он говорит о себе, что с юных лет до шестидесятилетнего возраста служил при дворе и благодаря покровительству эмира Музаффара (1860-1885.), в дни царствования которого «произошли выдающиеся события», «достиг высокого положения.». Далее Сами указывает, что после смерти этого государя (т. е. уже при эмире 'Абдалахаде) он был отстранен от должности и «уполз в угол безвестности». Он прямо говорит, что теперь, имея досуг, решил изложить события царствования эмира Музаффара, чтобы сохранить потомству его «славное имя». Сами подчеркнул, что это намерение явилось единственной причиной, побудившей его написать сочинение, и что он не ставит своей целью извлечь из своего труда какие-либо материальные выгоды.

    Маловероятно, чтобы Сами, получив заказ от 'Абдалахада, не упомянул об этом в предисловии и позволил себе противопоставлять Музаффара 'Абдалахаду явно не в пользу последнего.

    По времени написания официальная версия предшествует нелегальной: первая, как это видно по датам, содержащимся в отдельных частях сочинения, написана в период с 1316/1898-99 по 1320/1902-03 гг., а вторая-несколькими годами позже - в 1324/1906-07. По объему они значительно отличаются друг от друга: официальная содержит 298, а нелегальная - 75 листов.

    В обеих версиях события излагаются в порядке хронологической последовательности. Первая начинает свое повествование с конца XVII столетия, с царствования Субханкули-хана (1680-1702), и заканчивается четырнадцатым годом правления эмира 'Абдалахада, т. е. 1898-99 г., а нелегальная от последнего аштарханида Абу-л-Файз-хана (1711- 1747) доводит изложение до 1906 г., включая русскую революцию 1905 г. События, начиная с эмира Музаффара и до конца сочинения, записаны Сами на основании личных наблюдений и даже непосредственного участия в них. Изложены они примерно с одинаковой полнотой в обеих версиях, но в официальной совершенно опущено Андижанское восстание Дукчи-ишана 1898 г. и вовсе не охвачен период 1900- 1906 гг. В ней отсутствуют такие весьма интересные факты, как военное совещание в Актепа перед наступлением русских войск на Самарканд; созыв совета у эмира Музаффара в Кермине после падения Самарканда; сообщение о туркменских племенах в составе бухарского войска и ряд других моментов.

    Объем официальной версии превосходит объем нелегальной не только за счет расширения хронологических рамок в сторону более ранних событий, но главным образом за счет упоминания многочисленных, иногда несущественных подробностей. Так, в освещении царствования аштарханида Абу-л-Файза в официальной версии Сами останавливается на происходившей в то время борьбе многочисленных временщиков за власть и на феодальных мятежах; более подробно рассказывает о завоевании Мавераннахра Надиром и об отношениях между Абу-л-Файз-ханом и Мухаммад-Хаким-аталиком.

    Описывая правление Мухаммад-Рахйма (1753-1758), Сами пространно излагает историю мятежа 'Ибадаллах-бия, обстоятельства вступления Мухаммад-Рахйма на престол, смерть его самого и Надир-шаха.

    Автор подробно рассказывает о феодальных мятежах в правление эмира Данийала (1758-1785), о походах Шахмурада (1785-1800) в Хорасан и о борьбе за Мерв. Детально описан период правления эмира Хайдара (1800-1826): его борьба за престол с различными претендентами, феодальные смуты и мятежи, борьба с Хорезмом, с Кокандом (за Ура-Тюбе) и т. п. Обстоятельно повествуется о восшествии на престол эмира Музаффара, недружелюбном отношении его к правителю Самарканда Ибрахиму-парваначи, мятеже в Хисар-и Шадмане, вспыхнувшем в начале его царствования; уделено много места первоначальному периоду русского завоевания Средней Азии (Ак-мечеть, Аулие-Ата); даны более подробные характеристики отдельных лиц.

    Если до периода правления эмира Насраллаха (1826- 1860) изложение в обеих версиях отличается только полнотой и различными подробностями, то начиная со времени этого правителя характеристики эмиров и освещение некоторых событий сильно разнятся друг от друга и часто бывают совершенно противоположными. В нелегальной версии эмир Насраллах показан как решительный, жестокий человек, не останавливающийся для захвата престола ни перед братоубийством, ни перед казнью своих же сторонников, помогавших ему добиться власти (гибель Мухаммад-Хакйма-кушбегй). В официальной же версии насильственная смерть кушбеги обходится молчанием, а умерщвление брата эмира хотя и упоминается, но всячески оправдывается. Жестокость Насраллаха объяснена необходимостью принятия суровых мер в отношении нерадивых хакимов. Эмир Насраллах изображен здесь твердым и справедливым государем, который заботился о благе своих подданных и укреплял шариат.

    Различие в освещений событий и в характеристиках действующих лиц особенно четко проявляется при описании современных автору периодов правления Музаффара и 'Абдалахада. Эмир Музаффар рисуется в неприглядном ви-де, как жестокий .угнетатель, который не только сам безжалостно грабит народ, но и всеми мерами оберегает от народного гнева других грабителей - феодальных вельмож, своих ставленников (Худайар-хан в Коканде, Шир-'Али в Самарканде и др.).

    Интересно освещается поход эмира против Коканда во время осады русскими войсками города Ташкента. Нелегальная версия истории объясняет события, связанные с этим походом, стремлением эмира Музаффара, пренебрегая отчаянной мольбой осажденных ташкентцев о помощи, использовать бедственное положение кокандцев и присоединить Коканд к своим владениям. В официальном варианте действия эмира оправдываются его желанием исполнить свое обещание Худайар-хану и восстановить его на престоле, а также тем, что этот поход якобы был предпринят Музаффаром не по собственной инициативе, а по совету своих сановников.

    Восстание 'Абдалмалика-тюри против эмира описано одинаково подробно в обеих историях, однако в нелегальной версии в противоположность официальной Сами явно симпатизирует мятежному тюре и осуждает отца, способного уничтожить собственного сына и его сподвижников по одному лишь подозрению в стремлении захватить престол.

    В нелегальной версии ярко обрисована военная и экономическая отсталость ханства, полная небоеспособность бухарского войска. Сами не скупится здесь на насмешки и иронические замечания. Наоборот, в официальной версии он все это приукрашивает и смягчает и, прежде чем рассказать об очередном поражении, отступлении или бегстве, старается показать храбрость воинов и стойкое сопротивление их врагу.

    Из краткого сопоставления двух названных исторических произведений Сами видно, что официальная версия, написанная хотя и не по заказу эмира, а по инициативе самого автора, явно рассчитана на открытое (гласное) использование и, по-видимому, не без мысли, что она станет известной придворным кругам и самому эмиру, а нелегальная версия предназначена для узкого оппозиционно настроенного круга доверенных лиц, так как по условиям того времени она могла бы навлечь на автора, и без того уже находившегося к этому времени в немилости, неисчислимые бедствия.

    * * *

    Сведения об авторе нелегальной версии истории Бухары, встречающиеся как в печатных, так и в рукописных сочинениях, весьма отрывочны и неполны. Небольшие автобиографические заметки мы находим прежде всего в произведениях самого Сами. Упоминания о нем встречаются также в ряде среднеазиатских антологий (тазкира) XIX-XX вв., но они обычно ограничиваются скудными биографическими данными и несколькими строками его стихов. Отдельные сведения об авторе имеются в журнальных статьях и в других работах советских литературоведов и историков. Некоторые дополнительные детали биографии Сами можно извлечь из его собственных сочинений.

    Мирза Мухаммад 'Абдал'азим Сами Бустани родился в селении Бустон (Бустан), расположенном в 40 км севернее Бухары по дороге в Кермине. Дата рождения его нигде не упоминается. Однако в официальной версии истории Тухфа-и шахи (л. 4б) Сами указывает, что до 60 лет он «пользовался милостями эмирского двора». Из сочинения видно, что эта история писалась им после удаления от двора; там же указано время ее создания - с 1316/1898-99 по 1320/ 1902-03 г. Из сопоставления этих данных можно предположить,. что Сама был удален от двора приблизительно в 1898 или в 1899 г., и тогда годом его рождения мог быть 1838 или 1839.

    Относительно даты смерти Сами у нас есть свидетельство С. Айни о том, что он умер в 1325/1907-08 г. в возрасте 72 лет. Недавно был обнаружен один список произведения Сами Рисала-и инша («Трактат о письмоводстве»), который можно считать автографом по следующим соображениям: 1) имя переписчика не названо, но в конце списка имеются слова: *** («рукою пишущего»); 2) совершенно очевидно сходство почерка указанной рукописи с другими автографами. В этом списке имеется дата написания - месяц зу-л-ка'да 1332/ сентябрь - октябрь 1914 г. Отсюда напрашивается вывод, что Сами был жив еще в 1914 г. и, по-видимому, С. Айни в своей датировке допустил ошибку. Во всяком случае этот вопрос нуждается в дополнительном исследовании.

    Начальное образование Сами получил на родине, а затем учился в Бухаре. Мир Мухаммад-Сиддйк ибн Амйр Музаффар в своем тазкира указывает, что дальнейшее образование будущий историограф получил у кази Са'даддина Махира, который и дал ему псевдоним Сами («Возвышенный»).

    В автобиографических высказываниях Сами говорит о своей любви к знаниям. Он пишет, что с молодых лет увлекался историей и лексикографией, и перечисляет названия исторических произведений, которые читал и изучал в то время. Этот перечень показывает, что Сами был довольно хорошо знаком с восточной историографией. Все среднеазиатские тазкара отмечают его как видного историка, литератора, поэта, каллиграфа и «мастера красноречия».

    Завершив учение (в какие годы, неизвестно), он стал служить секретарем при разных хакимах, а затем в качестве мунша (эмирского секретаря) был привлечен ко двору. В официальной версии истории Сами пишет, что это произошло в начале царствования Музаффара.

    Во время войны России с Бухарой Сами находился при эмирском войске в качестве «наблюдающего за событиями.»- вакaинагар, как он называет себя в Та'рихи-и салатин-а мангитийа.

    Работа в должности мунши продолжалась и при преемнике Музаффара эмире 'Абдалахаде. Сами в составе бухарского посольства сопровождал будущего эмира, тогда еще наследника престола, при поездке в Петербург на коронационные торжества в связи с вступлением в 1881 г. на престол императора Александра III. В Тухфа-и шахи имеется сообщение об этой поездке и высказывается намерение написать о путешествии и своих впечатлениях отдельную книгу. Это единственная поездка в Россию, о которой упоминает сам автор, тогда как Хаджй Ни'маталлах Мухтарам в своем тазкира пишет, что за время службы при 'Абдалахаде Сами несколько раз бывал с посольствами в России.

    При дворе 'Абдалахада Сами состоял лет десять-одиннадцать. Причина его изгнания точно неизвестна, но, по-видимому, заключается в том, что он не скрывал своего оппозиционного отношения к окружающей его обстановке в эмир-ском дворце. В своих поэтических произведениях этого периода он обличал придворную знать, предававшуюся праздности и порокам. В Намуне-и адабийат-и таджик С. Айни приводит несколько таких стихотворений. В одном из них Сами, говоря о своем времени, пишет, что «мелодия правды улетела с земли на небеса». В другом он осуждает праздную, развратную жизнь знати, приближенных эмира. В третьем Сами обрушивается на самого эмира. В условиях эмирской Бухары это было слишком смело и не могло остаться безнаказанным.

    После удаления от двора началась полная лишений старость. С. Айни, познакомившийся с Сами в доме Шарифджан-Махдума и знавший образ его жизни в этот период, рассказывает, что Сами остался без всяких средств к существованию, жил в крайней бедности и деньги на пропитание большой семьи зарабатывал перепиской своих и чужих произведений. С. Айни сообщает, что Сами занимался перепиской по 15-16 часов в день и к концу жизни (за три-четыре года до смерти) ослеп.

    Придавленный нуждой и физическими недугами. Сами в последние годы жизни находился в состоянии крайнего морального угнетения. Сохранилась написанная им в это время касыда, исполненная глубокого пессимизма, в которой содержится обращение к смерти как к избавлению от страданий. И вот, стоя уже на пороге смерти. Сами пишет свою «Историю мангытских государей», в которой без предвзятости, рассчитанной на благосклонность правителей, осветил современные ему события истории Бухары.

    Литературное наследство Сами состоит из многих произведений различного характера в прозе и стихах. Краткий перечень их приведен в тазкира С. Айни Намуне-и адабийат-и таджик. Ознакомление с теми из них, которые хранятся в Институте востоковедения Академии наук УзССР, приводит к заключению, что они представляют для нас немалый интерес как историко-литературные памятники, отражающие отдельные стороны жизни Бухарского ханства второй половины XIX и начала XX в.

    Кроме описанных Тухфа-и шахи и Та'рих-u салатин-и мангитийа, у Сами имеется еще третье историческое сочинение - история мангытской династии в стихах под названием Дахма-и шахан («Гробница царей»).

    Из 30 листов этой рукописи только последние 12 представляют самостоятельное произведение Сами, а в первой половине переписана сатирическая поэма Садика-мунши о представителях аштарханидской династии (от Субханкули-хана до 'Абдалму'мина, сына Абу-л-Файза). Садик-мунши излагает историю этих лиц в форме их собственного рассказа о своих деяниях, якобы подслушанного автором у гробниц умерших правителей. В том же плане Сами продолжает повествование, присоединив к нему мангытских правителей (от Мухаммад-Рахйма.до Музаффара включительно). Таким образом получился ряд весьма интересных характеристик сменявших друг друга эмиров. Мухаммад-Рахим выступает как высокомерный гордец и жестокий человек. Страх перед предполагаемыми претендентами на престол толкает его на кровавые расправы с ни в чем не повинными людьми. Насраллах нарисован мрачными красками как убийца, который и в загробном мире постоянно дрожит от страха перед встречей со своими жертвами в день страшного суда.

    В характеристике Музаффара подчеркивается хвастливость, с которой он повествует о своих победах в начальный период царствования. Отмечается также, что после прекращения с помощью русских войск мятежей в стране эмир перестал заниматься государственными делами и предался праздной жизни.

    В Институте востоковедения Акадегнии наук УзССР хранится уже упомянутое выше произведение Сами, известное по спискам под различными названиями: Рисала-и инша («Трактат о письмоводстве»), Танзих ал-инша («Очищение стиля письма»), либо Маназир ал-инша («Виды стилей письма.»). Написанное в 1882-83 г. по поручению первого везира Бухары Астанакула-кушбеги, оно представляет собой руководство для мирз (писцов). В начале книги автор пишет, что необходимость составления такого руководства вызывается отсутствием хорошо подготовленных секретарей, в то время как ханство в них очень нуждается. Обязательным для мирз он считает не только грамотность, но также и хорошее знание литературы, поэзии и т. п. В качестве образцов для подражания при составлении официальных бумаг Сами приводит различного рода документы и письма, в частности, из переписки между бухарским и русским правительствами. Приводит он также и примеры из таджикской художественной литературы, например из произведения Зайнаддина Васифи Бада'и' ал-вака'и' и др.

    Существует составленная Сами антология, в которой представлены десять наиболее выдающихся бухарских поэтов второй половины XIX в. Среди них такие имена, как Мулла 'Абдалкадир-ходжа Бухари, по псевдониму Савда, Мулла Шамсаддин-Махдум Шахин, а также Ахмад Даниш, которого Сами называет крупным ученым. О каждом поэте дана более или менее подробная биографическая справка. Автор подробно описывает гонения и притеснения, которым подвергались эти просвещенные люди со стороны эмира и его приближенных.

    И наконец, в Институте востоковедения АН УзССР имеется произведение Сами под названием Map'am ал-хайал («Зерцало воображения.»). Это сборник отдельных стихотворений на различные темы, посвященных современным автору лицам и событиям, например, панегирики царствующему эмиру 'Абдалахаду и его наследнику 'Алим-хану, та'рих на андижанское землетрясение, рассказ о пире у кушбеги, путешествие наследника престола 'Алим-хана в Петербург и т. п. Особо следует отметить автобиографическое стихотворение, помещенное в начале этого сборника после традиционного восхваления Аллаха и царствующего эмира 'Абдалахада Сами пишет о своей старости, жалуется на судьбу и, продолжая прославлять эмира, обращается к нему с просьбой простить его. Из этого можно заключить, что Сами делал попытки к примирению с двором.

    Приведенный перечень рукописей показывает, что у Мирзы Азима Сами был довольно широкий круг интересов. В его произведениях видна разносторонность, он занимается не только вопросами истории, политики и управления государством, но также литературой и поэзией.

    Из всех отмеченных здесь произведений наиболее интересной для исторической науки является нелегальная версия истории Ta'puх-u салатин-и мангитийа. Ценность этого сочинения уже давно признана рядом советских историков. Во II томе «Истории народов Узбекистана» среди первоисточников по периоду присоединения Средней Азии к России, заслуживающих «особого внимания», указывается и произведение Мирзы 'Азима Сами, а в описании событий в Самарканде перед взятием города русскими войсками помещены отдельные выдержки из него, правда, без ссылки на источник.

    В "Истории таджикского народа" Б. Г. Гафуров называет Сами «таджикским историком», многократно ссылается на него и приводит ряд цитат из его произведений. Он пользуется текстами Сами, чтобы показать, что успеху царских войск в быстром завоевании Кокандского и Бухарского ханств в значительной степени способствовали происходившие в этих ханствах междоусобицы. Б. Г. Гафуров приводит цитаты из Сами, показывающие растерянность бухарских войск и знати после падения Самарканда, значение осады Самарканда войсками 'Абдалмалика-тюри в общем ходе военных действии и т. д.

    З. Ш. Раджабов посвятил Сами специальную статью. Он высоко оценивает значение его «неофициальной версии» и считает ее «ценным подарком исторической науке». Чрезвычайно интересными для истории он считает освещение в работе Сами внутреннего положения Бухарского ханства, подробное изложение завоевания Средней Азии царской Россией и характеристики бухарских эмиров.

    Краткое описание этого произведения и общая его оценка, из которой видно, что оно дает для историка Средней Азии много нового и интересного, приведены в статье Г. Н. Чаброва «Новый источник по истории Бухарского ханства». В этой же статье сообщается, что еще в 1940 г. в Институте языка, литературы и истории УзФАН СССР был предпринят перевод сочинения со списка Института востоковедения АН УзССР под инвентарным номером 1458. Рукопись была переведена Ф. П. Гасанбековым, а Г. Н. Чабров снабдил перевод комментариями. К сожалению, эта работа не была издана и не увидела света.

    Основоположник таджикской советской литературы. С. Айни в своей Ta'puх-u. амиран-и мангитийа-и Бухара («История мангытских эмиров Бухары») утверждает, что более подробного изложения военных действий эмира Музаффара против русских, чем у Мирзы 'Азима Сами, в бухарских источниках не имеется, и сообщает, что в своей книге события этой эпохи он излагает по истории Сами.

    История Бухары второй половины XIX в. нашла свое отражение в трудах еще двух бухарских историков - известного основоположника просветительского движения в Бухаре Ахмада Даниша (1827/28-1897) в его Тарджумат ал-ахвал-и, амиран-и Бухара-и шараф аз амир Данийал та 'аср-и амир 'Абдалахад («Жизнеописание эмиров благородной Бухары от эмира Данийала до времени эмира 'Абдалахада») и в сочинении Та'рих-u Салими («Салимова историям) Мирзы Салим-бека, который занимал высокие посты при последних бухарских эмирах. Однако оба названных произведения по полноте фактического материала и последовательности его изложения уступают сочинению Сами. Ахмад Даниш очень кратко останавливается на ходе военных действий между бухарскими и русскими войсками, а события, связанные с занятием Катта-Кургана, Панджшамбе и Зирабулака, он вовсе не упоминает. Мирза Салим-бек вообще ограничивается только перечислением бухарских городов, взятых русскими войсками. Ни тот, ни другой ничего не сообщают о военном совете, состоявшемся в Актепа перед падением Самарканда. На этом совете был установлен план дальнейших действий и среди военных руководителей Бухары определились две противоположные точки зрения: одна -за продолжение войны, другая - за немедленное заключение мира

    Сами детальнее, чем Ахмад Даниш, описывает движение бухарского духовенства за священную войну: называет имена руководителей, показывает их действия, методы вербовки «борцов за веру» и т. д. Салим-бек совершенно не касается этих событии.

    Ни Ахмад Даниш, ни Мирза Салим-бек не останавливаются на событиях в Самарканде перед завоеванием города русскими войсками, на крайнем недовольстве населения города правителем его Шир-'Али, не сообщают об обращении жителей Самарканда с письмом к русскому командующему. Мирза Салйм-бек лишь вскользь упоминает о «письме иракцев», которые якобы впоследствии «открыли ворота и впустили русских». Почти не касаются они и борьбы княжеств Восточной Бухары за отделение от центральной власти, а в связи с этим в их сочинениях нет никаких сведений и о положении народных масс этих областей. Ни у того ни у другого нет также описания Андижанского восстания Дукчи-ишана 1898 г. и ряда других моментов.

    Отдельные части произведения Сами Ta'pиx-u салатин-и мангитийа неравноценны по изложенному в них историческому материалу. Первая часть представляет как бы общее введение и является компилятивным изложением истории Бухары до вступления на бухарский лрестол эмира Музаффара. Вторая - это свидетельство современника, очевидца и участника важнейших событий в жизни Бухары во время царствования эмира Музаффара. Она охватывает историю завоевания царской Россией Ташкента и части Бухарского ханства, а также жизнь ханства непосредственно после этих событий. Эта часть заслуживает самого тщательного изучения, так как из всех известных рукописных материалов она представляет наиболее полное и обстоятельное описание важного исторического периода в жизни среднеазиатских народов. До сих пор в нашей исторической литературе использование исследуемого источника сводилось к извлечению некоторых материалов именно из этой части сочинения.

    Третья часть хотя и содержит описание таких важных событий, как русско-японская война, революция 1905 г. в России, Андижанское восстание и др., но изобилует субъективными рассуждениями автора, подчас с нашей точки зрения весьма наивными. Именно в этой части Сами предстает перед нами как человек, враждебно настроенный к русским. Эта заключительная часть сочинения представляет интерес не столько для исторической науки, сколько для оценки личности самого автора.

    Хотя научная ценность Ta'puх-u салатин-и мангитийа признана советскими историками, мы не встречаем такого единодушия в оценке личности автора. Садриддин Айни, хорошо знакомый с его жизнью и творчеством, видит в нем главным образом настойчивого и смелого критика бухарских «порядков» и нравов. В Намуне-и адабийат-и таджик он пишет: "Как видно из стихов [Сами], ему не нравилась обстановка при эмирском дворе и отношение чиновников эмира к подданным, поэтому и придворные его также не любили. По мере роста испорченности [нравов] эмира и придворных усиливалась и критика Самй. Тут же Айни приводит стихи, в которых Сами бичует порочные нравы эмирского двора. А в своих воспоминаниях С. Айни пишет, что Сами стал в оппозицию ко двору еще со времени русско-бухарской войны 1866 - 1868 гг. и что «в эту войну у Сами открылись глаза, и он перешел в ряды противников эмирского двора». И впоследствии, «в эпоху 'Абдалахада, по мере того как увеличивалась испорченность нравов эмира и придворных, усиливалась также и критика Сами; в конце концов его изгнали из дворца, он был лишен средств к существованию, и участь его была горькой».

    З. Раджабов первоначально называл Сами просветителем, «выдающимся человеком, учеником и истинным другом Ахмада Даниша...» и писал, что «после Ахмада Даниша Сами считается самым большим ученым и видным либеральным деятелем Бухары». Позднее же Раджабов счел свою точку зрения ошибочной и заявил, что «если А. Дониш, Аджзи, Асири и С. Айни (до Октябрьской революции), несмотря на историческую ограниченность их взглядов, выражали в своих произведениях прогрессивные идеи, идеи просветительного и демократического характера, то Сами, джадиды и тому подобные “деятели" выражали идеологию феодально-клерикальной клики и местной националистической буржуазии». И далее: «Мнение (З. Раджабова,- Л. Е.) о Соми, как об ученике А. Дониша и просветителе таджикского народа, является ошибочным». Однако З. Раджабов ограничился только этим утверждением, не объясняя, за какие взгляды и на основании каких материалов он так резко изменил свое мнение и причислил Сами к реакционным кругам бухарского общества.

    И. С. Брагинский считал Сами не только решительным последователем Даниша, но и относил его к левому крылу просветителей, дошедшему до идеала республиканского образа правления («Соми Бустони - один из наиболее крайних последователей Ахмади Калла...», и отмечал, что в произведении Сами «довольно ясно выражено сочувствие автора русской революции 1905 года».

    Г. Н. Чабров дает такую характеристику Сами (которого он неправильно называет 'Абдал'азизом): «Абдулазиз-ас-Соми раскрывается в этом труде (имеется в виду Ta'pих-u салатин-u мангитийа - Л. Е.) как оппозиционно настроенный чиновник, но в то же время панисламист. Его политическим идеалом является турецкий султан Абдул-Хамид II - "царь царей, земной наместник Аллаха.» и т. д. Идеолог аристократии. Сами был не чужд некоторых реформ, что сближает его в известной мере по идеологии с джадидами».

    Таковы противоречивые высказывания различных исследователей о личности 'Абдал'азима Сами. Можно сказать, что ни одна из приведенных выше характеристик не является до конца правильной.

    Ta'pux-u салатин-и мангитийа и другие известные произведения Сами не дают никаких оснований относить его к просветителям, как это сделал З. Раджабов в 1947 г., и тем более к левым, считавшим республику идеалом государственного устройства, как утверждал И. С. Брагинский. Сами действительно некоторое время вращался в кругу просветителей. Так, С. Айни, живший в 1891-1892 гг. в доме Шарифджан-Махдума, пишет, что в этом доме, а иногда и у самого Ахмада Даниша (Ахмади Калла - 1827-1897 гг.), основоположника просветительского движения в Бухаре, собирались наиболее просвещенные люди Бухары, которые обменивались мнениями, спорили по вопросам литературы и читали свои новые произведения. Среди этих людей С. Айни неоднократно встречал и автора исследуемой рукописи - Сами. Однако С. Айни ограничивается только этим сообщением и не раскрывает отношения Сами как ко всему кругу просветителей, так и к его отдельным членам. Сам же 'Абдал'азим Сами, упоминая в своих произведениях об Ахмаде Данише, пишет о нем лишь как о крупном ученом и обходит молчанием его общественно-политические взгляды. Нигде он также не говорит ни о светской науке, ни о каких-либо реформах в государственном устройстве или хотя бы только в области просвещения.

    и другие известные произведения Сами не дают никаких оснований относить его к просветителям, как это сделал З. Раджабов в 1947 г., и тем более к левым, считавшим республику идеалом государственного устройства, как утверждал И. С. Брагинский. Сами действительно некоторое время вращался в кругу просветителей. Так, С. Айни, живший в 1891-1892 гг. в доме Шарифджан-Махдума, пишет, что в этом доме, а иногда и у самого Ахмада Даниша (Ахмади Калла - 1827-1897 гг.), основоположника просветительского движения в Бухаре, собирались наиболее просвещенные люди Бухары, которые обменивались мнениями, спорили по вопросам литературы и читали свои новые произведения. Среди этих людей С. Айни неоднократно встречал и автора исследуемой рукописи - Сами. Однако С. Айни ограничивается только этим сообщением и не раскрывает отношения Сами как ко всему кругу просветителей, так и к его отдельным членам. Сам же 'Абдал'азим Сами, упоминая в своих произведениях об Ахмаде Данише, пишет о нем лишь как о крупном ученом и обходит молчанием его общественно-политические взгляды. Нигде он также не говорит ни о светской науке, ни о каких-либо реформах в государственном устройстве или хотя бы только в области просвещения.

    Утверждение же И. С. Брагинского, что Сами по своим взглядам является одним из наиболее крайних последователей Ахмади Калла, ошибочно, ибо все упоминания Сами о республиканском строе при описании им событий 1905 г. в России представляют лишь примитивный пересказ целей и задач, поставленных перед собой русскими революционерами. Своего отношения к этому государственному строю ни прямо, ни косвенно он не высказывает.

    Сами не мог понять прогрессивного значения присоединения Средней Азии к России, но в то же время в своем произведении он не раз показывает положительные последствия этого события. Он свидетельствует, что после завоевания края русскими совершенно прекратились междоусобные войны и в стране наступило спокойствие, что в Бухару стали проникать элементы русской культуры - иной идеологии, о чем Сами говорит с неудовольствием, замечая лишь «появление в этой благородной стране положений ложных религиозных учений»; упоминает о проведении в стране телеграфа, железной дороги и т. д. Общее с просветителями у него лишь одно - критика бухарской действительности, о чем уже было сказано выше.

    Когда в своем произведении Сами явно осуждает действия духовенства, активно призывавшего и принуждавшего население к священной войне, создается впечатление, будто Сами благожелательно настроен к русским. Однако последующими высказываниями такое предположение полностью рассеивается. При описании военного совета в Ак-тепа он резко осуждает сторонников продолжения войны с русскими во главе с Йа'кубом-кушбеги, но в то же время явно симпатизирует другой партии (Рахманкул и др.), которая стоит за немедленное заключение мира ради того, чтобы выиграть время и подготовиться к борьбе против русских.

    К этой мысли он вновь возвращается при весьма своеобразном описании революционных событий 1905 г. в России. Он знает, что революционеры добиваются установления республиканского строя, но считает, что «смута» в России наряду с поражением в русско-японской войне «привела могущественное государство (Россию) на край гибели и полного исчезновения». «В такое время, - пишет Сами, - легко вырвать и вернуть области, которыми (Россия) владеет». «Однако, - сетует автор,-в отношении этого допускается-небрежность и проволочка».

    Сами не скрывает своей радости по поводу победы Японии и утверждает, что японцы стали на путь истинной веры и что сам микадо со всеми своими приближенными принял мусульманство, за что бог и даровал им победу.

    В сочинении Сами имеются строки по адресу турецкого султана Абдул-Хамида II (1876-1909), известного своим стремлением использовать идеологию панисламизма в интересах захватнической политики. Автор одобрительно отзывается об этом султане как о человеке, «постоянно думающем о джихаде» (о священной войне с неверными).

    В последней части своего сочинения Сами пытается сделать некоторые обобщения. В основе его исторической концепции лежит воля и предопределение всемогущего Аллаха». Он считает, что Бухара процветала при эмире Дани-йале (1758-1785) и до правления эмира Хайдара (1800- 1826), когда крепко соблюдались устои истинной веры. Со времени же эмира Насраллаха (1826 - 1860) «появляются признаки разрушения государства и ослабления мусульманской общины». Эти признаки, по его мнению, усиливаются при Музаффаре (1860-1885), а при 'Абдалахаде (1885 - 1910) упадок Бухары достигает предела. Причины этого упадка он видит в том, что со времени Насраллаха правители Бухары оказывают «покровительство презренным людям и унижают уважаемых и достойных». Как выясняется из дальнейшего текста, к «уважаемым» и «достойным людям» он относит представителей знатных семейств, которых лишали имущества и уничтожали. Бухарские эмиры, по словам Сами, окружали себя «безродными подонками общества, алчными и безнравственными людьми», которые «достигали высоких постов».

    Из всего сказанного выше можно заключить, что Сами все исторические события толкует с точки зрения мусульманских богословских «истин». Идеалом политического устройства он считает государство мусульман, во главе которого стоит благочестивый и «справедливый» монарх. Из различных социальных групп больше всего он печется о судьбах феодальной знати. Утрату ею своего былого могущества и славы Сами воспринимает как основную причину «падения Бухарского государствам. Однако смелой критикой современных ему порядков эмирской Бухары Сами сделал шаг вперед по сравнению со средой придворных чиновников, к которой он принадлежал.

    Из всех исследователей наиболее верная оценка личности Сами дана Г. Н. Чабровым в цитированной выше работе. Не находит подтверждения лишь его заявление, что «Соми не чужд некоторых реформ». Как уже отмечено, никаких новшеств и переустройств в общественно-политической жизни Сами ни в одной из своих работ не предлагает.

    * * *

    Основное значение Та'рих-u салатйн-и мангйтййа заключается в том, что в ней отражена внутренняя политическая и экономическая обстановка в ханстве в период завоевания Средней Азии царской Россией и после превращения Бухары в вассально-зависимое от России государство. Хотя сам автор не ставит своей задачей осветить положение народных масс в стране, но в его произведении встают картины ничем не ограниченного произвола феодальных правителей и тяжелого положения трудового народа, который нигде не мог найти управы на своих угнетателей.

    Так, Сами сообщает о жестокости правителя Самарканда Шир-'Али-инака, на которого жители города жаловались эмиру Музаффару, за что дважды поплатились (жалобщики были наказаны сначала эмиром, затем Шир-'Али-инаком). О Коканде и его правителе Худайар-хане Сами пишет: «Народ упомянутой области стонал под его властью и днем и ночью молил бога о его гибели, и дело дошло до того, что люди отвернулись от него и изгнали его». А о хакиме Куляба и Бальджуана Сара-хане автор сообщает, что своими бесчинствами Сара-хан так восстановил против себя народ, что, когда сюда прибыли эмирские войска, он не мог найти поддержки у своего населения и бежал в Афганистан.

    Освещая политическую обстановку в стране, Сами описывает феодальные междоусобицы в ханстве и в связи с этим сообщает о своеобразной контрибуции, существовавшей в его время в ханстве под названием аманпули или пул-и аман ("деньги за пощаду"). Как повествует Сами, эту контрибуцию собирали с населения Ширабада и Куляба эмирские военачальники, подавлявшие здесь мятеж.

    Подробно освещая ход военных действий между бухарскими и русскими войсками. Сами наглядно демонстрирует общую техническую и военную отсталость в стране и показывает, как бухарское феодальное войско, набранное, по словам автора, из случайных людей, большинство которых "были воры, азартные игроки, пьяницы.. никогда не слышавшие ружейного выстрела", в столкновении с таким противником, как Россия, оказалось небоеспособным.

    В сочинении Сами имеются сведения об отношении различных социальных слоев бухарского общества к завоеванию. Из Та'рих-u салатин-и мангитийа мы видим, что наиболее активно выступило духовенство. Так, после падения Ташкента в городах Бухаре и Самарканде муллы развернули агитацию за священную войну против русских войск и требовали от эмира немедленного выступления. Высшие сановники и военное командование не были единодушны и разделились на две противоположные группы (войны и мира), о чем свидетельствует описанный Сами военный совет в Актепа во время наступления царских войск на Самарканд.

    Глава государства - эмир - в войне с русскими вел очень нерешительную политику. Нигде на всем протяжении повествования он не выступает как активный организатор сопротивления, роль его всюду пассивна. Так, несмотря на то что с осадой Ташкента и угрозой его падения русские вплотную подходили к границам ханства, эмир не готовился к войне и был больше занят своими распрями с Кокандом. Далее, мы видим, что только движение взбунтовавшихся представителей духовенства в Бухаре заставило эмира выступить на священную войну. Позднее, когда пал Самарканд, а русские подошли к Катта-Кургану, эмир решил бежать в Хорезм, и только уговоры авторитетного Шукур-бий-инака помешали осуществлению этого решения.

    И наконец, в Та'рих-и салатин-и мангитийа Сами сообщает о том, как жители Самарканда, не найдя защиты у эмира от гнета .своего правителя Шйр-'Али-инака, обратились с письмом к русскому командующему, "в котором они сообщили ему о своем желании, чтобы он занял Самарканд".

    Сами подробно останавливается также на мятеже 'Абдалмалика-тюри, сына Музаффара, и сообщает, что после разгрома мятежа, в итоге долгих скитаний, тюря поселился в Пешаваре, где английское правительство взяло его под свое покровительство и назначило ему ежемесячное жалованье.

    Касается Сами и мятежа казаха Сиддик-тюри. Сведения об этом мятеже, приводимые Сами в Ta'puх-и салатин-и мангитийа, заставляют пересмотреть высказанное ранее о нем в печатной литературе мнение. Так, М. А. Терентьев, освещая период завоевания Средней Азии царской Россией в книге «История завоевания Средней Азии» (1906 г.), писал, что в период военной кампании в Бухаре началось партизанское движение против русских, возглавленное жившим в Бухаре казахским царевичем Сиддик-тюрей. Однако из описания Сами видно, что выступление Сиддика - это обычный феодальный мятеж, руководитель которого совершенно не думал о защите Бухарского ханства, а решил воспользоваться тяжелым положением государства в своих корыстных целях - для грабежа, наживы и захвата власти. Сами так пишет об этом мятеже: «В такое время, когда пола государя была схвачена рукою борьбы с врагами и с четырех сторон появились признаки мятежа и смуты, оживился базар бунтовщиков и подонков общества. Желание захватить власть взволновало также и Сиддик-тюрю, и он пренебрег отплатить благодарностью [Бухарскому] государству [за гостеприимство]. И в эти дни, когда его величество находился в Шахрисябзе для наказания непокорных и области оставались без войска, он решил, что это благоприятный момент, бежал из Бухары и появился среди казахов, [Там] он собрал много продажных людей и смутьянов из казахов, самым большим желанием которых был грабеж и совершение незаконных дел, отправился [с ними] на Гиждуван и, разграбив его окрестности, захватил в качестве военной добычи много скота и угнал [его] в степь».

    Мятеж Сиддика, как мы видим, не только не помог эмиру в борьбе с русскими войсками, а, наоборот, отвлекал от нее.

    Описывая период правления 'Абдалахада, автор останавливается на восстании Дукчи-ишана (1898 г.). Отношение к восстанию самого автора отрицательное. Он называет его "злосчастной смутой", а самого руководителя - "сбившимся с пути шейхом-самозванцем" и считает, что из-за этого восстания зря погибло много невинных людей.

    Необходимо отметить, что наряду с весьма ценными сведениями в сочинении Сами есть ряд фактических ошибок. Например, в освещении некоторых событий из истории Кокандского ханства в связи с походом туда эмира Музаффара во время наступления русских на Ташкент автор путает даты и имена. Ошибки в датах встречаются и в других местах. По. предположению С. Айни, это вызвано тем, что Сами писал свою историю по памяти, спустя много лет после описываемых событий.

    * * *

    Произведение Ta'puх-u салатин-и мангитийа написано литературным таджикским языком второй половины XIX столетия и по стилю выдержано в традиционном духе среднеазиатских исторических произведений. Язык этого произведения довольно красочен, витиеват, богат сравнениями и образными выражениями, которые, однако, ничего оригинального собой не представляют. Такие фразы например, как «подобно дыму, они вырвались из этого огненного гнезда бедствий» (л. 58б), «список [его] безобразных деяний он смыл водой прощения.» (л. 61а), «... [он] выступил и прекратил кипение котла смуты» (л. 63б) и подобные им в различных вариациях можно встретить и у других авторов. Метафоры и красо-чные эпитеты, встречающиеся в Та'рйх-u салатин-и мангйтийа, также в большинстве случаев традиционны, например: «неправосудный кинжал.», «раеподобная страна», «сеющее несчастье войско», «шипы смуты», «оковы повиновения» и т. д.

    В текст повествования Сами часто вставляет стихи как свои собственные, так и других авторов, иногда называя их имена, но чаще ограничиваясь словами ***, «поэт сказала. Эти стихи ничего существенного к содержанию не добавляют и служат только в качестве риторического украшения и как бы иллюстрациями, оживляющими прозаический текст.

    Текст, который воспроизводится в настоящем издании и с которого сделан перевод произведения Сами, представляет собой рукопись, хранящуюся в Душанбе в Академии наук Таджикской ССР.

    Из всех известных рукописей эта рукопись является самой ранней. Она датирована годом написания труда - 1324 г. х. (1906-07). В рукописи нет прямых указаний, что она является автографом; возможно, что [такие сведения содержались на последнем листе, который в этом экземпляре отсутствует. Однако ряд данных позволяет сделать вывод, что это автограф. Так, на титульном листе в | левом верхнем углу имеется личная печать Мирзы 'Азима Сами («Мирза 'Азим мунши»), что свидетельствует о принадлежности этого экземпляра самому автору. На полях рукописи встречаются авторские заметки, представляющие собой или вставки пропущенных мест текста (лл. 57а, 69б и т. д.), или хронограммы, повторяющие даты, указанные в самом тексте (лл. 57б, 58б и др.). И наконец, почерк душанбинской рукописи идентичен хранящемуся в Институте востоковедения Академии наук УзССР автографу Сами (совпадает общий рисунок почерка, а также начертания отдельных букв и их сочетаний, например ***, и т. д.).

    Список находится в сборном томе хорошей сохранности, который содержит всего 134 листа. Размеры книги 26х16 см. На листах 1б-32а помещено произведение в стихах Садика Муншй - Дахма-и шахан («Гробница царей»), излагающее историю Бухарского ханства от Субханкулй-хана до правления Абу-л-Файз-хана. Затем до листа 52б записаны еще стихи без общего названия и без указания автора: о постройке эмирской бани, о сооружении медресе и т. п. На листе 53а сверху красными чернилами обозначено: *** (Ta'pих-u тухфа-и шахи), а следующие листы - 53б и 54а - оставлены пустыми. На листе 54б написано начало какого-то неизвестного произведения. И наконец, с листа 55а начинается нелегальная версия Ta'pих-u салатин-и мангитийа Сами, которая обрывается на листе 127б. При сопоставлении с полным списком оказалось, что в ней недостает в конце 10 строк основного текста. В конце описываемой сборной рукописи оставлено несколько чистых листов бумаги.

    Основная рукопись написана обычным среднеазиатским насталиком, черной тушью на русской писчей бумаге. Названия отдельных глав и стихов (байт, ma'puх) выделены красной тушью. Произведение состоит из 18 глав, изложенных на 74 листах (55а - 127б) по 15 строк на странице. Каждая страница текста заключена в двойную прямоугольную рамку, сделанную красной тушью. К концу чувствуется какая-то торопливость: почерк становится несколько небрежным, рамки вычерчены неаккуратно, а последние листы оставлены вовсе без рамок.

    Как сообщили нам в Институте языка и литературы Академии наук Таджикской ССР, рукопись до передачи ее в Институт хранилась в Публичной библиотеке им. Фирдоуси и на ней имелось два оттиска личной печати Сами.. По-видимому, вторая печать была на недостающей последней странице.

    Выше упоминалось о трех списках произведения Сами; хранящихся в Институте востоковедения АН УзССР (инвентарные номера 1458, 4330 [дефектный] и 7419).

    Рукопись за № 1458 датирована 1326 (1908) г. Переписана она Мирзой 'Абдалвахидом на русской писчей бумаге желтоватого цвета, хорошим насталиком, черными чернилами. Названия отдельных глав, а также встречающихся в тексте стихов (байт, ma'puх) выделены красными чернилами. Формат ее 15 X 22 см. На странице по 19-20 строк,. а весь текст занимает 47 листов. Список переплетен в одну книгу с касыдой того же Мирзы Азима Сами и с произведением XIV в. на арабском языке под названием Иршад ал-касид ила асна-л-макасид («Наставление на правый путь добивающегося самой блестящей цели»). Последнее представляет собой энциклопедическое сочинение, трактующее о 60 науках; автор его - Мухаммад ибн Ибрахим по прозвищу Ибн ал-Акфани.

    В первом томе каталога восточных рукописей АН УзССР указано, что этот список рукописи Сами представляет собой копию, сделанную для известного бухарского верховного судьи Шарифджан-Махдум-садра. Там же эта рукопись названа уникальной и сказано, что автор своего имени не назвал. Теперь совершенно очевидно, что рукопись вовсе не уникальна, поскольку известны уже четыре списка, и не вызывает сомнения имя автора, так как на листе 176 самой описываемой в каталоге рукописи сказано: *** «Сей ничтожный пишущий [эту книгу] 'Абдал'азим ас-Сами».

    Рукопись № 7419 имеет формат 21 X 36 см, количество листов - 30, в среднем по 21-22 строки на странице. Переписана тем же Мирзой 'Абдалвахидом почерком насталик на русской писчей бумаге черными чернилами. Выделение заглавий и стихов сделано подчеркиванием или употреблением более бледных чернил. Список датирован 1339 г. х. (1920-21).

    Текст последнего списка под № 4330 перепиской не закончен и доведен только до завоевания русскими Самарканда. Имя переписчика неизвестно. Почерк - хороший насталик. Рукопись написана черными чернилами на так называемой кокандской бумаге и состоит из 38 листов по 11 строк на каждой странице. Формат - 14,5 X 25,5 см. Рукопись переплетена в одну книгу с двумя произведениями других авторов: 1) Маджма' ал-гара'иб («Собрание редкостей.»). Автор его - Султан-Мухаммад Дарвйш Ибн Мухаммад ал-Муфти ал-Балхи. Написано в Балхе в 983 г. х. (1575-76) и занимает 127 листов (лл. 16-1276); 2) Салнаме («Летописью) помещено на листах 128а-1376. Автор - Абу-л-Хаким Термези. А дальше, третьим по порядку, следует интересующее нас сочинение (лл. 140а-177б). В конце книги оставлено шесть чистых листов. Согласно данным каталога рукописей ИВ АН УзССР, датой переписки рукописи по аналогии с предшествующим ей в этом сборном томе сочинением считается 1327 г. х. (1909).

    При сравнении всех описанных рукописей существенных расхождений между ними не обнаружено, кроме явных описок и ошибок переписчиков и замены в отдельных случаях одного вспомогательного глагола другим, например *** (кардан) - *** (намудан) и т. п.

    В Та'рих-u салатин-и мангатийа имеется ряд мест, содержащих малоинтересные рассуждения автора в духе мусульманской теологии по поводу отдельных исторических событий, а также воспоминания о некоторых современниках, чья роль в описываемых событиях была незначительна. Эти места дают материал лишь для характеристики личности автора. Учитывая это, мы сочли необязательным приводить их полный перевод и ограничились пересказом упомянутых мест. В тексте перевода они набраны петитом и заключены в квадратные скобки. На том же основании выпущены в переводе и стихотворные пометки на полях рукописи, ничего нового не прибавляющие к содержанию основного текста, о чем было сказано выше.

    В таджикском тексте произведения Сами встречаются отдельные фразы на арабском языке, представляющие собой цитаты из Корана или различные изречения. Так, рисуя личность эмира Музаффара, автор добавляет по-арабски: *** - «Разумному достаточно намека» (л. 65б). Или *** - «Излишнее перерезает горло» (л. 65б) и т. п. В переводе эти изречения выделяются значками < >, а цитаты из Корана приводятся в кавычках.

    Слова, перевод которых неясен, даны в транслитерации со знаком вопроса.

    В настоящем издании публикуется факсимиле душанбинской рукописи Ta'pих-и салатин-и мангитийа.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу


    Текст воспроизведен по изданию: Мирза 'Абдал'азим Сами. Та'рих-и Салатин-и Мангитийа. М. 1962

    ©текст -Епифанова Л. М. 1962
    © сетевая версия-Тhietmar. 2002
    © дизайн -Войтехович А. 2001 


     

  • СТРАНСТВОВАНИЕ ФИЛИППА ЕФРЕМОВА

     

    Странствование Филиппа Ефремова

    Немногословные записки «российского унтер-офицера» Филиппа Ефремова отличаются на редкость авантюрным сюжетом. Мы видим здесь сцены пленения и рабства, службу автора в гареме восточного вельможи, кражу печати и побег с переодеваниями — то в гонца, то в купца, то в благочестивого паломника, направляющегося в Мекку. Герой повествования преодолевает степи, пустыни, заснеженные горные перевалы, пересекает границы многочисленных, враждующих друг с другом государств и, наконец, через два океана благополучно возвращается домой. В коротком повествовании мелькают самые разнообразные персонажи: милосердный кочевник, излечивший автора от ран, нанесенных ему пугачевцами, а затем продавший его за четыре выделанные телячьи шкуры; самовластный бухарский правитель, подвергнувший его мучительной казни, дабы обратить в истинную веру, а после — пожаловавший офицерским чином и красным кафтаном; влюбленная персианка; армянские купцы, путешествующие между Астраханью и Калькуттой; немец-священник, живший некогда в Ораниенбауме, а ныне оканчивающий дни свои в североиндийском княжестве Ауд; просвещенный английский судья, выказывающий свою благосклонность лишь после того, как получил в подарок чернокожего мальчишку-раба. И на последней странице рукописи появляется екатерининский вельможа А. А. Безбородко, обрядивший автора в азиатское платье и демонстрирующий его самой государыне императрице. К этому надо еще добавить вставные новеллы о заговорах и коварных убийствах при бухарском дворе, а также о воинских доблестях русских солдат, оказавшихся там, по несчастью, в плену. Бесхитростный рассказ простого человека — и целая эпоха встает перед глазами. Восемнадцатый век, Европа и Азия — от Калькутты до Лондона и Санкт-Петербурга.

    В одной из рецензий на издание «Девятилетнего странствования» оно названо «первой географией Узбекистана», в которой лаконично, но с острой наблюдательностью затрагивается почти полностью все разделы географического описания страны. Не менее существенными представляются и содержащиеся здесь исторические и этнографические сведения. Обращение к этому ценному источнику позволяет дополнить и уточнить характеристику политической ситуации в Средней Азии, отдельных сторон экономики (например, развитие шелководства), внешних особенностей быта (формы женской одежды).

    Все биографические сведения об авторе — с его слов и по документам — содержатся в изданном тексте, характер человека легко угадывается по запискам. Сын стряпчего духовной консистории, Филипп Ефремов, конечно, еще дома был обучен грамоте. Мальчишкой тринадцати лет попал он в солдаты, а к девятнадцати годам дослужился до сержантского чина. Попав к бухарцам в рабство, и здесь отличился — за храбрость произведен в офицеры, командовал сотней всадников. После возвращения в Россию служил и переводчиком, и судебным заседателем, и директором таможни в разных городах. К величайшей его гордости, был пожалован грамотой на дворянское достоинство. [135]

    В молодости Филипп Ефремов, несомненно, отличался физической силой и выносливостью. Будучи ранен и связан мятежниками, не только сам освободился от пут, но еще и помог товарищам; прошел зимою казахские степи там, где другие пленники умирали от голода и холода, вынес пытки и болезни, преодолел хребты Тянь-Шаня, Куэнь-Луня и Каракорума. Храбрый солдат, он предстает со страниц записок как человек прямой и честный, не склонный к россказням или повторению чужих выдумок. Долгие годы он помнит каждого, кто сделал ему добро, будь то казах, первый его хозяин, армяне Айваз и Симион, какой-то кашмирец, а на тех, кто мучил и преследовал его, как будто и зла не держит. К чужим нравам и обычаям он относится скорее с любопытством, чем с осуждением, а внешним особенностям быта подражает без особого труда — два месяца шел с мусульманами как паломник в Мекку, и те не заподозрили обмана. Но даже суровые пытки не принудили его отказаться от веры отцов, военной карьере и спокойной жизни на чужбине он предпочел жесточайшие опасности — лишь бы вернуться на Родину.

    Каждый из русских дипломатов, посещавших Хивинское или Бухарское ханство, старался выкупить из рабства соотечественников. Записки путешественников того времени полны сообщениями о страданиях пленников. Павел Яковлев, бывший в Бухаре в начале XIX в. с миссией А. Ф. Негри, сообщает трогательные детали о жизни тех русских, судьба которых сложилась еще относительно благоприятно. Например, некий Андрей Родиков, капрал, захваченный под Оренбургом, командовал Бухарской артиллерией в чине топчи-баши. Он как «бухарский гражданин получал жалованье, каждую пятницу являлся к хану на поклон и завел молочную лавочку» [67, с. 366]. Но, рассказывает П. Яковлев, "почти каждую неделю сбираются к нему несколько земляков молиться, разговаривать о милом, отдаленном отечестве; в Светлое же Воскресение все русские, живущие в Бухаре, идут к Родикову; запираются в его тесную каморку и слушают заутреню, которую отправляют Родиков и Василий Егоров, пленный дьячок из Оренбурга" [67, с. 367, 368].

    Завершая свой рассказ, автор отмечает, что «нет ни одного из русских пленников, который бы не покушался бежать из Бухарии... но большая часть жестоко наказана за побег. Киргизцы, сколько для собственной безопасности, боясь доноса на похитителей, столько и в надежде получить хорошую плату, не пропускают наших беглецов к русской границе» [67, с. 369].

    Путь в Россию через казахские степи был крайне опасен. Ф. Ефремов, очевидно, не раз обдумывал возможность бегства через Кызыл-Кумы. Он записал маршрут, которым купеческие караваны шли из Бухары в Астрахань. Вероятно, и с туркменами, прибывшими в Бухару с п-ова Мангышлак, он познакомился с той же целью — разузнать дорогу в Россию через Хиву и Каспийское море. Расхождения в сроках пребывания в пути между упомянутым маршрутом и тем, что сообщили ему туркмены, очевидно, объясняются тем, что сведения получены из разных источников — в одном случае речь идет о караване верблюдов, а в другом — о конном походе. Расспрашивал он о пути в Бухару и кого-то, пришедшего из Оренбурга. Правда, сведения эти содержатся только в печатных изданиях «Девятилетнего странствия», и можно было бы заподозрить получение их в более позднее время, в тот период, когда автор служил в Азиатском департаменте. Однако упоминание о местах, где кочует хан Нурали, позволяет датировать текст временем ранее 1783 г. и, следовательно, запись маршрута скорее всего сделана тоже в Бухаре.

    Эти вопросы должны были обсуждаться в беседах с теми русскими стариками, которые когда-то служили у хана Абул-Фейза и спаслись [136] бегством от гнева узурпатора Мухаммеда Рахима. Их рассказ об этих драматических событиях, по всей видимости, Ф. Ефремовым был — как и маршруты — своевременно записан. Характерно, что он воспроизводится практически без изменений от издания к изданию. Подробное описание того, как следует выращивать шелковичных червей, тоже представляется законченным сюжетом, своего рода практическим рецептом по шелководству. В Бухаре у Ф. Ефремова явно была тетрадка для памятных записей.

    Внешний вид города, где автор жил годами, наряды и украшения женщин в гареме, который он охранял несколько месяцев, военное снаряжение и размер жалованья он, конечно, всегда мог вспомнить и спустя много лет. Но перечень названий городов с указанием их укреплений и расстояний между ними явно указывает на то, что автор вел путевой журнал. Записи в нем велись краткие, сухие, но регулярно и по определенной системе: после названия населенного пункта говорится обычно о числе ворот, о том, какая там вода — речная или колодезная, сообщается расстояние до следующего пункта (иногда — и характер дороги), кому подчиняется городи где проходит граница. Это то, чему учили солдата. Записи подобного рода появляются лишь после мервского похода, за два года до бегства — может быть, уже тогда и родилась у него сама мысль бежать не на север, а на юг. Систематическими они становятся сразу же после отъезда в Коканд. Не внутренняя духовная потребность и не пытливый интерес к окружающему миру заставляют Ф. Ефремова вести свой дневник. Цель его сугубо практическая — беглец хочет вернуться на Родину не с пустыми руками.

    О путешествии Ф. Ефремова от Средней Азии до Индии есть некоторые сведения, дополняющие его собственные записки. Мы имеем в виду статью Вильфорда, опубликованную в 1808 г. в VIII томе журнала «Азиатские исследования», издававшемся Азиатским обществом в Калькутте. Автор — лейтенант инженерных войск Фрэнсис Вильфорд, которого упоминает картограф конца XVIII в. Джеймс Реннелл. Путешественник Георг Форстер [69, т. I, с. XIII] также говорит о нем как о знатоке географии. Ф. Вильфорд [82, с. 323, 324] описывает путь из Бухары до Кашмира, который, по его словам, в 1780 г. прошел русский по фамилии Чернышев. И далее: «Его журнал мне любезно предоставил П. Вендль (Р. Wendlе) из Лакнау. Чернышев был взят в плен калмыками на сибирской границе и продан в рабство узбекским татарам. Хозяин вместе с ним отправился торговать в Кашгар, Яркенд и Кашемир. Будучи доволен его поведением, он отпустил слугу на свободу. Вместе с несколькими армянами Чернышев прибыл в Лакнау, где ему помог сэр Эйр Кот, великодушно доставивший возможность вернуться на родину. П. Вендль отзывался о нем как о простом и честном человеке. У своего хозяина он достаточно научился по персидски, чтобы объясняться». На это место в статье Ф. Вильфорда уже более ста лет назад обратил внимание наш известный индолог И. П. Минаев *.

    Здесь нам кажется уместным сделать экскурс о хронологии путешествий Ф. Ефремова. Некоторые существующие оценки ее представляются ошибочными: так, например, Н. И. Веселовский (8, с. 233] полагал, что мервский поход относится к 1780 г., а П. Кемп [79, с. VII] датировала пребывание Ф. Ефремова в Тибете зимою 1778/79 или 1779/80 г.

    На заставу Ф. Ефремов отправился в июне 1774 г. Сражение с пугачевцами произошло вскоре (шел сенокос — беглецы прятались под скошенной травой). Два месяца он жил у казахов в ауле, но, видимо, [137] раньше он долгое время скитался, ибо дорога до Бухары занимает не более месяца, а между тем гнали его туда зимою, в самый мороз. Таким образом, у ходжи Гафура пленник мог оказаться в начале 1775 г., а уже весною сторожил вход в гарем аталыка Даниила. Так как посланник мулла Ир-Назар отбыл из России в самом начале 1776 г., в конце того же года он должен был прибыть в Бухару. К этому времени и может относиться эпизод с пыткой, присягой и назначением Ф. Ефремова на должность пензибаши.

    Теперь можно начать отсчет с конца путешествия. В августе 1782 г. состоялось посещение А. А. Безбородко в Санкт-Петербурге. Следовательно, в Англию корабль из Калькутты мог прибыть в начале лета. Морское путешествие мимо Африки заняло в общей сложности пять месяцев. Пребывание в греческом монастыре в Калькутте, следовательно, относится к зиме 1781/82 г. Деревня Муагенч (Ноангандж) находится на том рукаве устья Ганга, который, по навигационной карте конца XVIII в. (см. 178) судоходен лишь часть года (т. е. осенью — в сезон дождей). От Лакнау до Калькутты путешественник ехал без задержки, торопясь с письмом к «мистру Чамберу», а общая сумма переходов [138] составляет около месяца. Путь Дели — Лакнау занимает около двух недель, но еще следует прибавить какое-то время на пребывание в доме Симиона, у голштинского священника, под стражей у коменданта Мидлтона и т. д. Месяц составляют также переходы между Шринагаром (Кашмиром) и Дели, а еще месяц — болезнь в Джамму. Вряд ли были другие длительные задержки в пути, так как богомольцы торопились в Мекку и не желали ждать даже выздоровления больного. По этому расчету пребывание в Кашмире должно относиться к весне 1781 г. Судя по описанию местного климата, сезон был прохладный. Заболевание риштой от бухарской воды свидетельствует о том, что с момента бегства из Бухары прошло лишь несколько месяцев.

    Пребывание в Лехе (в Тибете) продолжалось около месяца. П. Кемп (79, с. VII] резонно предполагает, что путешественник выжидал, когда откроется дорога через перевал Зоджи в Кашмир. Речь, следовательно, должна идти о зиме 1780/81 г. Судя по описанию растительного мира Восточного Туркестана, путешественник был здесь осенью. Он месяц жил в Яркенде, месяц ушел на поездку в Аксу и обратно, месяц добирался до Тибета и еще месяц до Кашгара. В его интересах было как можно быстрее выбраться за пределы Бухарского ханства — в роли гонца он и не имел возможности останавливаться. Прожить какое-то время пришлось лишь в Кашгаре — по торговым делам. Судя по этим расчетам, бегство Ф. Ефремова произошло в середине 1780 г., очевидно, после летней кампании под Хивой (походы обычно устраивались летом, чтобы нанести ущерб посевам). Эта дата подтверждается и указом Екатерины II о дворянстве: «Продан в Бухарии, откуда, в 1780 году высвободясь, прошел многие страны в Азии...» Если же учесть, что мервский поход был за два года до бегства, следовательно, он относится к 1778 г., года через полтора после назначения Ф. Ефремова пензибашой.

    Вернемся вновь к сообщению Ф. Вильфорда. Совпадают имя, которым назвался Ф. Ефремов в Лакнау («родственник генерала Чернышева»), и дата путешествия. Почти полностью совпадают маршруты, время в пути — только дорога из Ходжента в Коканд по журналу, цитируемому у Ф. Вильфорда, занимает два дня, а Ф. Ефремов говорит об одном дне. Однако надо учитывать, что сам город Коканд «гонец» предпочел объехать стороною. Изложение у Ф. Вильфорда чуть подробнее — упоминается, например, местечко «Гхераба», или «Чалсатун», накануне прибытия в Ош и местечко «Гиррел» после выхода на равнину, за день до Кашгара с его «глинобитной крепостью». Вероятно, Ф. Ефремов из осторожности не совсем точно поведал священнику о своих злоключениях, превратив побег в отпуск на волю. Приход же в Лакнау с армянскими купцами вполне согласуется с тем. что шел он из Дели от армянина Симиона. Вендль и был, конечно, тем самым «голштинским священником». Дж. Реннелл использует карту Северо-Западной Индии, которая составлена была неким «Реrе Wendell». Речь идет об иезуите Ф. Кс. Венделе (1726—1803), о котором поныне напоминает закладной камень католического храма в Агре [74. с.70]. Преподобный Франц Ксавье Вендель и выпросил журнал у несчастного русского беглеца, едва не взятого насильно в британскую колониальную армию.

    Сейчас уже невозможно проверить, принимал ли в этом деле участие знаменитый британский военачальник и политик Эйр Кот (о чем со слов патера Венделя говорит Ф. Вильфорд), но видно, что в Индии проявили живейшую заинтересованность в путешествии «российского унтер-офицера». Дело в том, что Бухара и Хива — те районы Азии, которые с XVII в., со времен путешествия Антони Дженкинсона, почти полностью были закрыты для европейцев. Карты конца XVIII в. очень [139] ярко иллюстрируют состояние географических знаний: район севернее Кашмира — Китайский Туркестан и Средняя Азия — представлял собою практически белое пятно. Путь, которым прошел Ф. Ефремов, не только чрезвычайно труден — для западного человека он был запрещен китайскими властями. Не случайно поэтому известный путешественник Георг Форстер, в 80-е годы частично повторив маршрут Ф. Ефремовa по Индии — от Калькутты до Кашмира, далее вынужден был свернуть к Кабулу (а затем через Персию добрался до Каспийского моря и из Астрахани приехал в Санкт-Петербург). Территория Кашгара и Бухары и для него оставалась неведомой. Рукопись Ф. Ефремова, переданная им Ф. Венделю, хранилась в Азиатском обществе в Калькутте. Судя по

    цитате, приведенной у Ф. Вильфорда, это был типичный путевой журнал, то, что в старину называлось «дорожник». Другую копию журнала автор захватил с собою и привез в Санкт-Петербург.

    У русского консула в Лондоне, у вице-канцлера А. А. Безбородко в Санкт-Петербурге, да и у самой императрицы Ф. Ефремова расспрашивали о виденных им странах и пережитых приключениях. Видимо, кто-то проявлял научную любознательность, а кто-то простое любопытство, приходилось и просто отчитываться о годах, проведенных унтер-офицером на чужбине,— восстановлен на службе он был в звании прапорщика почти через год.

    Бухарский пленник явно пользовался успехом, а его возвращение пришлось как нельзя кстати. В екатерининскую эпоху в России уделялось серьезное внимание изучению географии Азии и быта восточных народов. Экспедиции направлялись главным образом в труднодоступные районы самой Российской империи — в Сибирь и на Камчатку, на Северный Кавказ, в монгольские и киргиз-кайсацкие степи. О странах, расположенных в центре Азии, к югу от границ империи, составлялось представление лишь по случайным сведениям. Разнородные и отрывочные данные поступали с перерывами в десятилетия: то отчет о Бухаре посла Флорио Беневени в начале века, то сообщение самарского купца Данилы Рукавкина в середине века.

    Значительно больше стало появляться сочинений о государствах зарубежной Азии в последние годы правления Екатерины II, затем при Павле I и Александре I — но это уже было позже первого издания записок Филиппа Ефремова. Назовем лишь несколько примечательных путешествий, имен и судеб. В 1793—1794 гг. в Хиве побывал майор Бланкеннагель, приглашенный для излечения больных глаз ханского родича. Он составил отчет о том, что видел и слышал. Вернулся в Россию Герасим Степанович Лебедев, основавший в 90-е годы в Калькутте первый бенгальский театр. Он, как и Ф. Ефремов, но уже при Александре I, служил переводчиком в Азиатском департаменте. Г. С. Лебедев опубликовал книгу о верованиях и обычаях брахманов Восточной Индии.

    Со слов армянских купцов Григория и Данилы Атанасовых делались записи о пройденных ими в 1790—1791 гг. маршрутах от Средней Азии до Индии через Восточный Туркестан. Грузинский дворянин Рафаил Данибегашвили рассказал в небольшой книжице о своих странствиях по Индии начиная с 1795 г. Купец Исмаил Бекмухамедов описал (на татарском языке) свои многолетние путешествия по Хиве и Бухаре, Ирану и Индии, Аравии, Палестине, Турции. Другой татарин, Губайдулла Амиров, подобно Ф. Ефремову, был захвачен казахами во время Пугачевского бунта, а затем через Бухару попал в Мера, Герат, Кандагар и проехал всю Северную Индию. Вернувшись наконец в Россию, он служил переводчиком в Оренбурге и оставил записки о «тракте чрез Бухарию до Калькутты». [140]

    Есть сообщения и о русских пленниках, добравшихся до родины через несколько десятилетий пребывания в рабстве. С одним из них Ф. Ефремов мог быть даже знаком. Некий Ларион Кашлев, солдатский сын из Железинской крепости, был продан в рабство в Бухару в 1775 г., а вернуться ему удалось лишь через полвека, в 1821 г. Многих, кто побывал на Востоке, расспрашивали о том, что он смог повидать, во далеко не всегда таким образом удавалось получить хоть сколько-нибудь ценные сведения.

    Информации о среднеазиатских ханствах явно не хватало. Отчеты полувековой давности устарели, расспросы восточных торговцев были малорезультативны. И. Бекмухамедов, специально отправленный из Оренбурга с караваном А. Хаялина для налаживания постоянной торговли с Индией, вернулся лишь через 35 лет. Майора Бланкеннагеля в Хиве содержали почти как пленника, взаперти. Он был переполнен эмоциями, но мало что мог рассказать о стране. С большой предупредительностью принимали в России бухарского посланника муллу Ир-Мазара, всячески стараясь через него наладить контакты. Воспользовавшись его визитом, в 1781 г. из Оренбурга в Бухару отправили переводчика Мендияра Бекчурина. Оренбургский губернатор Иван Рейнсдорп дал ему обстоятельный наказ разузнать поподробнее о "политическом и физическом тамошнем состоянии", «содержать всей тамошней бытности повседневный журнал или же инако хотя и краткую записку и замечания». Но М. Бекчурин принят был плохо, вскоре отправлен обратно и почти не видел даже сам столичный город.

    И вот удача — именно в это время в Санкт-Петербург и приехал Филипп Ефремов, сотник-юзбаши бухарской армии, по собственной инициативе ведший тот самый журнал или "хотя бы краткую записку". Его рукопись довольно точно отражала те требования, которые должны были ставиться перед путешествующими по малоизвестным странам. Отправляя Джорджа Богля в Тибет, Уоррен Хастингс давал ему инструкцию записывать в путевом дневнике, каковы там дороги, климат, еда, и нравы жителей. Будто следуя такой же инструкции, строит свое повествование и наш соотечественник.

    Ф. Ефремов начинает традицию географических и этнографических описаний, достойно продолженную уже в следующем веке трудами Е. Мейендорфа и Н. Ханыхова о Бухаре, Н, Муравьева и Г. Данилевского о Хиве и многими другими. Но и спустя десятилетия после его путешествия У. Муркрофт [76, т. I, с. ХШ—XIV] отмечал, что Средняя Азия хуже известна в Европе, нежели Центральная Африка. Так как для европейцев дорога в Бухару из Индии через Китайский Туркестан была закрыта, по его поручению ее разведал в 1812—1813 гг. местный уроженец Мир Иззет Улла. Но к тому времени уже забылось, что «российский унтер-офицер» описал этот путь тридцатью годами ранее.

    Первая редакция «Девятилетнего странствия» датируется 1784 г. (очевидно, она составлена после возвращения автора из Оренбурга). В это время он служил в Азиатском департаменте. По всей видимости, Ф. Ефремов не пользовался никакими пособиями и даже географическими картами тех мест, которые посетил. В транскрипции названий не чувствуется ни малейшего влияния существовавших западных образцов. Характерно и ложное прочтение собственной записи: г. Илебаш вместо Илебат — беглого взгляда на любую карту Индии было бы достаточно для исправления названия города Илахабада. В основе этого варианта рукописи лежали путевой журнал-дорожник и, очевидно, те воспоминания, которыми он уже не раз делился со слушателями после возвращения. [141]

    Тетрадь хранится ныне в рукописном отделе Пушкинского дома (ф. 265, оп. 2, № 1020). Текст написан аккуратным почерком того времени. Пунктуация весьма произвольна, но орфография правильна. Названия и термины, как правило, подчеркнуты теми же чернилами, а на полях названия повторены и выделены основные смысловые куски. Публикуя текст по рукописи, мы внесли в него значительную часть этих помет (выделены в начале абзацев). Предшествующая публикация в журнале «Русская старина» имеет ряд погрешностей, таких, как неверное деление на фразы, ошибочные прочтения слов, особенно имен собственных, пропуски текста.

    В 1786 г. появилось первое издание. На титульном листе значилось: «Российского унтер-офицера Ефремова, ныне Коллежского Асессора, девятилетнее странствование и приключение в Бухарии, Хиве, Персии и Индии и возвращение оттуда чрез Англию в Россию. Писанное им самим. В Санкт-Петербурге, печатано с дозволения Указного у Гека» (видимо, в результате опечатки в оригинале: «десятилетнее»). Текст явно готовился на основе упомянутой рукописи, и нередко встречаются дословные с нею совпадения. В то же время объем сочинения был расширен и внесены существенные изменения. Добавлено вступление, содержащее восхваление Российской державы, а также мудрости и человеколюбия правящей императрицы — напыщенный книжный стиль его резко контрастирует с последующим изложением. Текст разбит на две основные части: в первой речь идет о судьбе автора, а во второй содержится описание посещенных им стран. Во второй части введена и более дробная рубрикация, впрочем не вполне согласующаяся с самим повествованием, так как содержание в основном осталось прежним. Мелкие добавления, очевидно, принадлежали автору — не существовало таких письменных источников, из которых можно было бы почерпнуть дополнительный материал об этих странах. Завершается основной текст двумя приложениями: маршрутами Бухара — Астрахань и Оренбург —Бухара, а также списком из 625 «бухарских слов» (в связи с этим были сокращены лексические материалы, имевшиеся в тексте рукописи). Словарик составлен Ф. Ефремовым так, что слова группируются по значению (например: телега, колесо, ось, оглобля и т. д.), он включает и несколько случайных фраз, напоминая примитивный разговорник.

    Появился в печатном издании и довольно обширный новый раздел — о Тибете. Он написан необычным для автора стилем, употребляются иные слова (например, вместо «воздух» — «климат» и т. д.). Проявляется интерес к тем сюжетам, которые не занимают сочинителя в других частях его труда: отражены, например, верования и мифы тибетцев. Кроме того, здесь содержатся прямые ссылки на обширный труд француза Ж. де Гиня и на безымянных путешественников, посещавших различные районы Тибета. Э. М. Мурзаев замечает, что "автор основательно познакомился с литературой" и "это делает ему честь" [15, с. 73]. Раздел о Тибете действительно написан на основе литературы, но он вовсе не принадлежит Ф. Ефремову. Это буквальный перевод с немецкого статьи И. Ф. Гакмана [72]. Иоганн Фридрих Гакман (1756—1812), адъюнкт Академии наук по разряду истории, опубликовал ее в 1783 г. в журнале «Нойе Нордише Байтреге», издававшемся П. С. Палласом. В своем очень добросовестно выполненном обзоре И. Ф. Гакман пользовался главным образом тремя источниками: обширным трудом на латинском языке А. Георги «Альфабетум тибетанум» [70], статьей П. С. Палласа [77] и письмом Стюарта к сэру Джону Принглю, опубликованным в трудах Лондонского королевского общества в 1778 г. В свою очередь, А. Георги использовал рукописи католических миссионеров XVIII в.— главным образом капуцина Кассиано Белигатти [142] и иезуита Ипполито Дезидери. П. С. Паллас расспрашивал о Тибете буддистов-паломников во время путешествия в Селенгинск, в особенности хамбо-ламу, в молодости ездившего в Лхасу. Стюарт основывался на донесении Джорджа Богля, по поручению Уоррена Хастингса, ездившего в Тибет в 1774 г., чтобы уладить военный конфликт между англичанами и бутанцами. Надо сказать, что в России внимательно следили за новейшими публикациями и последняя статья была уже в 1779 г. издана по-русски в «Академических известиях»: «Новейшее и достоверное описание Тибетского государства, доселе европейцам столь мало известного, но столь часто ими упоминаемого, о Далай-ламе, его законах и его поклонении и пр.» [37].

    Статья И. Ф. Гакмана воспроизводилась по русскому переводу, опубликованному в «Месяцеслове историческом и географическом на 1783 год», с. 52—121. При публикации в книге Ф. Ефремова она была сокращена за счет всего, что могло указывать на заимствование — обзор путешествий по Тибету, ссылки на источники, сведения по хронологии тибетской истории и т. п. Однако соединение описания Тибета с тем, что в рукописи самого Ф. Ефремова относилось к Ладаку, произошло не вполне гладко, да и в заглавии Тибет не нашел никакого отражения. В 1786 г. автора не было в Санкт-Петербурге, он служил сначала в Кавказском наместничестве, а с ноября — в Астрахани. Книга вышла, по указанию Ф. Ефремова во II издании, «без ведома и согласия автора».

    В том же году книжная новинка была отмечена в журнале Федора Туманского «Зеркало света»: «Имея немного произведений собственно российских, каждая новинка не может не быть на примете, особливо же известие о земле и народах, которые мало знаемы россиянами и всеми европейцами» [19, с. 368]. Не был ли Ф. Туманский, переводчик книги П. С. Палласа, человек, активно занимавшийся популяризацией географических знаний, связан и с самой публикацией книги?

    Второе издание появилось в 1794 г. Видимо, Ф. Ефремов, находившийся тогда в отставке, испытывал значительные финансовые трудности — у него была семья, не менее двух детей, тех самых, которые в 1811 г. числились на военной службе. Издательские расходы принял на себя литератор Петр Богданович. На титуле значилось: «Странствование надворного советника Ефремова... Новое, исправленное и умноженное издание. В Санкт-Петербурге 1794 года. Печатано на иждивении П. Б. и продается на Невской перспективе у Аничкова мосту в доме Графа Д. А. Зубова». Хотя издание и названо «исправленным и умноженным», в содержание существенных изменений внесено не было, дело ограничилось чисто стилистической правкой (возможно, проведенной тем же П. Богдановичем). Пожалуй, единственное исправление заключается в том, что вместо утверждения, будто «ключницу» автор взял с собою при бегстве от бухарского аталыка, теперь дается разъяснение, почему он не мог это осуществить.

    Второе издание делает текст книги как бы авторизованным. Сохранилась и глава о Тибете — хотя П. Богданович, переводивший для «Академических известий» упомянутое выше письмо Стюарта, не мог не знать ее подлинного автора. В библиотеке МГУ хранится экземпляр издания 1794 г. с надписью «Подарок автора» и с мелкой правкой опечаток в словарике. Сама возможность появления второго издания всего через восемь лет после первого означала, что книга вызвала интерес читающей публики.

    Книжка Филиппа Ефремова рассматривалась как сочинение по географии и этнографии малоизвестных стран Востока. Однако читала ее и не очень образованная публика. Последнюю привлекал рассказ о страданиях и превратностях судьбы, преодоленных как удачей, так и [143] силой духа «российского унтер-офицера», в конце концов вернувшегося домой и милостиво принятого государыней императрицей. В этом смысле «Девятилетнее странствование» можно поставить рядом с «Нещастными приключениями Василья Баранщикова...». Но по богатству содержания «Девятилетнее странствование» несравненно выше «Нещастных приключений...». Надо отдать должное Ф. Ефремову — он не стремился поразить читателя чудесами, нигде не сгущал краски, строго заботился о достоверности повествования. Манера изложения его, как правило, предельно лаконична — и нередко приходится даже досадовать, что автор столь деловит и сух. Ему кажется важным сообщить все этапы своего продвижения по службе (с точными датами по документам), а о переживаниях даже в самые драматические моменты жизни— ни слова. Сообщаются лишь факты, например пленение пугачевцами, а далее — «чувствования всяк может представить, кто вообразит себе...». Новый поворот в судьбе — и вот уже киргиз-кайсаки гонят связанных пленников по зимней пустыне. Есть что вспомнить через много лет! И Ф. Ефремов вспоминает... о том, как кочевники готовят сыр. И последние эпизоды — переход через огромные горы в самом сердце Азии. Двое русских товарищей автора гибнут на перевалах, не выдержав тягот пути. Ф. Ефремов рассказывает, что похоронил их тайком, ночью, по-христиански, а что это были за люди — опять ни слова. В довольно подробном описании пройденных стран почти всегда говорится о том, какие где почвы и фрукты, есть ли строевое дерево и из чего готовят крепкие напитки. Но ни одного упоминания цветов, ни одной картины, которую можно было бы счесть пейзажем. Путешественник не забудет сказать, сколько ворот в виденном им захудалом местечке, но он ухитряется проехать через Агру, даже не заметив Тадж Махала. Его сочинение лишено всякой лирики, оно напоминает деловой отчет, яркость сообщений которого обеспечивается прежде всего необычностью судьбы автора — благодаря ей оно приобретает и своеобразные литературные достоинства.

    После многих перемен в служебной карьере Ф. Ефремов в сентябре 1810 г. как пенсионер поселяется с семьей в Казани. Здесь он знакомится с молодым магистром исторических наук Петром Сергеевичем Кондыревым (1789— после 1823), тогда помощником библиотекаря, читавшим в университете лекции по всеобщей истории, географии и статистике. Последний принял на себя подготовку третьего издания книги. Описание путешествия он частично заменил пересказом в третьем лице, добавив — очевидно, по желанию самого героя — изложение дальнейших событий в его жизни. Вторую же часть — описание стран Востока — П. С. Кондырев значительно расширил, превратив в своего рода общее пособие по географии. Стиль, отличавшийся прежде грубоватой выразительностью, стал тяжеловесно-ученым.

    В предисловии П. Кондырев утверждал, что все дополнения восходят к устным рассказам автора. В большинстве случаев действительно речь идет о таких фактах, которые должны были быть известны Ф. Ефремову и тесно связаны с его повествованием. Трудно предположить, что П. Кондырев проделал основательную работу по внесению поправок буквально в каждый абзац текста на основе зарубежной литературы. В то же время отнюдь не все дополнения сделаны со слов Ф. Ефремова. П. Кондырев использовал и письменные источники, он упоминает карту («г. Пинкертона») и разные варианты географических названий, пытается устранить небольшие противоречия в предшествующих изданиях (и сам вносит порою еще большую путаницу). Скорее всего основным источником помимо рассказов Ф. Ефремова были не научные публикации, русские или зарубежные — таковые и найти было бы почти [144] невозможно, — а рукописи, хранившиеся в библиотеке Казанского университета.

    Глухой намек на это содержится в предисловии, где упомянуто сочинение о Бухарии, написанное в царствование Павла I "двумя довольно образованными" русскими, находившимися там около полугода. Речь идет о Тимофее Степановиче Бурнашеве и Алексее Севастьяновиче Безносикове, которые совершили путешествие в Бухару в 1794—1795 гг., а оформили свой отчет, очевидно, уже в царствование Павла I. Записка Т. Бурнашева была опубликована лишь в 1818 г. в «Сибирском вестнике» [42], и сопоставление ее с кондыревским изданием показывает полное совпадение ряда абзацев в географическом описании страны. Правда, здесь приходится сделать оговорку: рукопись Т. Бурнашева при публикации была также «исправлена и из других источников пополнена» Григорием Спасским — таковы были издательская практика и отношение к литературной собственности!

    П. Кондырев был явно осведомлен о подлинном источнике раздела о Тибете, так как он в начале и в конце его сделал примечание, что печатает данную часть без изменений. Прибег он и к весьма неуклюжей увертке, заявив, будто бы Ф. Ефремов написал о Тибете в 1782 г.— в этом случае публикация И. Ф. Гакмана оказалась бы переводом с русского. Однако последний делает сноски на использованную им литературу — и, между прочим, на издания 1783 г.

    В ефремовский словарик П. Кондырев ввел алфавитный порядок, добавил переводы на татарский язык (впрочем, и эта работа выполнена довольно небрежно). Видимо, книга готовилась в большой спешке: знакомство с Ф. Ефремовым состоялось после сентября 1810 г., а первым января 1811 г. помечено уже предисловие к изданию.

    Прослеженная нами история текста показывает, что никак нельзя согласиться с мнением Д. М. Лебедева, будто «переиздание сокращенной рукописи, публиковавшейся в "Русской старине", не представило бы интереса» [26, с. 361 . Напротив, именно рукопись Пушкинского дома и представляет собою свободный от добавлений отчет Ф. Ефремова о путешествии. Мы сочли возможным перепечатать и третье издание, учитывая, что некоторые любопытные детали были внесены в него со слов автора. Кроме того, казанское издание, по-видимому, сохранило сведения из других рукописей, и в целом оно характерно для уровня знаний в России о странах Востока в начале XIX в.

    В середине века «странствование» Ф. Ефремова было почти полностью забыто. Некоторый интерес оно вызвало лишь в период русских завоеваний в Средней Азии. Тогда в «Еженедельнике Новое время» появился рассказ о нем, озаглавленный «Русский путешествователь поневоле в Азии» [47]. Судя по архивным материалам, И. П. Минаев предполагал подготовить новое, комментированное издание текста. В 1893 г. М. И. Семевский в «Русской старине» опубликовал рукописный вариант, но, к сожалению, это издание не привлекло внимания и впоследствии почти не использовалось исследователями. В 1950 г. в Географгизе вышла перепечатка «Девятилетнего странствования» по тексту 1786 г. с некоторыми сокращениями и комментарием Э. М. Мурзаева — преимущественно по части географии. Почти без изменений издание было повторено в 1952 г. Текстологическая работа при его подготовке не проводилась, некоторые ошибки вкрались и в комментарий. Откликом на публикацию явилась статья И. С. Рабиновича, посвященная «тибетскому разделу» книги, но автор не заметил, что имеет дело с переводным сочинением, и не обращался к его оригиналу. В сборнике «Русско-индийские отношения в XVIII веке» воспроизведена [145] значительная часть памятника по изданию 1794 г. Казанское издание легло в основу английского перевода, выполненного П. М. Кемп [79].

    В справочной литературе о Ф. Ефремове повторяются обычно те сведения, которые были сообщены П. С. Кондыревым. Год смерти путешественника не установлен. Статья в недавнем (1988 г.) справочнике «Словарь русских писателей XVIII века» содержит ряд ошибочных утверждений: в ней, в частности, текст рукописи, опубликованный в «Русской старине», отождествляется с изданием 1786 г., отрицаются заимствования из литературы в первом и втором изданиях и т. д.

    Не раз давались высокие оценки запискам Ф. Ефремова как источнику. П. С. Савельев когда-то в «Военно-энциклопедическом словаре» отмечал, что книга содержит «много известий, полезных для географа». И. В. Мушкетов писал, что из всех путешествий по Туркестану в XVIII в. наибольшее значение имело странствие Филиппа Ефремова (35, с. 84). На многих примерах можно показать достоверность тех сведений, которые он сообщал как очевидец. Как справедливо заметил автор статьи в «Еженедельнике Новое время», его наблюдательность сделала бы честь и современному европейскому военному агенту.

    Следует подчеркнуть такую редкую особенность записок, как точная передача местных названий. Достаточно сравнить ефремовский текст с русскими или европейскими картами Азии конца XVIII — начала XIX в., чтобы убедиться в бесспорных его достоинствах. Ф. Ефремов тонко реагировал на фонетические особенности даже тех языков, которые были ему совершенно незнакомы. Он воспроизводит названия в точном соответствии с местным произношением: Патыала и Биянады — хинди, Бенголь и Калката — бенгальский, пенджабские имена по-пенджабски (ср. и английские слова — например, «мистр»). Поэтому мы полагаем, что и словарик его может быть любопытен — он показывает, как звучала разговорная речь в Бухаре в конце XVIII столетия. Те фрагменты кондыревского издания, где содержатся узбекские и таджикские слова в сильно искаженном виде, скорее всего являются интерполяциями. Да и по содержанию они подозрительны — вряд ли путешественник спустя тридцать лет вдруг вспомнил функции должностных лиц в Бухаре и обстановку того придворного приема, на котором, видимо, и не бывал. Искажения названий появляются также в тех дорожниках, которые записаны с чужих слов.

    Ф. Ефремов нередко обобщает отдельные житейские происшествия, которым был очевидцем. Так, видимо, следует расценивать его сведения о бухарских «любителях», проникающих к чужим женам, переодевшись в женское платье. Это — какая-то история времен службы автора гаремным стражем. В Кашгаре он мог быть свидетелем того, как любовник угощал вином обманутого мужа. Эпизод, когда индийцы отказываются есть свою пищу после прихода постороннего человека, произошел едва ли не с самим автором в Калькутте.

    Описания страны, особенно хорошо известной автору «Бухарии», исключительно многосторонни: здесь есть сведения о почве и климате, внешнем виде жителей и языках, сельском хозяйстве и торговле, о жилых домах и общественных зданиях, об одежде, транспорте, нравах и религии, о политическом строе и отношениях с соседними государствами. С особенным знанием дела говорится об армии, ее численности, вооружении, организации и тактике. Рассказ о технике шелководства является едва ли не самым подробным в старой русской литературе. В конце XVIII в. предпринимались различные меры по развитию хлопководства и разведению экзотических овощей и фруктов в южных областях России. Вполне возможно, что автор придавал своим сообщениям о хозяйстве Бухары практическое значение — и не только для развития торговых [146] связей. Наконец, исторические предания о временах Абул-Фейза и Мухаммеда Рахима являются редчайшими образцами фольклора, бытовавшего среди русского населения Средней Азии.

    Но едва ли не главное, чем способна привлечь читателя эта небольшая книжица,— красочный образ стран Востока, когда они едва вступили в соприкосновение с Западом, и не менее яркий облик русского человека, на исходе XVIII столетия совершившего столь необыкновенное, хотя и невольное путешествие.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу


    Текст воспроизведен по изданию: Путешествия по Востоку в эпоху Екатерины II. М. Восточная Литература. 1995

    © текст -Вигасин А. А. 1995
    © сетевая версия -Тhietmar. 2003

    ©
    OCR - Опаловский В. 2003
    ©
    дизайн -Войтехович А. 2001 
    © Восточная Литература. 1995


     

  • ИСТОРИЯ АБУЛФЕЙЗ ХАНА А.Тали

     

    АБДУРРАХМАН-И ТАЛИ

    ИСТОРИЯ АБУЛФЕЙЗ-ХАНА

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Настоящий перевод «Истории Абулфейз-хана» сделан нами, по-видимому, с уникальной таджикской рукописи Собрания Академии наук Узбекской ССР 1 за инв. № 11. Он является естественным продолжением уже переведенных нами трудов среднеазиатских историков Мухаммед Юсуфа мунши «Муким-ханская история» и Мир Мухаммеда Амин-и Бухари «Убайдулла-наме». Первый труд содержит обозрение истории Средней Азии за XVII в. с ретроспективным взглядом на события со времени Чингиз-хана, второй является его продолжением, дающим подробную историю политических событий в тогдашнем Бухарском ханстве со времени смерти Субхан Кули-хана (в 1114/1702 г.) в течение всего царствования его преемника и сына Убайдулла-хана (1114/1702— 1123/1711).

    Настоящее сочинение, излагая дальнейшее развитие политической истории Бухарского ханства, дает картину первых четырнадцати лет правления преемника и брата Убайдулла-хана, Абулфейза (1123/1711— 1169—1747), и в то же время является весьма важным дополнением к труду «Ханский подарок» («Тухфа-йи хани») Мир Вафа-йи Керминеги, посвященному концу династии Аштарханидов и первым Мангытам.

    Автор «Истории Абулфейз-хана» — некий бухарский астролог Аб-дуррахман Даулат, по литературному псевдониму Толе' (Тали', т. е. «Восходящее светило», или, в переносном смысле, «Счастливая звезда», «Счастье»), как он сам говорит в своем труде, не принадлежал к штату придворных астрологов (л. 70—71 рукописи). Но, по-видимому, он был близок к Абдулле кушбеги, сановнику Абулфейз-хана, [6] поскольку он всюду наделяет его похвальными эпитетами, превознося его добродетели и достоинства. Во всяком случае, как это можно видеть из содержания настоящего труда, автор его был очень хорошо знаком с правительственными кругами своего государства. Он хорошо знал всех действующих «а политической арене лиц своего времени, ему известны происхождение и национальность каждого из них и все их, порою очень сложные, взаимоотношения, интриги, борьба за власть и за влияние.

    Из его труда мы узнаем причины и подробности образования за этот период независимого от Бухары Самаркандского ханства во главе с Раджаб-ханом и происхождение последнего, о чем столь сжато, но крайне выразительно доносил Петру I из Бухары в 1723 г. его посол Флорио Беневени 2. Мы только у нашего автора находим детали тех смут, волнений и мятежей, охвативших огромные пространства богатейшей части Мавераннахра, Зеравшанскую долину и Шахрисябзский оазис и причинявших неисчислимые бедствия мирному земледельческому населению. Если автор «Муким-ханской истории» дал картину сначала упрочения династии Аштарханидов, а затем ее постепенного упадка и признаков разложения их государства, если составитель истории Убайдулла-хана изобразил крайнее своеволие узбекских змиров, главарей узбекских племен с их юртами (областями с коренным земледельческим и отчасти с кочевым населением, отданным в лены кочевникам), то Толе' живо рисует тот наступивший хаос и предельный развал узбекского государства, которыми отличалось правление Абул-фейз-хана с первых же дней появления его на бухарском престоле.

    Несмотря на крайне цветистый и порою заумный стиль своего труда, при наличии крайнего раболепия перед ханом и разными «высокими персонами» из его окружения, Абдуррахман Толе' дает потрясающую, крайне омерзительную картину междоусобной борьбы узбекских племен Мианкаля и Шахрисябза, возглавлявшихся властолюбивыми эмирами-феодалами, с одной стороны, а с другой — борьбу этих же эмиров-вассалов с бухарской придворной кликой Абулфейза. И этот великий развал государства последнего Аштарханида, вызванный полной анархией в среде правящей клики — своевольных, алчных и растленных узбекских эмиров, со всею яркостью подчеркивает, в каком [7] страшном упадке должны были находиться в ханстве производительные силы, до какого предела нищеты и разорения дошло население.

    Все это, как известно, закончилось отделением от Бухары Ферганской долины с образованием самостоятельного Кокандского ханства, установлением в Бухаре диктатуры Хаким-бий аталыка, эмира племени мангыт, который сделал свою карьеру при поддержке и покровительстве Надир-шаха, занявшего Бухару в 1740 г. В дальнейшем этим самым был расчищен путь к установлению самовластия сына Хаким-бия, Мухаммеда Рахима — основоположника последней бухарской династии Мангытов. Но эти события со всеми их подробностями составляют уже содержание четвертого исторического труда — вышеупомянутого «Ханского подарка» Мир Вафа-йи Керминеги.

    Переходя к внешнему описанию рукописи «Истории Абулфейз-хана», мы должны отметить, что первое мимолетное упоминание о ней было сделано нами в «Каталоге рукописей исторического отдела Бухарской Центральной Библиотеки» (Ташкент, 1925, стр. 9, № 23 с поправкой на последней странице). В эту библиотеку она поступила, по-видимому, после Великой Октябрьской социалистической революции из собрания Мир Мухаммед Сиддика, сына эмира Музаффара, большого любителя книги. На это указывают несколько глосс на полях рукописи, сделанные, по словам тогдашнего научного сотрудника Государственной публичной библиотеки УзССР покойного И. Адилова, рукою упомянутого принца. На внешней крышке старинного кожаного переплета наклеено вырезанное из бумаги сердце, на котором написано (тоже рукою Мухаммед Сиддика) следующее:

    ***

    ***

    («История мученической кончины Убайдулла-хана — да озарится его могила! — и нападение кенегесов и других после вступления на престол Абулфейз-хана, сочинение Маулави Абдуррахман Даулата — да озарится его могила!»).

    Рукопись, к сожалению, страдает многими дефектами: отсутствуют начальные листы (по-видимому, не больше двух-трех), где, возможно, [8] было приведено название настоящего труда и полное имя его автора. По отсутствии же этих данных название «История Абулфейз-хана» дается нами условно, а имя автора определено из данных текста. В конце рукописи не хватает последних листов, и заключительный (161) лист обрывается на начале фразы. К тому же вся рукопись перебита при переплете; так, между л. 13 и 14 текст утрачен, неизвестно в каком количестве листов; после л. 42 должны следовать л. 94—124, за л. 124 должны идти л. 43—93 и после л. 93 — л. 125— 161 — все в соответствии с кустодами и самой последовательностью изложения событий.

    Рукопись переписана довольно четким бухарским насталиком, по-видимому, в XVIII столетии и, весьма возможно, современна автору. В ней всего 161 лист размером 11,5 х 18,5 см по 11 строк текста на каждом листе, но встречается и несколько большее число строчек, потому что она переписана неравномерно и как будто даже разными лицами. Ошибок, описок и пропусков диакритических точек в ней немалое количество, так как переписчик (быть может, не один) был человеком недостаточно грамотным. Порою понимание написанного им представляло значительные трудности, а некоторые места так и остались непрочитанными (что оговорено в примечаниях).

    Самый стиль изложения отличается от подобных местных памятников. В то время как их авторы от начала до конца выдерживают один и тот же стиль крайнего велеречия и необычайной витиеватости, Абдуррахман Тали' в этом отношении неравномерен: у него весьма сложный и крайне витиеватый стиль иногда сменяется лаконичными фразами почти протокольного характера. И эта невыдержанность стиля невольно заставляет предполагать, не есть ли это предварительная, черновая редакция его труда, в законченном виде не увидевшего света?

    Встречающиеся на полях рукописи заметки, как уже упоминалось, принадлежат бывшему владельцу ее, Мир Мухаммед Сиддику.

    Что касается перевода на русский язык данного труда, то мы старались по мере возможности сохранить особенности стиля автора с его порою весьма вычурными выражениями, замысловатыми метафорами и с тем напыщенным и трескучим панегиризмом, который составляет неотъемлемую принадлежность подобного рода исторических восточных трудов. Меня побуждало к сохранению в русском переводе стиля автора еще и то обстоятельство, что, быть может, кто-нибудь из литераторов-невостоковедов предпримет небезынтересную попытку ознакомиться [9] со стилистикой среднеазиатских прозаиков (историков в особенности), хотя бы и по переводам. В этом случае такой исследователь найдет достаточный материал для оценки литературного стиля эпохи и той лексики, которой автор пользуется для описания того или иного события, украшая свое описание разными сравнениями, метафорами, гиперболами и т. п. особенностями красноречия и велеречия. Вместе с тем, от вдумчивого исследователя такой литературы не ускользнет и то, как был узок умственный горизонт автора такого труда, вся витиеватость стиля которого по существу ограничивалась повторением образов и сравнений, взятых из несложных явлений природы и из знакомства с самыми известными на Востоке произведениями, вроде «Шах-наме» Фердоуси и др.

    Покойный академик В. В. Бартольд даже находил, что автор «Истории Абулфейз-хана» позаимствовал целые фразы из «Истории Абдулла-хана» Хафиза Таныша. Описание исторических событий, которые можно было бы изложить на двух-трех страницах, в силу любви автора к велеречию, занимает у него десятки страниц.

    Перегруженность текста словесными «выкрутасами», по-видимому, не всегда нравилась и не всем была доступна для понимания даже на родине авторов. Любопытное доказательство этого мы видим в сокращенной редакции «Ханского подарка» Мухаммед Вафа-йи Керминеги. Поскольку этот труд полон необычайных длиннот именно в силу крайней витиеватости оборотов, пересыпанных гиперболами, сравнениями и другими «красотами» стиля, при бухарском эмире Абдулахаде (1885—1910) этот труд был изложен более простым языком и, следовательно, стал более сокращенным 3. Покойный английский востоковед профессор Е. Броун иронически заметил по поводу столь же, если не более, витиеватого труда персидского историка Вассафа (XIII— XIV вв.), что его главное достоинство состоит в его неудобопонимаемости.

    Ввиду всего этого, там, где по ходу русской речи для большей ясности требовалось ввести дополнительные слова, они заключались в квадратные скобки.

    Для пояснения разных метафор и заумных выражений, а равно для лучшего уяснения текста нами сделаны соответствующие пояснительные примечания филологического, географического и исторического [10] характера, тем более, что автор-бухарец нередко пользовался такими выражениями и идиомами, которые являются специфически бухарскими и ни в одном словаре не встречаются.

    За некоторые ценные пояснения в этой области я считаю долгом выразить свою благодарность памяти покойного научного сотрудника Государственной публичной библиотеки УзССР, а потом — Института по изучению восточных рукописей АН УзССР И. Адамова.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу


    Л. Семенов


    1 Собрание восточных рукописей АН УзССР, т. 1, Ташкент, 1952, стр.76, № 194. О значении этого труда в серии источников по истории Средней Азии см. Мухаммед Юсуф мунши, Муким-ханская история, пер. проф. А. А. Семенова, Ташкент, 1956, стр. 22.

    2 См. шифрованную реляцию Ф. Беневени из Бухары от 4 марта 1723 г в приложении к труду А. Н. Попова «Сношения России с Хивою и Бухарою при Петре Великом», Записки ИРГО, кн. IX, СПб., 1853, стр. 383—384.

    3 Собрание восточных рукописей АН УзССР, т. I, Ташкент, 1952, стр.77—78, № 197.

    Текст воспроизведен по изданию: Абдуррахман-и Тали'. История Абулфейз-хана. Ташкент. Изд. АН УзССР. 1959

    © текст -Семенов А. А. 1959
    © сетевая версия-Тhietmar. 2003
    ©
    OCR- Alex. 2003
    ©
    дизайн -Войтехович А. 2001 
    © Изд. АН УзССР. 1959


     

  • КОБУС-НОМА

     

    КАБУС-НАМЕ



    *-более подробно см. словарь терминов.


    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Слава владыке миров и достохвалъное будущее праведным, и да не будет неправосудия иначе, как для притеснителей, и благословение и мир [да почиют] на лучшем из созданных им — Мухаммаде и роде его и сподвижниках его, благороднейших, всех вместе.

    А затем так говорит составитель этой книги, эмир Унсуралмаали Кай-Кавкус ибн Искандар ибн Кабус ибн Вушмгир ибн Зияр, клиент повелителя правоверных, сыну своему Гиланшаху. Знай, о сын, что состарился я и старость и немощь овладели мной. Вижу я, что указ об отставке от жизни начертан волосами моими на лице моем и начертание это не сможет стереть никакое ухищрение. Потому, о сын, так как увидел я имя свое в перечне отошедших [от жизни], счел я за благо, прежде чем дойдет до меня указ об отставке, сложить книгу в осуждение времени и об умении добиться большей доли от доброй славы, дабы досталась она тебе в удел. [Сделал я это] по причине отцовской любви, дабы прежде чем растопчет тебя рука времени, ты сам взглянул разумным оком на слова мои и получил прибыток и добился доброй славы в обоих мирах. Пусть только не отвращается твое сердце от повиновения [советам] этой книги! Тогда мною будет сделано то, что обязательно для любящих отцов. Если же ты не будешь искать доброго удела из речей моих, то есть и другие люди, которые пользуются случаем послушать [добрые речи] и повиноваться им.

    И хотя время сложилось так, что ни один сын не повинуется советам отца своего и разгорелось в душе у юношей пламя, заставляющее их по небрежению и самообольщению считать свое знание более высоким, чем знание стариков, хотя мые это было известно, но любовь и нежность отеческие не позволили мне промолчать. Потому все, что я сообразно природе своей получил, о всяком разделе я собрал несколько слов и написал в этой книге сколько возможно уместнее и короче. Если ты будешь повиноваться, то этого и достаточно, если же нет, то, что требовалось от отца, я выполнил, ведь говорят же: дело говорящего сказать да и только, а если слушатель не принимает, незачем обижаться.

    Знай, о сын, что природа у людей такова: суетятся они, дабы то, что досталось им в мире, оставить тому, кто им дороже всех. Теперь удел мой от этого мира — эти речи, а дороже всего для меня — ты. Собрался я в отъезд и послал тебе то, что досталось мне в удел, дабы не был ты самовлюбленным, недостойных дел остерегался и так жил, как это подобает чистому роду твоему.

    И знай, о сын, что род и племя твое — велики и славны. С обеих сторон ты благородного происхождения и сродни царям-миродержцам. Дед твой — Шамсалмаали Кабус ибн Вушмгир, внук [Аргиша сына Фархад-ванда, а Аргиш сын Фархадванда был] царем Гиляна в дни Кай-Хосро-ва, и Абулмуайяд Балхи о делах его поминает в своем «Шахнаме». Царство Гилянское осталось дедам твоим на память о нем. Бабка же твоя, [14] мать моя, дочь Марзбан ибн Рустам ибн Шервина, который был составителем «Марзбаннаме», а тринадцатый предок ее — Кайс ибн Каубад, брат царя Нуширвана Справедливого, а мать твоя — дочь царя — воина за веру султана Махмуда сына Насираддина, а бабка твоя — дочь Фирузана, царя дейлемитов.

    Итак, о сын, будь разумным и знай цену своему роду и не относи себя к ничтожным. Хотя я вижу в тебе признаки добра и удачливости, но все же нужно повторять эти речи, и знай, о сын, что близок тот день, когда мне придется уйти, а скоро и ты пойдешь следом за мной; и сегодня, пока ты в этом бренном мире, нужно, чтобы ты занялся делом и получил воспитание, которое пригодилось бы и для мира вечного. Ведь этот мир, как поле — что посеешь, то и пожнешь. Из того доброго и злого, что пожнешь, никто ничего не съест на поле, ибо то, что пожато, остается в вечном мире. А добрые люди в этом мире имеют помыслы львов, злые же действуют как собаки. Собака, где дичь поймает, там и съест, а лев, когда добудет дичину, ест ее в другом месте. Место охоты — этот бренный мир, а дичь твоя — добрые дела. Поэтому не нужно тебе охотиться здесь, дабы было тебе легко в вечном мире, когда будешь проедать [добытое]. Путь в тот мир для рабов — покорность богу, преслав-ному и великому. Тот, кто ищет пути божьего и покорности господу всевышнему, — словно огонь: если ты даже разожжешь его перевернутым вниз, он все же стремится взвиться вверх. Тот же, кто отклоняется от божьего пути, — словно вода: как ни поднимай ее вверх, она все стремится спуститься вниз.

    Потому-то, дорогой мой, считай обязательным для себя познать путь к господу, преславному и всевышнему, да возвеличится слава его, да распространятся на всех дары его и да возрастет сан его, и вступить на истинный путь, да возвысится и прославится господь наш, старательно и с полным сознанием, подобно тому, как мужественные борцы за истину и благодарные путники на этом пути шли, голову делая ногами, более того, отрекаясь от головы и утрачивая себя самих, поправ и бренный и вечный миры и махнув на них рукой и ища и стремясь в мире тайн и единства найти только единого и единственного. В этом странствии сгорали и тонули они и добровольно и страстно жертвовали жизнью. Сколь велико счастье того раба, которому достанется эта удача, и будет он возвеличен и прославлен халатом и славной почестью этой степени и стоянки.

    О вечный, о тот, кому поклоняемся мы, пожалуй милостиво всем верующим мужам и женам, всем мусульманам и мусульманкам вспомоществование [для нахождения] прямого пути. А если мятежный бедняга от небрежения и невежества упустит из рук повода воли и невольно пройдет несколько шагов по бездорожью, повинуясь шайтану и страстям повелевающей творить зло души и сойдет с пути шариата и тариката Му-хаммадова, да благословит аллах его, и дом его, и всех сподвижников его, праведных и чистых, по милости и благости бесподобной своей подай тому несчастному слабому рабу избавление от заблуждения и бездорожья и капканов отвергнутого и проклятого шайтана. На благо [да будет это], о щедрейший из щедрых и милосерднейший из милосердных.

    А затем, знай [о сын, что эту книгу] назиданий и это славное благодатное сочинение я составил в сорока четырех главах. Надеюсь я, что будет она благодатной и принесет счастье сочинителю, и читателю, и переписчику, и слушателю, если захочет аллах, и преславен он, он единый всемогущ.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу


    (пер. Е. Э. Бертельса)
    Текст воспроизведен по изданию: Энциклопедия персидско- таджикской прозы. Душанбе. Ифрон. 1983 г.

    © текст -Бертельс Е. Э. 1953
    © OCR- Заблоцкий А. 2003
    © сетевая версия-Тhietmar. 2003


     

  • КНИГА О РАЗНООБРАЗИИ МИРА М.Поло

     

    МАРКО ПОЛО

    КНИГА О РАЗНООБРАЗИИ МИРА

    ПРОЛОГ

    ГЛАВА I

    Здесь начинается предисловие к книге, именуемой «О разнообразии мира»

    Государи и императоры, короли, герцоги и маркизы, графы, рыцари и граждане и все, кому желательно узнать о разных народах, о разнообразии стран света, возьмите эту книгу и заставьте почитать ее себе; вы найдете тут необычайные всякие диковины и разные рассказы о Великой Армении, о Персии, о татарах, об Индии и о многих других странах; все это наша книга расскажет ясно по порядку, точно так, как Марко Поло, умный и благородный гражданин Венеции, говорил о том, что видел своими глазами, и о том, чего сам не видел, но слышал от людей нелживых и верных. А чтобы книга наша была правдива, истинна, без всякой лжи, о виденном станет говориться в ней как о виденном, а слышанное расскажется как слышанное; всякий, кто эту книгу прочтет или выслушает, поверит ей, потому что все тут правда.

    И скажу вам еще: с тех пор, как Господь Бог собственными руками сотворил праотца Адама, и доныне не было такого христианина, или язычника, или татарина, или индийца, или иного какого человека из других народов, кто разузнавал бы и знал о частях мира и о великих диковинах так же точно, как Марко разузнавал и знает. И сказал он себе поэтому: нехорошо, если все те великие диковины, что он сам видел или о которых слышал правду, не будут записаны для того, чтобы и другие люди, не видевшие и не слышавшие этого, могли научиться из такой книги. Скажу вам еще: двадцать шесть лет собирал он сведения в разных частях света, и в 1298 г. от Р. X., сидя в темнице в Генуе, заставил он заключенного вместе с ним Русти-кана Пизанского записать все это.

    ГЛАВА II

    Как Николай и Матвей отправились из Константинополя странствовать по свету

    В то время, когда Балдуин 1 был императором в Константинополе, то есть в 1250 г., два брата — Николай Поло, отец Марко, и Матвей Поло — находились тоже там; пришли они туда с товарами из Венеции; были они из хорошего роду, умны и сметливы. Посоветовались они между собой, да и решили идти в Великое море за наживой да за прибылью. Накупили всяких драгоценностей да поплыли из Константинополя в Солдадию 2. [193]

    ГЛАВА III

    Как Николай и Матвей отправились из Солдадии

    Пришли они в Солдадию и решили идти далее. И что же? Вышли из города и пустились в путь; по дороге с ними ничего не случилось; так-то они и прибыли к Барка-хану 3, что татарами владел и жил в Болгаре да в Сарае 4. С большим почетом принял Барка Николая с Матвеем; обрадовался он их приходу; а братья все драгоценности, что принесли с собой, отдали ему; а тот взял их с охотою; очень они ему нравились. Приказал Барка вдвое заплатить за драгоценности; давал он им и другие большие и богатые подарки.

    Целый год прожили братья в земле Барка-хана, и началась тут война между ним и Алау 5, владетелем восточных татар. С большими силами вышли они друг на друга и стали воевать; а народ с той и с другой стороны много бедствовал. Победил, наконец, Алау. А по дорогам, в то время как они воевали да сражались, ходить вовсе нельзя было, всех в плен забирали. Бывало это на той стороне, откуда братья пришли, вперед же можно было идти. Стали братья совещаться: в Константинополь с товарами нам возвращаться нельзя, так пойдем вперед, по восточной дороге, оттуда можем и назад поворотить. Собрались, да и вышли из Болгара. Пошли они к городу, что был на границе земли западного царя и назывался Укака 6. Выйдя отсюда, переправились через реку Тигри 7 и семнадцать дней шли пустынею. Не было тут ни городов, ни крепостей, одни татары со своими шатрами да стадами.

    ГЛАВА IV

    Как братья прошли через пустыню и прибыли в Бухару

    Перейдя через пустыню, пришли они в Бухару. Город большой, величавый. Бухарою зовется и вся страна. Царствовал там Барак 8. Во всей Персии Бухара самый лучший город. Пришли братья туда, а оттуда ни вперед идти, ни назад вернуться нельзя было, и прожили они там поэтому три года. И когда они там жили, пришло посольство от Алау, восточного царя, к Кублаю 9, великому царю всех татар. Подивился немало посланник, увидев Николая и Матвея; в той стране никогда не доводилось ему встречать латинян.

    «Господа, — сказал он братьям, — будет вам и прибыль большая, и почет великий, коль вы меня послушаетесь».

    Отвечали ему на это братья, что охотно послушаются в том, что смогут сделать.

    «Господа, — говорил им посланник, — великий царь всех татар [194] никогда не видел латинян, а видеть он очень желает. Коль вы со мной пойдете, уверяю вас, с радостью и с почетом примет вас великий царь и будет щедр и милостив. Со мною же пройдете беспрепятственно и безопасно».

    ГЛАВА V

    Как братья повстречали посланника к великому хану

    В ответ на посольские речи говорили братья, что пойдут с ним охотно. Пошли они вместе. Целый год шли на север и на северо-восток и только тогда пришли. Много разных диковин видели они там; но теперь о них не будет рассказываться. Марко, сын Николая, видел все это также и дальше в книге ясно опишет.

    ГЛАВА VI

    Как два брата пришли к великому хану

    Пришли Николай и Матвей к великому хану, и принял он их с почетом, с весельями да с пирами; был он очень доволен их приходом. Обо многом он их расспрашивал: прежде всего расспрашивал он об императорах, о том, как они управляют своими владениями, творят суд в своих странах, как они ходят на войну, и так далее о всех делах; спрашивал он потом и о королях, князьях и других баронах.

    ГЛАВА VII

    Как великий хан спрашивает братьев о делах христиан

    Спрашивал он их еще об апостоле, о всех делах Римской Церкви и об обычаях латинян. Говорили ему Николай и Матвей обо всем правду, по порядку и умно; люди они были разумные и по-татарски знали.

    ГЛАВА VIII

    Как великий хан отправляет братьев послами к римскому апостолу

    Услышал великий государь Кублай-хан, владетель всех татар в мире, всех стран, царств и областей в этой обширной части света, все, что ему братья толком и по порядку сказывали о латинянах, [195] очень ему все это понравилось, и решил он отрядить посла к апостолу. Стал он просить братьев идти в этом посольстве вместе с одним из его князей. Братья отвечали, что приказ его исполнят, как бы веление своего государя.

    Позвал великий хан Когатала, одного из своих князей, и объявил ему свою волю, чтобы шел он с братьями к апостолу.

    «Государь, — отвечал тот, — на то я твой раб, чтобы исполнять сколько есть моих сил твои приказания».

    Велел потом великий хан изготовить на турецком языке грамоты для отправки к апостолу, передал их братьям и тому князю, да поручил им также и на словах сказать от своего имени апостолу. В посольской грамоте да в словах значилось, знайте, вот что: просил великий хан апостола к нему около ста христиан, умных, в семи искусствах 10 сведущих, в спорах ловких, таких, что смогли бы идолопоклонникам и людям других вер толком доказать, что идолы в их домах, которым они молятся, — дело дьявольское, да рассказали бы язычникам умно и ясно, что христианство лучше их веры.

    Поручил также великий хан братьям привезти масла из лампады, что у Гроба Господня в Иерусалиме 11.

    Так-то, как вы слышали, снарядилось посольство к апостолу, и послал туда великий хан двух братьев.

    ГЛАВА IX

    Как великий хан дал братьям золотую дщицу с приказаниями

    Великий хан, сказав братьям и своему князю все, что нужно было передать на словах апостолу, вручил им золотую дщицу 12; было на ней написано, чтобы во всех странах, куда придут три посла, давалось им все необходимое — и лошади, и провожатые от места к месту. Изготовили все нужное Николай с Матвеем и третий посланец, простились с великим ханом, сели на коней и пустились в путь.

    Проехали они ни мало ни много, и заболел тут татарин, что следовал с ними; дальше ехать не мог он и остался в некоем городе. Увидели Николай и Матвей, что заболел татарин, оставили его, а сами пошли дальше. Скажу вам, всюду, куда они ни приходили, принимали их с почетом и служили им; все, что они ни приказывали, давалось им.

    Что же вам еще сказать? Ехали, ехали они и добрались до Лаяса 13. Ехали они три года, оттого что не всегда можно было вперед идти, то по дурной погоде, то от снегов, то за разливами рек. [196]

    ГЛАВА Х

    Как братья пришли в город Акру

    Из Лаяса отправились они в Акру 14. Пришли они туда в апреле 1269 г. по Р. X. и услышали, что умер апостол. Узнали Николай и Матвей, что умер апостол [Климент IV] 15, и пошли к некоему умному духовному лицу, легату от Римской Церкви во всем Египте. Был то человек с весом, и звали его Теобальдом из Пьяченцы. Рассказали ему братья о поручении, с каким их послал великий хан к апостолу. Выслушал легат рассказ братьев и очень подивился; думалось, что много добра и чести быть от того христианству.

    «Господа, — говорил он братьям, — апостол, как вы знаете, скончался, нужно вам выждать избрания нового; а когда новый папа будет выбран, тогда вы и исполняйте то, что вам приказано».

    Видят братья, что легат говорит правду, и решили, пока новый папа изберется, сходить в Венецию, посмотреть на своих.

    Из Акры пошли они в Негропонт 16, а там сели на судно и плыли до тех пор, пока не вернулись домой. Дома узнал Николай, что жена его умерла и оставила ему двенадцатилетнего сына Марко; и был то тот самый Марко, о котором говорится в этой книге.

    В Венеции Николай и Матвей прожили два года, выжидая избрания апостола.

    ГЛАВА XI

    Как братья вместе с Марко, сыном Николая, отправились из Венеции к великому хану

    Поджидали братья, как вы слышали, а апостол все не избирался; решили они тогда, что медлить нечего, нужно возвращаться к великому хану, и, взяв с собою сына Марко, вышли из Венеции прямо в Акру, а там они нашли опять того самого легата, о котором вы уже знаете. О делах этих говорили они с ним немало; отпросились у него сходить в Иерусалим за маслом из Христовой лампады для великого хана. Сходить туда легат позволил. Сходили братья из Акры в Иерусалим и взяли масла из лампады у Гроба Господня. Пришли назад в Акру, да и стали говорить легату:

    «Господин, много уже и так мы замешкались, а апостол все не избран, хотим мы поэтому вернуться к великому хану».

    По сану своему легат был во всей Римской Церкви большим человеком.

    «Тому, — сказал он братьям, — что вы хотите вернуться к великому хану, я радуюсь». [197]

    Приказал он изготовить письма для отсылки к великому хану и засвидетельствовал там, что Николай и Матвей исполнять его поручение приходили, но не было апостола и дел его они исправить не могли.

    ГЛАВА XII

    Как братья пошли к римскому апостолу

    Получив от легата письма, братья отправились из Акры по дороге к великому хану в Лаяс, и, только что они пришли туда, тот самый легат был избран апостолом и стал называться Григорием Пьяченцским 17. Обрадовались братья, а тут же вскоре пришел в Лаяс от легата, избранного в папы, гонец за Николаем и Матвеем. Приказано им было, если они еще не ушли оттуда, возвращаться. Обрадовались очень братья и сказали, что охотно повинуются приказу. Что же вам еще сказать? Армянский царь снарядил для братьев галеру и с почетом отослал их к легату.

    ГЛАВА XIII

    Как братья пришли в Клеменфу 18, где пребывал великий хан

    18, где пребывал великий хан

    В Акре братья явились к апостолу и били ему челом; а апостол принял их с честью, благословил их, и было то для братьев радостью и праздником.

    Отрядил апостол вместе с Николаем и Матвеем еще двух монахов-проповедников, самых умных во всей области; один звался Николаем Виченцским, а другой — Гильомом Триполийским 19. Даровал им верительные грамоты и письма, да словесные поручения к великому хану.

    Николай с Матвеем да два монаха, получив все это, испросили у апостола благословение и поехали все вместе, и Марко, сын Николая, с ними. Пошли они прямо в Лаяс; и только что пришли туда, как султан вавилонский Бандокдер 20 с великими полчищами напал на Армению; много зла наделал он стране; да и посланцам грозила смерть; увидели это монахи и побоялись идти вперед; решили они дальше не идти, отдали Николаю с Матвеем верительные грамоты, письма, попрощались и пошли назад, к главе ордена. [198]

    ГЛАВА XIV

    Как два брата и Марко странствуют

    Пошли Николай с Матвеем да Марко, сын Николая, далее; ехали они к великому хану и летом, и зимою. Великий хан жил в то время в большом богатом городе Клеменфу.

    О том, что они видели по дороге, здесь не станем говорить, потому что все это расскажем потом, по порядку, в самой этой книге. Три с половиною года, знайте, странствовали они по причине дурных дорог, дождей да больших рек, да потому еще, что зимою не могли они ехать так же, как летом.

    Скажу вам по истинной правде, когда великий хан узнал, что Николай и Матвей возвращаются, выслал он им навстречу за сорок дневок. Служили им хорошо, и был им всякий почет.

    ГЛАВА XV

    Как братья, выехав из Акры, нашли великого хана во дворце

    Что же еще вам сказать? Пришли Николай с Матвеем в тот большой город и отправились в главный дворец, где был великий хан, а с ним большое сборище князей. Стали братья перед ним на колени и как умели поклонились ему; а великий хан поднял их тотчас же принял их с честью, с весельями да пиршествами. Спрашивал их и о здоровье, и о том, как они пожили; отвечали братья, что жили хорошо и радуются тому, что великий хан здоров и весел. Представили они ему потом и полномочия, и те письма, что апостол посылал. Великий хан остался очень доволен. Передали ему братья святое масло; обрадовался великий хан: святое масло ценил он дорого. Увидел великий хан Марко — а тот тогда был молодцом — и спросил: «Это кто?»

    «Государь, — отвечал Николай, — это мой сын, а твой слуга».

    «Добро пожаловать», — сказал великий хан.

    По случаю прихода посланцев, знайте, по истинной правде и без лишних слов, у великого хана и при дворе было великое веселье и много пиров. Угощали братьев, и были они у всех в чести; жили они при дворе, и был им почет много больше против других князей. [199]

    ГЛАВА XVI

    Как великий хан посылает Марко своим послом

    Марко, сын Николая, как-то очень скоро присмотрелся к татарским обычаям и научился их языку и письменам. Скажу вам по истинной правде, научился он их языку, и четырем азбукам 21, и письму в очень короткое время, вскоре по приходе ко двору великого хана. Был он умен и сметлив. За все хорошее в нем да за способность великий хан был к нему милостив.

    Как увидел великий хан, что Марко — человек умный, послал он его гонцом в такую страну, куда шесть месяцев ходу; а молодчик дело сделал хорошо и толково. Видел он и слышал много раз, как к великому хану возвращались гонцы, которых он посылал в разные части света; о деле, зачем ходили, доложить, а новостей о тех странах, куда ходили, не умели сказывать великому хану; а великий хан называл их за то глупцами и незнайками и говаривал, что хотелось бы услышать не только об одном том, зачем гонец посылай, но и Вестей, и о нравах, и об обычаях иноземных. Марко знал все это, а когда отправился в посольство, примечал все обычаи и диковины и сумел поэтому пересказать великому хану обо всем.

    ГЛАВА XVII

    Как Марко вернулся из посольства и докладывает великому хану

    Пришел Марко из посольства, явился к великому хану и доложил ему обо всем, зачем ходил и толково выполнил, а потом стал рассказывать о всех новостях и обо всем, что видел по той дороге; рассказывал с толком, умно. Дивился и великий хан, и все, кто слушал его; молодец, говорили они между собой, востер не по летам; беспременно быть ему и мудрецом, и человеком важным.

    Что вам еще сказать? С того самого посольства стали его звать молодым господином Марко Поло, так и мы станем его называть в нашей книге, потому что поистине был он и умен, и сметлив. Скажу вам по истинной правде, без лишних слов, прожил Марко с великим ханом семнадцать лет 22 и все это время хаживал в посольствах.

    Как увидел великий хан, что Марко отовсюду несет ему вестей, зачем посылается, то делает хорошо, все важные поручения в далекие страны стал он давать Марко; а Марко исполнял поручения отменно хорошо и умел рассказывать много новостей да о многих диковинах. Нравилась великому хану деловитость Марко; полюбил он его, оказывал ему почет, к себе приблизил, и начали тому завидовать [200] другие князья. Вот поэтому-то Марко знал о делах той страны более, нежели кто-либо, и о диковинах разведывал более всякого, и только и думал, как бы что разузнать.

    ГЛАВА XVIII

    Как Николай с Матвеем и Марко просят у великого хана отпуска

    Пожили у великого хана Николай с Матвеем да Марко, как вы слышали, столько-то времени; стали они между собою поговаривать о том, что хочется на родину. Просили они слова у великого хана не раз и с робостью заговаривали об этом. Великий хан любил их сильно, при себе хотел держать и об отъезде и слышать не желал.

    Случилось, что Болгара 23, жена Аргона, восточного владетеля, умерла; завещала она, чтобы наследницей ей и женою Аргона стала кто-либо из ее же роду. Выбрал Аргон трех своих князей, Улятая, Апуска да третьего Кожа, и со многими провожатыми послал их к великому хану за невестой из того же самого роду, как и его жена, что померла. Три князя пришли к великому хану и рассказали, зачем они явились к нему.

    С почетом, с весельями да пирами встретил их великий хан. Послал он потом за девицею Когатра; была она из одного роду с царицею Балгана, семнадцати лет, красавица, приятная; сказал о ней великий хан князьям, что она именно та невеста, которую они ищут; а князья объявили, что невеста им очень нравится.

    Тем временем вернулся Марко из Индии, из-за многих морей, и много нового рассказывал о той стране. Три князя увидели Николая с Матвеем да Марко, латинян — людей умных, и задумали они, чтобы братья шли с ними вместе за море. Пошли князья к великому хану и стали у него просить как милости, чтобы отослал он их домой морем да снарядил бы с ними и трех латинян. Великий хан, как я уже вам говорил, братьев очень любил; с неохотою оказал он ту милость и отпустил с князьями да с невестою трех латинян.

    ГЛАВА XIX

    Здесь описывается, как Николай, Матвей и Марко уехали от великого хана

    Узнал великий хан, что Николай с Матвеем и Марко собираются уезжать, позвал всех трех к себе и дал им две дщицы с повелениями, чтобы по всей его земле им задержек не делалось и всюду им вместе со спутниками давалось бы продовольствие. Дал он им также поручение [201] к апостолу, к французскому да испанскому королям и к другим христианским владетелям 24. Приказал он потом снарядить четырнадцать судов; на каждом судне было по четыре мачты, и зачастую они ходили под двенадцатью парусами. Рассказал бы вам все это в подробности, да долго, и не стану здесь об этом упоминать.

    Когда все было готово, три князя с невестою, Николай с Матвеем да Марко — все простились с великим ханом и отправились на суда и много народу с ними. Великий хан дал им продовольствия на десять лет 25.

    Что же вам еще сказать? Пустились они в море, плыли три месяца и пристали к острову Яве 26, на юге. Много на том острове диковин, о них расскажется вам в этой книге. От того острова дотуда, куда шли, плыли они по Индийскому океану осемнадцать месяцев и много всяких диковин насмотрелись; о них расскажется вам в этой книге. Когда же пришли к месту, то узнали, что Аргон умер и невеста была выдана за Казана, его сына.

    По правде сказать, когда они сели на суда, не считая судовщиков, было их шестьсот человек; перемерло много; всего только осемнадцать человек осталось в живых 27. Узнали они, что владения Аргона захватил Киату 28. Ему передали они и невесту, и все поручения и приказания.

    Николай с Матвеем и Марко, исполнив все дела невесты и все поручения, что великий хан им наказывал, простились и ушли в дорогу. Ахату, знайте, дал трем послам великого хана, Николаю, Матвею и Марко, четыре золотые дщицы с приказами. На двух было по кречету, на одной лев, а одна была простая. Написано было там их письмом, чтобы всюду трех послов почитали и служили им как самому владетелю, давали бы лошадей, продовольствие и провожатых.

    Так и делалось; повсюду в его земле давали им лошадей, продовольствие, выдавалось все, что им нужно было. По правде сказать, иной раз давали им провожатых от места к месту до двухсот человек; и было это нужно. Ахату не был законным владетелем, и народ не боялся, как при законном царе, злодействовать.

    Скажу вам вот еще что, к чести трех послов: Николай, Матвей и Марко поистине были людьми именитыми; великий хан верил им и любил их так, что поручил отвезти царицу Кокачину и дочь царя Манзи 29; отвезти их должны они были к Аргону, царю восточному. Так они и сделали; повезли их, как я вам рассказывал, морем, и вначале со многими людьми и большими расходами.

    Обе царицы, скажу вам, были под охраною трех послов; как родных дочерей оберегали они их и защищали, а царицы, молодью да красивые, всех трех почитали за родных отцов и во всем их слушались. Послы передали цариц их государям. Кокачина, жена Казана, [202] что теперь царствует, и сказать правду, так и сам Казан полюбили послов так, что нет того, чего бы оба не сделали для них как для родных отцов. Когда три посла уходили домой и прощались, так царица на расставании горько плакала.

    Рассказал я вам все, что похвалы достойно, как трем послам поручено было из далеких стран отвезти таких двух невест к их женихам. Оставим это и расскажем о том, что случилось потом.

    Что же вам еще сказать? Простились три посла с Кокату и пустились в дорогу; ехали каждый день, пока не добрались до Трепизонда, оттуда в Константинополь, потом в Негропонт и, наконец, в Венецию, и было это в 1295 г. по Р. X.

    Рассказал вам в прологе все, что вы слышали, теперь начну книгу.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу

    (пер. И. М. Минаева)
    Текст воспроизведен по изданию: Путешествия в восточные страны. М. 1997

    ©текст - Минаев И. М. 1955


     

  • ПУТЕШЕСТВИЕ Ибн Баттута

     

    ИБН БАТТУТА

    ПУТЕШЕСТВИЕ

    ВВЕДЕНИЕ

    Важное значение для исследования истории и исторической географии, истории культуры, искусства и других областей общественной и политической жизни народов, населяющих в настоящее время наши среднеазиатские республики, имеют памятники арабской географичсской литературы. Они представляют собой обширный пласт написанных по-арабски сочинений, через века и страны тесно связанных друг с другом определенными традициями и линиями преемственности (хотя их авторы были представителями разных народов). Для IX в. это труды таких ученых, как ал-Балазури, Ибн Хордадбех, ал-Йа'куби; для Х в. — труды ал-Истахри, Абу Дулафа, ал-Мукаддаси, ал-Мас'уди, ал-Хорезми, ад-Динавари, ат-Табари, Ибн Мискавайха, Ибн Руста, Ибн ал-Факиха, Ибн Хаукала, XI век представлен трудами ал-Бируни, от XII в. сохранились сочинения ал-Идриси, Марвази и ас-Сам'ани, от XII—XIII вв. — Ибн ал-Асира, Йакута ал-Хамави, в XIV в. писали ал-Умари и Ибн Арабшах. Эти и многие другие историки и географы оставили нам наследие, на которое опираются современные ученые в воссоздании картины исторического и культурного развития народов Средней Азии, Кавказа и европейской части СССР.

    «Путешествие Ибн Баттуты» (XIV в.), которому посвящена настоящая работа, занимает особое место среди трудов арабских путешественников.

    «После космографии и энциклопедий XIII—XIV вв., — писал И. Ю. Крачковский, — общая мусульманская литература как бы достигает апогея… жанр путешествий остается количественно богатым до конца, но показательно и здесь, что последний великий путешественник, объехавший все мусульманские страны, относится тоже к XIV веку. Это знаменитый Ибн Баттута, путешествие которого до сих пор читается в арабской школе... тот самый Ибн Баттута, без ссылок на которого не обходится ни одна работа о Золотой Орде или Средней Азии,..» [107, 416—417]. [4]

    На важность сообщений Ибн Баттуты о сравнительно мало изученном периоде истории Средней Азии давно обратили внимание и другие востоковеды 1. Ибн Баттута восполняет своими интересными записками (полное название его книги — «Тухфат ан-нуззар фи гараиб ал-амсар ва аджаиб ал-асфар»), основанными на личных впечатлениях, многое из того, что не зафиксировали местные хронисты того времени. Именно это увеличивает интерес к его повествованию, которое дает нам яркую и реалистическую картину культурной, политической и социальной жизни Средней Азии первой половины XIV в. Многие рассказы Ибн Баттуты о городах и городской жизни Средней Азии в первой половине XIV в. не имеют параллелей в других источниках.

    И. Ю. Крачковский называл Ибн Баттуту «последним универсальным географом-практиком, не книжным компилятором, а путешественником с громадным районом посещенных стран. По подсчетам, им было пройдено более 75 тысяч миль» [107, 417]. В течение своих двадцативосьмилетних странствий он побывал в сотнях городов и селений Северной и Западной Африки, Аравийского полуострова, Индии и Испании, Турции и Ирана, Средней Азии и Восточной Европы и, наконец, Китая. «Путешествие» Ибн Баттуты настолько насыщено интересными рассказами о самых дальних странах, что его современники сочли их неправдоподобными и фантастическими. Даже такой выдающийся ученый, как Ибн Халдун 2, который встречался с Ибн Баттутой, не принял всерьез рассказы и описания «Путешествия», говоря, что «люди обвиняли его во лжи» [48, 143—144]. Скептически отнеслись к сообщениям Ибн Баттуты и в европейской науке. Это помещало в свое время достойным образом оценить и восстановить подлинный текст «Путешествия».

    По мере развития востоковедения, равно как и географических исследований, ученые различных стран все больше убеждались в том, что описания Ибн Баттуты не плод фантазии средневекового мистификатора, а результат непосредственного наблюдения описываемых земель и народов.

    Но интерес к «Путешествию» Ибн Баттуты как к источнику самых разнообразных сведений — географических, исторических и культурных — лишь одна сторона дела. Есть и другая сторона. «Тухфан ан-нуззар...» представляет собой также ценный литературный и психологический [5] памятник эпохи, позволяющий с большей достоверностью, чем разнообразные описания «быта и нравов», осветить особенности мировоззрения человека того времени: круг его интересов, отношение к тем или иным обстоятельствам и фактам и их оценку. Каковы были определяющие черты того жанра, того направления литературной деятельности, к которому относится «Путешествие»? В этом плане записки Ибн Баттуты, изучавшиеся с точки зрения маршрутов путешественника, достоверности его данных, использовавшиеся историками, археологами и нумизматами, еще не подвергались исследованию.

    Однако книга Ибн Баттуты заслуживает самого пристального внимания не только с точки зрения сообщаемых в ней фактов, но и сама по себе. Почти все многочисленные исследователи «Путешествия» единодушно говорят о том, что стиль его значительно отличается от стиля других сочинений, относящихся к жанру «рихла», книг типа «Книг путей и государств» (как сочинения Ибн Хордадбеха, Ибн ал-Факиха, ал-Истахри и др.), а также и от наиболее всеобъемлющего географического свода средневековья «Му'джам ал-булдан», принадлежащего замечательному ученому-энциклопедисту Йакуту. Например, описание путешествия Абу Хамида ал-Гарнати по характеру ближе «Книгам путей и государств», тогда как в «Тухфат ан-нуззар...» явственно чувствуется влияние широко распространенной во время Ибн Баттуты агиографической, или «житийной», литературы, сказавшееся в очень большом числе вставных рассказов о чудесах, совершенных тем или иным местным «святым» или суфийским шейхом.

    Дело не только в том, что Ибн Баттута путешествовал как «мусульманский ученый» (что, несомненно, придавало ему вес и авторитет, особенно в глазах новообращенных мусульманских правителей), но и в общей психологической атмосфере эпохи, получившей непосредственное отражение в литературном творчестве: появление «житий святых», развитие суфийской поэзии на персидском и арабском языках, широкое распространение жанра сира, непосредственно связанного с народной традицией.

    Ибн Баттута, как и Марко Поло, останавливается иногда на событиях, которые кажутся нам мелкими — например, он в деталях описывает оказанный ему прием, полученные подарки. Но не следует относить это за [6] счет «преувеличенного самомнения»: эти моменты были для него важными, событийными — как для придворных важно было, на какое место усадит путешественника эмир или султан. Такими же событийными были и для Ибн Баттуты многочисленные повествования о чудесах, гробницах святых и угодников.

    Время путешествия Ибн Баттуты в Среднюю Азию приходится на один из наиболее тяжелых и сложных периодов в истории ее народов—период монгольских завоеваний. Арабский путешественник посетил эти районы спустя столетие после вторжения монгольских завоевателей, Но тем не менее некогда цветущие города еще не залечили до конца своих ран, не заровняли разрушений, что ярко показано в «Путешествии». Вместе с тем к 30-м годам XIV в. народы Средней Азии все же до некоторой степени оправились после монгольского нашествия, и прежние торговые и культурные центры начали восстанавливаться вновь. Записки Ибн Баттуты принадлежат к числу впечатлений очевидцев о жизни в тех краях в это время; подобных свидетельств сохранилось не так много.

    Средняя Азия была завоевана монгольскими племенами под предводительством Чингиз-хана в первой половине XIII в. Ранее Чингиз-хан захватил Северный Китай, монгольские отряды под предводительством его старшего сына Джучи покорили народы, жившие по берегам верхнего Енисея, а полководец Хубилаи завоевал северное Семиречье. В 1218—1219 гг. монгольские войска, возглавляемые Джебе, захватили владения каракитаев в Семиречье и Восточном Туркестане и подошли к границам государства хорезмшахов, включавшего Хорезм, Мавераннахр, часть территорий нынешнего Ирана и Афганистана.

    В начале 1220 г. под натиском монгольских войск пал Отрар, затем — Бухара и Самарканд. Десятки тысяч жителей и защитников этих городов были истреблены, многие обращены в рабство. Цветущие, богатые города, полуразрушенные в ходе боев, опустели: в Бухаре, например, были истреблены все защитники городской цитадели, укрепления превращены в руины, а город предан огню; в Самарканде осталась в живых едва ли четвертая часть населения.

    После взятия Самарканда хорезмшах Ала ад-Дин Мухаммад бежал из Средней Азии, укрылся на одном из островов в южной части Каспийского моря и больше [7] не предпринимал попыток защиты своих владений от завоевателей.

    В последующие годы монгольские войска захватили все остальные территории государства Хорезмшахов, неся всюду разрушения, уничтожая или угоняя в рабство население. «Они никого не жалели, — пишет очевидец завоеваний Чингиз-хана арабский историк Ибн ал-Асир, — убивали женщин, мужчин, детей... Ни одного города татары не щадили, уходя, разрушали».

    Как отмечал академик Б. Г. Гафуров, «монгольское завоевание принесло народам Средней Азии неисчислимые бедствия. В результате грабежей и пожаров города Мавераннахра превратились в груды развалин, трудовое население их подверглось массовому истреблению. Пришло в запустение и сельское хозяйство» [89, 452].

    В первой трети XIII столетия, при жизни Чингиз-хана, монголами были завоеваны громадные территории, включая большую часть Средней Азии. В 1227 г. Чингиз-хан разделил захваченные территории между своими сыновьями. Земли Средней Азии к востоку от Амударьи достались второму сыну, Чагатаю (или Джагатаю), а западная ее часть. Восточный Иран и Северная Индия отошли во владение четвертому сыну—Тулую; к северу от Аральского и Каспийского морей простирались владения внука Чингиз-хана Бату, отец которого Джучи к тому времени уже умер; титул великого хана и обширные земли в Центральной и Восточной Азии получил Угедей.

    После смерти Чингиз-хана (1227) его преемники продолжали завоевания, расширяя свои владения. Хулагу, сын Тулуя, в 50—60-е годы XIII в. завоевал Иран, Месопотамию и Сирию. В 1258 г. им был взят Багдад, а халиф ал-Мустасим из династии Аббасидов захвачен в плен и убит.

    В первой половине XIV в., когда Ибн Баттута посетил Среднюю Азию, ее территория была разделена между владениями трех монгольских государств. Северо-западная часть, включая Хорезм, входила в состав Золотой Орды (Улус Джучи) со столицей в Новом Сарае (Сарай-Берке); здесь правил Узбек-хан (1312—1340). Юго-запад был частью государства Хулагидов, а восточные районы относились к Чагатайскому улусу. Однако фактически у власти во многих областях стояли полусамостоятельные феодалы, происходившие частью [8] из династий Джучи, Чагатая и Хулагу, частью—из местных знатных родов. Ибн Баттута упоминает нескольких монгольских правителей. В Мавераннахре, Семиречье и Восточном Туркестане это были представители чагатайской династии: Кебек с 1318 по 1326 г.. Элджигидей и Дува-Темюр в 1326 г. и Ала ад-Дин Тармаширин с 1326 по 1334 г. В правление последнего и посетил Ибн Баттута Среднюю Азию. Главой государства Хулагидов был ильхан («повинующийся великому хану») Абу Сайд (1317—1335) [83, 197—205]. {не знаю, с какого это — но с тюркских языков "ильхан" буквально перекладывается как "хан народа", "хан державы" — HF}

    Первым монгольским государем, перенесшим свою ставку на территорию Средней Азии (в Мавераннахр), был Кебек, выстроивший себе дворец близ г. Несефа (ныне Карши). Решение Кебека имело весьма важное значение, поскольку явилось шагом к переходу монгольских правителей с кочевого на оседлый образ жизни. Однако оно еще отнюдь не означало отказа от кочевой жизни вообще: Кебек проводил значительную часть времени (преимущественно летом) вне дворца. Даже его преемник Тармаширин, невзирая на зимнюю стужу, по свидетельству Ибн Баттуты, принимал путешественника в шатре.

    Правление Кебека ознаменовалось проведением важных денежных и административных реформ, способствовавших развитию хозяйства в Чагатайском государстве. Денежная система была приведена в соответствие с теми, которые существовали в государстве Хулагидов и Золотой Орде; был налажен выпуск новых монет — динаров и дирхемов (6 дирхемов равнялись одному серебряному динару весом более 8 г), которые чеканились в основном в Бухаре и Самарканде. При Тармаширине интенсивный чекан серебряной монеты осуществлялся в Отраре.

    Характерной чертой внутриполитической жизни Чагатайского государства этого периода были почти не прекращавшиеся междоусобицы. Местные эмиры выходили из повиновения центральной власти, вели военные действия как между собой, так и с правителями государства. Так, в правление Кебека мятежный царевич Ясавур фактически контролировал южные области страны, совершая набеги на крупные города. Преемник Кебека Тармаширин был убит в ходе восстания местных феодалов.

    В правление Тармаширина произошло важное событие в политической и идеологической жизни государства: [9] ислам был объявлен официальной религией. Его предшественник, хотя и не принял ислам, охотно беседовал с мусульманскими богословами. Тармаширин, по отзывам современников, был уже ревностным мусульманином.

    Большое значение имела административная реформа, в ходе которой территория страны была разделена на мелкие административные единицы — тумены, во главе которых стояли наместники — представители тюрко-монгольской знати. Главы крупных родов заняли теперь посты в государственном аппарате не только в пределах своих владений (уделов), но и во вновь созданных туменах. Род Барласов, например, расселился в долине Кашкадарьи, Джалаиры — в районе Ходжента и т. д. Однако непрекращавшиеся феодальные усобицы усложняли проведение реформ и к концу 50-х годов XIV в. привели к распаду Чагатайского государства на целый ряд самостоятельных княжеств.

    Феодальное землевладение в Средней Азии при монгольских правителях характеризовалось четырьмя видами земельной собственности: государственной (земли дивана), феодальной в форме милк и инджу, вакуфной и крестьянской (милк). Широко практиковалась система феодальных земельных пожалований, при которой, например, воинский начальник «тысячи», получивший надел (наделы были наследственными), делил его между начальниками «десятков».

    Трудовое население Средней Азии находилось в различных формах зависимости от феодальной знати и государства. Незначительная часть крестьян были собственниками земли (милк), огромная же масса являлась арендаторами.

    Монголы интенсивно осуществляли политику закрепощения как крестьян, так и ремесленников. Весьма многочисленна была категория ремесленников, низведенных до положения рабов. Вместе с тем существовали и группы относительно самостоятельных ремесленников и торговцев, плативших налоги в государственную казну. Широкое распространение имело использование в хозяйстве рабов—обращенных в рабство местных жителей.

    В целом положение широких слоев населения Средней Азии, как и других территорий, завоеванных монголами, резко ухудшилось вследствие громадных разрушений, упадка хозяйственной жизни, массового истребления [10] и угона в рабство жителей, непомерных поборов и произвола монгольских властителей. Особо ощутимый удар нанесло разрушение ирригационных сооружений, от которых непосредственно зависел труд земледельцев.

    С середины XIII и особенно в XIV в. городская жизнь Средней Азии постепенно начинает вновь оживать. Местные зодчие и ремесленники воздвигают новые архитектурные сооружения на месте разрушенных монголами, создают произведения прикладного искусства, продолжая домонгольскую художественную традицию. Архитектурные памятники, сохранившиеся от того времени, — в основном мавзолеи, наиболее ранние из которых мавзолей и ханака шейха Сайф ад-Дина Бахарзи, где побывал Ибн Баттута. Сохранилось несколько мавзолеев XIV в. в Самарканде (в комплексе Шах-н Зинда), Бухаре, Куня-Ургенче и других городах. В этот период был возведен и целый ряд дворцов (дворец Кебека в Карши и др.), медресе, мечетей и других сооружений, не дошедших до наших дней или сохранившихся лишь частично.

    В XIII—XIV вв. на территориях, захваченных монголами, жили и трудились замечательные поэты, ученые и мыслители, внесшие бесценный вклад в мировую культуру. Среди них такие блистательные имена, как поэт-суфий Джалал ад-Дин Руми (1207—1273), поэт, мыслитель и путешественник Муслих ад-Дин Саади Ширази (ок. 1210—1292), выдающийся историк средневековья Фазлаллах Рашид ад-Дин (ок. 1247—1318), ученый-энциклопедист Насир ад-Дин Туси (1201—1277), астроном и географ Кутб ад-Дин Ширази (1236—1311) и многие другие.

    Одним из социально-политических последствий политики монгольских завоевателей на захваченных территориях было возникновение движения сарбедаров, участники которого — крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы и другие представители средних слоев города — выступали против господства монгольских правителей и поддерживавших их местных феодалов.

    Среди сарбедаров значительную роль играли последователи шиитского направления ислама, хотя само движение, как отмечал В. В. Бартольд, не было вызвано религиозными мотивами [79, II, ч. 2, 364]. Шииты в государстве Хулагидов в период правления Абу Сайда (1317—1335) находились в «немилости» и составляли потенциальную оппозицию режиму: ильхан вновь вернул [11] страну в лоно суннитского ислама, тогда как при его предшественнике Улджайту (1304—1317) шиизму фактически был предоставлен статус государственной религии [156, I, 110].

    Сарбедары создали в Хорасане самостоятельное государство, просуществовавшее с 1337 по 1381 г.; его посетил и подробно описал Ибн Баттута. Большой популярностью сарбедарство пользовалось и в Мавераннахре. В 1365 г. сарбедары возглавили восстание в Самарканде. В государстве сарбедаров чеканилась собственная монета, была создана армия, отменены некоторые налоги, взимавшиеся монголами.

    Успеху движения сарбедаров в значительной мере способствовала крайняя нестабильность государства Хулагидов, наступившая после смерти Абу Сайда, не оставившего прямого потомства. «После... смерти государя державу уже нельзя было предохранить от распада»,— пишет В.В. Бартольд [79. VII, 481].

    Описание Ибн Баттутой государства сарбедаров уникально (как и многие другие разделы его «Путешествия»), поскольку об этом движении сохранилось крайне мало информации, исходящей от очевидцев.

    Биографические сведения о самом Ибн Баттуте весьма бедны. Несмотря на широкую популярность знаменитого путешественника, в арабских исторических источниках о нем можно найти лишь две краткие заметки: одну в знаменитом «Введении» Ибн Халдуна [48, 143—144], другую — в биографическом словаре Ибн Хаджара ал-Аскалани 3, который в приводимой им биографической справке ссылается на данные своих современников: Ибн ал-Хатиба (ум. 1374) и Ибн Марзука (ум. 1448).

    Пожалуй, наиболее полные сведения об Ибн Баттуте можно почерпнуть из его собственного труда, где изложены основные события его жизни и истории его путешествий.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу


    Комментарии

    Комментарии

    1 См., например, у А. Ю. Якубовского [136, 16].

    2 Ибн Халдун (ум. 1406) — знаменитый арабский ученый XIV в. О нем см.: Бациева С. М. Историко-социологический трактат Ибн Халдуна «Мукаддима». М., 1965.

    3 Ибн Хаджар ал-Аскалани — известный палестинский правовед и историк XV в. (ум. 1448), автор биографического словаря «ад-Ду-рар ал-Камина фи айани-л-миати-с-самина» [47, с. 424].

    Текст воспроизведен по изданию: Ибн Баттута и его путешествия по Средней Азии. М. Наука. 1988

    © текст -Ибрагимов И. 1988


     

  • ИЗВЕСТИЯ О СТРАНАХ ал-Хамадани

     

    ИБН АЛ-ФАКИХ АЛ-ХАМАДАНИ

    ИЗВЕСТИЯ О СТРАНАХ

    АХБАР АЛ-БУЛДАН

    О самом Ибн ал-Факихе нам, можно сказать, ничего не известно. Из знаменитого «Фихриста» Ибн ан-Надима, нашего надежного путеводителя по арабской литературе до Х в., известно только, что он был знатоком преданий и литературы и звали его Ахмад. Сообщается также, что помимо «Ахбар ал-булдан», Ибн ал-Факиху принадлежало еще одно произведение, посвященное поэтам, которое до нас не дошло. 127

    Географический труд Ибн ал-Факиха был составлен около 903 г. и, по преданию, состоял из пяти томов 128. Нам известен сокращенный его вариант, выполненный в 1022 г. Али б. Джа'фаром б. Ахмадом аш-Шайзари и опубликованный де Гуе в 1885 г. в известной серии произведений арабских географов. 129

    Писателем, оказавшим, несомненно, большое влияние на Ибн ал-Факиха, был небезызвестный нам ал-- Джахиз (ум. 869), творивший несколькими десятилетиями ранее автора «Ахбар ал-булдан». Перу ал-Джахиза [29] принадлежат два известных нам географических труда, дно из которых, к сожалению, сохранившееся лишь в цитатах у более поздних авторов, имело название, перекликающееся с названием труда Ибн ал-Факиха — «Китаб ал-амсар ва аджаиб ал-булдан» (Книга о больших городах и диковинках стран). 130 О том, что Ибн ал-Факих был продолжателем и подражателем географических трудов ал-Джахиза, нам говорит известный географ конца Х в. ал-Мукаддаси: «Я видел книгу, которую составил Ибн ал-Факих ал-Хамадани в пяти томах. Он пошел по другому пути (чем Абу Зайд ал-Балхи) и упоминает большие города. Он включил в книгу разные отрасли наук: иногда он отрекается от мира, другой раз привлекает к нему, по временам заставляет плакать, а по временам смеяться и развлекает. «Книга городов» ал-Джахиза невелика, и книга Ибн ал-Факиха на ту же тему, но еще больше наполнена всякой начинкой и рассказами. Оба они оправдываются словами: «Мы включили все это в нашу книгу, чтобы читающий мог развлечься, если ему станет скучно». Случалось, что я смотрел в книгу Ибн ал-Факиха будучи в какой-нибудь стране, и попадал на историю и разветвления, которые он включил (без всякой связи). Этого я не могу одобрить.» 131

    В конце XIX в. в библиотеке мечети имама Али ар-Риза (Рауза-и имам Риза) в Мешхеде была найдена рукопись объемом 212 страниц большого формата. С историей обнаружения и исследования этой рукописи, получившей название Мешхедской, советский читатель уже имел возможность ознакомиться 132, потому ограничимся следующими необходимыми замечаниями.

    Весной 1923 г. А. З. Валиди (впоследствии профессор Стамбульского университета А. З. Тоган) имел возможность просмотреть рукопись и вскоре опубликовал ее описание. 133 Как оказалось, листы 16—1326 Мешхедской рукописи представляли собой ранее неизвестную редакцию книги Ибн ал-Факиха, значительно отличавшуюся от редакции аш-Шайзари, изданной де Гуе. Далее следовали две записки (рисала) известного путешественника Х в. Абу Дулафа Мис'ара б. Мухалхила о его путешествиях по Средней Азии, Китаю и Индии, а также Персии и полный текст сочинения Ибн Фадлана о его путешествии к волжским булгарам в 921—922 г. Произведения Абу Дулафа и Ибн Фадлана были объектом детальных [30] исследований русского востоковеда В. В. Григорьева и советских ученых П. Г. Булгакова, А. П. Ковалевского и А. Б. Халидова 134.

    Сложная судьба оказалась у мешхедской рукописи Ибн ал-Факиха. Она, по-видимому, также является сокращением оригинала, поскольку в ней отсутствуют две пространные главы об Азербайджане и Армении, имеющиеся в издании де Гуе. Вместе с тем, это более полная редакция, в ней содержатся дополнительно 11 глав, отсутствующих в компендиуме аш-Шайзари. На сегодняшний день неосуществленными остались планы подготовки и издания сводного текста Ибн ал-Факиха на основе издания де Гуе и Мешхедской рукописи. Тем не менее, практически все ранее неизвестные главы Мешхедской рукописи усилиями А. С. Жамкочяна и О. В. Цкитишвили были изданы и переведены. 135

    Однако по весьма любопытному стечению обстоятельств сведения Ибн ал-Факиха о тюрках, сохранившиеся в мешхедском списке, несмотря на то, что они как раз и привлекли особое внимание первого исследователя рукописи А. З. Тогана, а впоследствии и ряда других известных востоковедов, у нас в стране и за рубежом, так до сих пор и не уведели света в своем полном виде.

    А. З. Тоган в своей статье о Мешхедской рукописи особое внимание уделил сведениям о тюрках, а позднее посвятил им специальную статью, излагающую основное их содержание, сопроводив изложение собственными соображениями об их достоверности и информативности. 136

    Отрывок, охватывающий рассказ Тамима б. Бахра ал-Мутавви'и, был опубликован с английским переводом и комментариями В. Ф. Минорским. 137 Исследование Минорского показало, что рассказ Тамима б. Бахра является первоисточником для многих арабских авторов, писавших о тюрках, в частности, Ибн Хордадбеха, Кудамы, Йакута, но в наиболее полном виде сохранился в мешхедской редакции Ибн ал-Факиха, так что для тех, кто писал позже него, Ибн ал-Факих, по всей вероятности, сам выступал в качестве источника.

    Советские востоковеды получили возможность вплотную заняться исследованием Мешхедской рукописи после того, как ее фотокопия была прислана в дар III Международному конгрессу иранского искусства в Ленинграде и в 1927 г. поступила на хранение в библиотеку [31] ныне Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР (Инв. 1937, Ф—В 202). Позже по заказу А. Б. Халидова был получен также и микрофильм (м/ф №130 дело 1977).

    Уже в 1939 г. С. Л. Волин опубликовал небольшой фрагмент сведений Мешхедской рукописи о тюрках под заглавием «Рассказ о гуззах и «дождевом камне».138 Тогда же было объявлено, что готовится к изданию весь свод сведений. 139 Трудно сказать, что помешало осуществлению этих планов, во всяком случае, положение не менялось вплоть до 1980 г. когда академик АН Азербайджана З. М. Буниятов посчитал нужным привлечь к решению этой задачи мои скромные силы. Работа над переводом и комментариями была уже завершена, когда мне в руки попала рукопись русского перевода и некоторые, в основном, текстологического характера примечания, выполненные профессором О. В. Цкитишвили. Отрадно было обнаружить, что сделанные независимо друг от друга переводы мало отличались, за исключением некоторых деталей. В создавшейся ситуации я счел возможным опубликовать свой перевод и комментарий, который при наличии филологического анализа, имеет больше историографическую направленность. Очень надеюсь, что уважаемый О. В. Цкитишвили заинтересуется нашей работой и проявит инициативу в ее научной критике.

    Сведения Ибн ал-Факиха о тюрках, несомненно, могут пролить дополнительный свет на некоторые вопросы истории тюркских народов до ислама. Но осуществление этого — задача специалистов-тюркологов, нашей же целью было только помочь им в этом. И потому все наши соображения по поводу тех или иных сообщений, сохранившихся в Мешхедской рукописи, мы поместили в примечаниях. И только для рассказа Тамима б. Бахра, вызывавшего повышенный интерес в востоковедной литературе, сделаем исключение, высказавшись, правда, только в общих чертах. Что касается деталей и развернутой аргументации, то с ними также можно ознакомиться в соответствующих примечаниях к тексту.

    Поскольку нам известно, что Тамим б. Бахр ездил к тугузгузскому хакану, ответ на вопрос, когда состоялось путешествие Тамима и что было конечным пунктом его маршрута может прояснить обсуждаемую уже давно [32] проблему, какой тюркский народ называется в арабских источниках тугузгузами.

    О хакане тугузгузов и его народе Тамим сообщает следующие, помогающие решению поставленных вопросов, сведения.

    1. Хакан был зятем китайского императора.

    2. Китайский император платил ему дань в 500 тыс. кусков шелка.

    3. В столице тугузгузов был золотой шатер.

    4. Тугузгузы были манихеями.

    5. Направо от столицы тугузгузов жили какие-то тюрки, не смешанные с другим народом, а впереди был Китай.

    Первые четыре обстоятельства, особенно, факт наличия золотого шатра указывают на столицу уйгуров на Орхоне. Для В. В. Бартольда и И. Маркварта это было не столь очевидно, видимо, потому, что они не могли ознакомится с Мешхедской рукописью, а анонимное сообщение о золотом шатре, сохранившееся у Ибн Хордадбеха, они не имели достаточных оснований отнести к рассказу Тамима б. Бахра (см. прим. к тексту 59, 62).

    Те исследователи, которые были знакомы с мешхедским списком Ибн ал-Факиха, единодушны в том, что Тамим посетил столицу уйгуров на Орхоне, однако, они расходятся во мнениях относительно датировки путешествия. А. З. Тоган, исходя из сообщений (1) и (3), считает, что Тамим побывал у хакана Моянчура, т. е. путешествие состоялось где-то между 746—759 гг. Однако при этом он не учитывает ряд обстоятельств, в том числе и то упоминаемое выше, что китайский император выплачивал, хакану 500 тыс. кусков шелка, а для середины VIII в. это чересчур много: китайские источники говорят о гораздо более скромных размерах дани (см. прим. к тексту 60, 64, 65).

    В. Ф. Минорский делает упор на первое обстоятельство (зять императора) и считает, что китайской царевной могла быть только Тхай-хо, дочь императора Сяньцзуна, выданная за уйгурского хакана в 821 г. Можно возразить, что, начиная с Моянчура, практически каждый уйгурский хакан имел в женах китайскую царевну, ибо это было своеобразным оформлением отношений между каганатом и империей (см. прим. к тексту 64). Оба [33] исследователя не учитывают последнего обстоятельства (п. 5), которое позволяет отнести путешествие Тамима б. Бахра ко времени не позднее 808 г. (см. прим. к тексту 61). С другой стороны, оно не могло состояться ранее начала IX в., поскольку именно в это время дань, выплачивавшаяся уйгурам, достигает размеров 500 тыс. кусков шелка (см. прим. к тексту 65).

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу

    Текст воспроизведен по изданию: Арабские источники о тюрках в раннее срденевековье. Баку. 1993

    © текст -Асадов Ф. М. 1993
    © сетевая версия-Тhietmar. 2002


     

  • ЗАПИСКИ БУХАРСКОГО ГОСТЯ Ибн Рузбихан

     

    ФАЗЛАЛЛАХ ИБН РУЗБИХАН ИСФАХАНИ

    ЗАПИСКИ БУХАРСКОГО ГОСТЯ

    МИХМАН-НАМЕ-ЙИ БУХАРА

    ОТ РЕДАКТОРА

    К числу старинных уникальных рукописей исторического содержания, хранящихся в Институте востоковедения Академии наук Узбекской ССР, принадлежит автограф труда Фазлаллаха б. Рузбихана, высокообразованного, эрудированного перса, покинувшего по причине религиозного преследования свою родину Иран и переселившегося уже в зрелом возрасте в Среднюю Азию в первые годы XVI столетия.

    Этот труд под названием Михман-наме-йи Бухара, по-русски “Записки бухарского гостя”, значительно отличается от трудов многих других историографов, современников автора, тем, что носит характер мемуаров ученого человека, впервые прибывшего в Среднюю Азию и жадными глазами наблюдавшего жизнь незнакомых ему народов, их обычаи, нормы поведения различных социальных групп и придворный этикет основателя феодальной узбекской династии Шайбанидов, компаньоном и советником которого ему довелось сделаться па несколько лет. Диковинной ему показалась и природа беспредельного простора туркестанских степей с их нестерпимым зноем в летнее время и снежными буранами и трескучими морозами зимой.

    Михман-наме-йи Бухара, — своего рода путевые записки, сделанные Ибн Рузбиханом главным образом во время сопровождения Шайбани-хана в его военных походах. Основаны они почти исключительно на личных впечатлениях автора от виденного и пережитого при частых переездах с места на место. В них мы находим красочные описания и явлений природы, и жестоких военных действий, и тягот походной жизни, а равно краткие заметки о некоторых населенных пунктах Туркестана и сжатые отчеты Ибн Рузбихана о его выступлениях на ученых диспутах, посвященных различным вопросам, поднимаемым Шайбани-ханом. Пестрота записей и отсутствие в них единой системы свидетельствуют о том, что автор на самом деле набрасывал их на кратковременных остановках в пути и после не нашел возможности или, быть может, не посчитал нужным привести их в стройный порядок и тщательно отредактировать. Содержание всех этих заметок выдвигает “Записки бухарского гостя” в разряд ценных памятников письменности восточного средневековья.

    своего рода путевые записки, сделанные Ибн Рузбиханом главным образом во время сопровождения Шайбани-хана в его военных походах. Основаны они почти исключительно на личных впечатлениях автора от виденного и пережитого при частых переездах с места на место. В них мы находим красочные описания и явлений природы, и жестоких военных действий, и тягот походной жизни, а равно краткие заметки о некоторых населенных пунктах Туркестана и сжатые отчеты Ибн Рузбихана о его выступлениях на ученых диспутах, посвященных различным вопросам, поднимаемым Шайбани-ханом. Пестрота записей и отсутствие в них единой системы свидетельствуют о том, что автор на самом деле набрасывал их на кратковременных остановках в пути и после не нашел возможности или, быть может, не посчитал нужным привести их в стройный порядок и тщательно отредактировать. Содержание всех этих заметок выдвигает “Записки бухарского гостя” в разряд ценных памятников письменности восточного средневековья.

    О существовании Михман-наме-йи Бухара востоковеды узнали в первый раз сравнительно очень недавно, всего около четырех десятилетий тому назад, сначала по единственному списку этого произведения, хранящемуся в Стамбуле, а лет через двадцать и по автографу, как теперь окончательно установлено, обнаруженному в УзССР.

    Писали о Михман-наме-йи Бухара и пользовались им для своих трудов советские востоковеды В. В. Бартольд, Миён Бузруг, А. А. Семенов, А. Ю. Якубовский и др. Однако еще до сих пор не все сообщаемые Ибн Рузбиханом сведения [14] получили отражение в науке. В “Записках бухарского гостя” остается еще немало представляющего научный интерес материала, который может быть использован историками, филологами, этнографами и учеными других специальностей. Небольшой круг лиц, осведомленных о содержании “Записок” Ибн Рузбихана, объясняется, конечно, наличием в мире только двух рукописей их, остававшихся до недавнего времени довольно трудно доступными. Лишь в конце 1963 г. в Тегеране Минучихром Сутуде был издан типографским способом текст стамбульского списка, но это издание не лишено ряда существенных недостатков и не отвечает полностью требованиям современной текстологии.

    Еще до появления в свет тегеранского издания автор настоящей публикации кандидат филологических наук Р. П. Джалилова взяла на себя труд подготовить к печати издание ташкентской рукописи Михман-наме-йи Бухара, как замечательного памятника письменности, не подвергая специальному анализу сообщаемых Ибн Рузбиханом исторических сведений, но устранив предварительно последние сомнения в том, что рукопись действительно является автографом.

    Обширность материала, заключающегося в “Записках бухарского гостя”, заставила Р. П. Джалилову несколько сузить рамки перевода их на русский язык и ограничиться передачей на этом языке только тех мест текста, которые имеют прямое отношение к истории народов Средней Азии. Это обстоятельство, однако, нисколько не умаляет достоинств настоящего издания, поскольку в нем публикуется факсимиле всего текста “Записок”, что позволяет специалистам-востоковедам пользоваться ими в полном объеме.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу

    Ташкент, январь 1966 г.

    Текст воспроизведен по изданию: Фазлаллах ибн Рузбихан Исфахани. Михман-наме-йи Бухара (Записки бухарского гостя).  М. Восточная литература. 1976

     


     

  • УКРАШЕНИЕ ИЗВЕСТИЙ Абу Саид Гардези

     

    АБУ СА'ИД ГАРДИЗИ

    УКРАШЕНИЕ ИЗВЕСТИЙ

    ЗАЙН АЛ-АХБАР

    ОТ ОТВЕТСТВЕННОГО РЕДАКТОРА

    Сочинение Гардизи «Зайн ал-ахбар» («Украшение известий») — один из ценнейших исторических памятников раннего средневековья (XI в.), содержащий сведения по истории народов Ближнего и Среднего Востока, а также народов Средней Азии того времени. Многие ученые в в своих исторических исследованиях обращались к этому труду, в результате чего в настоящее время имеется ряд изданий текста этого сочинения, а также извлечений из него в переводе на русский и западно-европейские языки. В данном издании представлен перевод части труда Гардизи, где освещается история арабских наместников Хорасана, а также Тахиридов, Саффаридов, Саманидов и Газневидов, написанной на основе источников и личных наблюдений автора.

    Публикуемый перевод выполнен известным советским востоковедом проф. Альфредом Карловичем Арендсом — автором многих ценных работ в иранистике, в том числе и исследований ранних исторических памятников на новоперсидском языке (фарси-йи дари), заслуживших самую высокую оценку отечественных и зарубежных ориенталистов.

    Перевод «Зайн ал-ахбар» Гардизи А. К. Арендс завершил в 1965 г., однако занявшись подготовкой к изданию обширного труда Абу-л-Фазла Байхаки («История Мас'уда»), он не только не издал «Зайн ал-ахбар», но даже не успел снабдить перевод комментариями и рабочим аппаратом.

    Уже после кончины А. К. Арендса (22 июня 1976 г.) был обнаружен машинописный текст перевода «Зайн ал-ахбар», содержащий 164 страницы и незаконченное рукописное предисловие к нему. Перевод А.К.Арендса сочинения «Зайн ал-ахбар» обладает теми же достоинствами, что и опубликованный им перевод «Истории Мас'уда» Абу-л-Фазла Байхаки, выдержавший два издания. (Издательство восточной литературы М., 1962,1966 гг.). Сотрудниками востоковедения АН РУз было решено опубликовать перевод, дополнив его недостающими исследовательскими частями и рабочим аппаратом. Перевод А. К. Арендса был [4] выполнен по двум существовавшим тогда критическим изданиям этой части сочинения «Зайн ал-ахбар»: Мухаммада Назима (Лондон, 1928 г.) и С. Нафиси (Тегеран, 1954 г.). Полное критическое издание текста сочинения Гардизи, осуществленное известным афганским ученым Абдалхайем Хабиби, появилось позже, в 1968 г., и не было им использовано, поэтому при подготовке перевода «Зайн ал-ахбар» к изданию была осуществлена сплошная сверка перевода с изданием Хабиби.

    Все дополнительные работы выполнены его ученицей, старшим научным сотрудником института, канд. филол. наук Л. М. Епифановой.

    Учитывая незавершенность предисловия А. К. Арендса к переводу, Л. М. Епифанова добавила к нему свое введение, в котором систематизировала все сведения об авторе и его труде. Предисловие же А. К. Арендса сохранено в издании в том виде, в каком оно было им написано, без всяких правок и изменений. Несмотря на свою незаконченность, оно содержит ценные методологические указания опытного ираниста, каким был А. К. Аренде, касающиеся изучения и издания рукописных памятников прошлых веков.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу

    Текст воспроизведен по изданию: Абу Са'ид Гардизи. Зайн ал-Ахбар. Ташкент. Фан. 1991

    © текст -Урунбаев А. 1991


     

  • КНИГА ПУТЕЙ И СТРАН Ибн Хордадбех

     

    ИБН ХОРДАДБЕХ

    КНИГА ПУТЕЙ И СТРАН

    КИТАБ АЛ-МАСАЛИК ВА-Л-МАМАЛИК

    В память отца моего— народного артиста республики
    Велиханова Мамедали, посвятившего всю свою жизнь
    азербайджанской сцене


    Велиханова Мамедали, посвятившего всю свою жизнь
    азербайджанской сцене

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Настоящее издание включает полный перевод текста «Китаб ал-масалик ва-л-мамалик», принадлежащего перу Ибн Хордадбеха, по всей вероятности, первого автора, написавшего книгу подобного типа 1. Правда, Ибн ан-Надим (X в.) в его «Ал-Фихристе» 2, а за ним и Йакут ал-Хамави (XIII в.) в географическом словаре 3 первым автором такого рода труда называют Абу-л-Аббаса Джа'фара ибн Ахмада ал-Марвази, имя которого Хаджи Халифа 4, среди многочисленных авторов книги типа ал-масалик ва-л-мамалик не упоминает вообще. Как известно, ал-Марвази умер ок. 887 г., так и не закончив своего сочинения 5. Труд же Ибн Хордадбеха, датируемый самое позднее 885 г., в это время уже существовал.

    В рассматриваемом нами памятнике раннего средневековья, который относится к категории описательных географических  [4] сочинений 6, дан богатый информативный материал самого разнообразного характера; большое место в нем уделено маршрутному описанию стран — как входящих в состав халифата, так и сопредельных с ним. Книга Ибн Хордадбеха, на которую постоянно ссылались все позднейшие арабские и персидские авторы, прочно вошла в европейскую науку лишь после 1865 г., когда она была издана французским востоковедом Барбье де Мейнаром (1826—1908) 7 на основе единственной тогда и очень посредственной рукописи, хранящейся в оксфордской Бодлеянской библиотеке. В. Р. Розен (1849—1908) в статье, посвященной новооткрытой рукописи Ибн Хордадбеха,-замечает:

    «Несмотря на все старания издателя, текст его (сочинения Ибн Хордадбеха.— Н. В.) представляется в искалеченном и, очевидно, очень сокращенном виде» 8.

    Важным событием в востоковедении явилось издание сочинения Ибн Хордадбеха в 1889 г. голландским арабистом М. Я. де Гуе (1836—1909). В отличие от своего предшественника, де Гуе располагал довольно древней и более исправленной рукописью, найденной в Египте шведским арабистом де Ландбергом. Именно эта рукопись, известная теперь как самая ранняя копия сочинения и датированная примерно трехстами годами позднее, чем авторский экземпляр, и была положена в основу издания голландского ученого 9. Кроме того, у де Гуе был отрывок, найденный им самим в оксфордской библиотеке. На основе сопоставления имеющегося у него материала он переиздал и вновь перевел на французский язык книгу Ибн Хордадбеха 10.

    В рецензии на работу де Гуе В. Розен, подчеркивая ценность нового издания «давно известного и важного памятника арабской географической литературы», пишет: «О достоинстве самого издания нечего распространяться. Де Гуе не имеет себе равного в настоящее время, и лучше его издавать и переводить арабские тексты положительно нельзя» 11. Немецкий востоковед Т. Нёльдеке (1836—1930), также сразу откликнувшийся на издание де Гуе, высоко оценил значение этого сочинения как первоисточника 12.

    В вышедших после окончания издания «Библиотеки арабских [5] географов» (ВGА) 13 в 1894 г. статьях сочинение Ибн Хордадбеха сравнивается с трудами остальных арабских географов. О его значении пишут итальянский арабист Н. Наллино (1872—1938) 14, немецкий арабист И. Шварц (1867—1938) 15 и др.

    Начиная с этого времени, «Книга путей и стран» Ибн Хордадбеха прочно входит в научный мир, а ее изучение переходит на новую ступень. Начали появляться работы, посвященные исследованию тех или иных разделов указанного сочинения или же каким-либо вопросам, затронутым нашим автором 16.

    В русской науке внимание на Ион Хордадбеха было обращено прежде всего как на самого раннего автора, упоминавшего в восточной географии имя русов. Известный отрывок Ибн Хордадбеха о русах и их торговле 17 приводился как аргумент в ожесточенных спорах норманистов и антинорманистов 18. Начиная с середины XIX в., его сообщения неоднократно печатались и разрабатывались. А. Куник в своих разысканиях о Руси и славянах перечисляет имена авторов, писавших о русах и славянах на основании сведений Ибн Хордадбеха (А. Шпренгер, Ж. Рено, И. Срезневский, А. Мерен, Б. де Мейнар, Д. Хвольсон, А. Гаркави, В. Розен, Вл. Даманский. Котляровскнй, Гатцук, Погодин и др.) 19.

    По справедливому замечанию И. Крачковского, «рост материала и развитие науки за последние полвека шли настолько быстро, что все обзорные работы, вышедшие в XIX в., приходится, в общем, считать устарелыми, даже если они принадлежали крупным ученым» 20. К вновь появившимся работам можно отнести труды В. Бартольда, 21 А. Меца, 22 Б. Заходера 23 и ряда других авторов, занимавшихся исследованием торговых путей купцов русов и купцов иудеев ар-Разани, упомянутых Ибн Хордадбехом. Многие ученые продолжали идти по пути изучения отдельных отрывков из труда Ибн Хордадбеха, так или иначе касающихся определенных стран. В их числе следует упомянуть русского арабиста-историка [6] Н. А. Медникова (1855— 1918), который в своем большом своде переводов из арабских источников по Палестине приводит материалы и Ибн Хордадбеха 24.

    В 1903 г. в «Сборнике материалов для описания местностей и племен Кавказа» Н. А. Карауловым были опубликованы переводы сведений арабских писателей о Кавказе, Армении и Азербайджане 25.

    Отрывок из сочинения Ибн Хордадбеха включил в свое исследование известного сюжета о пещере со спящими отроками 26 и А. Е. Крымский (1871—1941).

    Извлечения из «Книги путей», снабженные комментариями, изданы в «Материалах по истории туркмен и Туркмении» 27, в арабских источниках по этнографии и истории Африки для периода с VII по IX в. 28 и др.

    К сообщениям Ибн Хордадбеха обращались и продолжают обращаться западные и советские историки, археологи, этнографы, о чем более подробно сказано в комментариях к переводу.

    В настоящее издание нами наряду с переводом текста Ибн Хордадбеха, выполненным по изданию де Гуе, включено также «Введение в изучение памятника», в котором излагаются результаты изучения памятника в целом. На основе сведений самого автора и его последователей мы пытались воссоздать его биографию, выяснить круг источников и передатчиков, сведениями которых он пользовался, установить цель написания данного сочинения и по мере возможности разрешить вопрос о его редакциях. Особое внимание обращено на сведения Ибн Хордадбеха, ставшие объектом научных споров.

    В комментариях к переводу, помимо различного рода пояснений к тексту, даны подробные разъяснения отдельных терминов, географических названий, маршрутов, а также исторических событий с привлечением сочинений Кудамы, Ибн ал-Факиха, ат-Табари, ал-Балазури, Ибн Русте, ал-Мукаддаси, Пакута и многих других арабских авторов. Большую помощь в воссоздании более яркой и правдивой картины по тем или иным вопросам оказали нам персидские, армянские, византийские и другие источники.

    При составлении комментариев критически использованы примечания издателя де Гуе, а также по возможности все основные доступные нам сведения из специальной литературы. К изданию прилагаются карты-схемы, составленные на основе [7] маршрутов Ибн Хордадбеха, а также географический и именной указатели.

    По техническим причинам транскрипция собственных имен и географических названий дана нами в несколько упрощенном виде, причем последние протранскрибированы так, как в самих источниках, в основном у Йакута. Мера длины фарсах обозначена в тексте перевода буквой «ф».

    Сопоставление данных источников позволило нам уточнить наиболее употребительные меры длины. Так, 1 переход = 7—10 фарсахам (по Йа'куби, 308 — 30 фарсахов = 3 переходам, по Идриси, Р, 285—45 миль = 2 переходам), 1 день = 25 милям (по Идриси, Р, 285 — 75 миль == 3 дням). По данным Ибн Хордадбеха можно заключить, что в центре халифата сиккы. (почтовые станции) стояли каждые 1,5—1,7 фарсахов (9—10 км); в горных местностях Ирана это расстояние не превышало и 3 фарсахов и колебалось между 2—2,7 фарсахами; в Йемене и Египте они находились каждые 4 — 4,5 фарсахов. А в отдаленном от центра- халифата Арране эта цифра достигала 7— 11,5 фарсахов (по Мецу, 384 — везде одинаково станции стояли каждые 6 миль, или 2 фарсаха, только в пустынях — каждые 12 миль — 4 фарсаха).

    В заключение считаем своим приятным долгом выразить искреннюю признательность академику АН Азербайджанской ССР 3. М. Буниятову — научному редактору книги, профессору Ворошиловградского университета В. М. Бейлису за сверку перевода с оригиналом, д-ру ист. наук Саре-ханум Ашурбейли, канд. ист. наук Э. Р. Агаевой, Д. А. Искендерову и всем сотрудникам отдела средневековой истории Востока Института востоковедения АН .АзССР за обсуждение работы, а также участникам всесоюзных конференций «Бартольдовские чтения», во главе с д-ром ист. наук Е. А. Давидович проявившим интерес к отдельным вопросам, затронутым в нашем труде.

    За полной версией электронного варианта книги следует обращаться по следующему адресу

    Текст воспроизведен по изданию: Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. М. 1986

    © текст -Велиханова Н. М. 1986


     

  • ХОЖДЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ А.Никитин

     


    (Древнерусский текст с небольшими сокращениями)
    В лето 6983 (...) Того же году обретох написание Офонаса тверитина купца, что былъ в Ындее 4 годы, а ходил, сказывает, с Василием Папиным. Аз же опытах, коли Василей ходил с кречаты послом от великого князя, и сказаша ми - за год до казанского похода пришел из Орды, коли князь Юрьи под Казанию был, тогды его под Казанью застрелили. Се же написано не обретох, в кое лете пошел или в кое лете пришел из Ындея, умер, а. сказывают, что, деи, Смоленьска не дошед, умер. А писание то своею рукою написал, иже его рукы те тетрати привезли гости к Мамыреву Василию, к дияку к великого князя на Москву. За молитву святых отець наших. Господи Исусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, раба своего грешного Афонасья Микитина сына. Се написах свое грешное хожение за три моря: 1-е море Дербеньское, дориа Хвалитьскаа; 2-е море Индейское, дорея Гундустанскаа; 3-е море Черное, дориа Стебольская.

    Поидох от Спаса святаго златоверхаго и сь его милостию, от государя своего от великаго князя Михаила Борисовича Тверскаго, и от владыкы Генадия Тверскаго, и Бориса Захарьича. И поидох вниз Волгою. И приидох в манастырь Колязин ко святей Троицы живоначалной и къ святым мучеником Борису и Глебу. И у игумена благословив у Макария и у святыа братьи. И ис Колязина поидох на Углеч, и с Углеча отпустили мя доброволно. И оттуду поидох, с Углеча, и приехал есми на Кострому ко князю Александру с ыною грамотою великого князя. И отпустил мя доброволно. И на Плесо приехал есми доброволно.

    И приехал есми в Новогород в Нижней к Михаиле х Киселеву, к наместьнику, и к пошлиннику к Ывану к Сараеву, и они мя отпустили доброволно. А Василей Папин проехал мимо город две недели, и яз ждал в Новеграде в Нижнем две недели посла татарскаго ширваншина Асанбега, а ехал с кречаты от великого князя Ивана, а кречатов у него девяносто.

    И приехал есми с ними на низ Волгою. И Казань есмя проехали доброволно, не видали никого, и Орду есмя проехали, и Услан, и Сарай, и Берекезаны есмя проехали. И въехали есмя в Бузан. Ту наехали на нас три татарины поганые и сказали нам лживые вести: "Кайсым салтан стережет гостей в Бузани, а с ним три тысящи татар". И посол ширваншин Асанбег дал им по однорятке да по полотну, чтобы провели мимо Хазтарахан. А оны, поганые татарове, по однорятке взяли, да весть дали в Хазтарахан царю. И яз свое судно покинул да полез есми на судно на послово и с товарищи своими.

    Поехали есмя мимо Хазтарахан, а месяць светит, и царь нас видел, и татарове к нам кликали: "Качма, не бегайте!". А мы того не слыхали ничего, а бежали есмя парусом. По нашим грехом царь послал за нами всю свою орду. Ини нас постигли на Богуне и учали нас стреляти. И у нас застрелили человека, а у них дву татаринов застрелили. И судно наше меншее стало на езу, и они нас взяли да того часу разграбили, а моя была мелкая рухлядь вся в меншем судне.

    А в болшом судне есмя дошли до моря, ино стало на усть Волги на мели, и они нас туто взяли, да судно есмя взад велели тянути вверх до езу. И тут судно наше болшее пограбили и четыре головы взяли рускые, а нас отпустили голыми головами за море, а вверх нас не пропустили вести деля.

    И пошли есмя в Дербенть, заплакавши, двема суды: в одном судне посол Асанбег, да тезикы, да русаков нас десеть головами; а в другом судне 6 москвич, да шесть тверич, да коровы, да корм наш. А въстала фуртовина на море, да судно меншее разбило о берег. А ту есть городок Тархи, а люди вышли на берег, и пришли кайтакы да людей поймали всех.

    И пришли есмя в Дербенть, и ту Василей поздорову пришел, а мы пограблени, И бил есми челом Василию Папину да послу ширваншину Асанбегу, что есмя с ним пришли, чтобы ся печаловал о людех, что их поймали под Тархи кайтаки. И Асанбег печаловался и ездил на гору къ Булатубегу. И Булатбег послал скорохода ко ширваншибегу, что: "Господине, судно руское розбило под Тархи, и кайтаки, пришед, люди поймали, а товар их розграбили".

    И ширваншабег того же часа послал посла к шурину своему Алильбегу, кайтачевскому князю, что: "Судно ся мое розбило под Тархи, и твои люди, пришед, людей поймали, а товар их пограбили; и ты чтобы, меня деля, люди ко мне прислал и товар их собрал, занеже те люди посланы на мое имя. А что будет тебе надобе у меня, и ты ко мне пришли, и яз тебе, своему брату, не бороню. А те люди пошли на мое имя, и ты бы их отпустил ко мне доброволно, меня деля". И Алильбег того часа люди отслал всех в Дербент доброволно, а из Дербенту послали их к ширванши в ърду его - коитул.

    А мы поехали к ширъванше во и коитул и били есмя ему челом, чтобы нас пожаловал, чем дойти до Руси. И он нам не дал ничего, ано нас много. И мы, заплакав, да розошлися кои куды: у кого что есть на Руси, и тот пошел на Русь; а кои должен, а тот пошел куды его очи понесли. А иные осталися в Шамахее, а иные пошли роботать к Баке.

    А яз пошел к Дербенти, а из Дербенти к Баке, где огнь горить неугасимы; а из Баки пошел есми за море к Чебокару. Да тут есми жил в Чебокаре 6 месяць, да в Саре жил месяць, в Маздраньской земли. А оттуды ко Амили, и тут жил есми месяць. А оттуды к Димованту, а из Димованту ко Рею. А ту убили Шаусеня, Алеевых детей и внучат Махметевых, и он их проклял, ино 70 городов ся розвалило.

    А из Дрея к Кашени, и тут есми был месяць, а из Кашени к Наину, а из Наина ко Ездеи, и тут жил есми месяць. А из Диес къ Сырчану, а из Сырчана к Тарому, а фуники кормять животину, батман по 4 алтыны. А из Торома к Лару, а из Лара к Бендерю, и тут есть пристанище Гурмызьское. И тут есть море Индейское, а парьсейскым языком и Гондустаньскаа дория; и оттуды ити морем до Гурмыза 4 мили.

    А Гурмыз есть на острове, а ежедень поимаеть его море по двожды на день. И тут есми взял первый Велик день, а пришел есми в Гурмыз за четыре недели до Велика дни. А то есми городы не все писал, много городов великих. А в Гурмызе есть солнце варно, человека сожжет. А в Гурмызе был есми месяць, а из Гурмыза пошел есми за море Индейское по Велице дни в Радуницу, в таву с конми.

    И шли есмя морем до Мошката 10 дни; а от Мошката до Дегу 4 дни; а от Дега Кузряту; а от Кузрята Конбаату. А тут ся родит краска да лек. А от Конбата к Чювилю, а от Чювиля есмя пошли в 7-ую неделю по Велице дни, а шли в таве есмя 6 недель морем до Чивиля.

    И тут есть Индийская страна, и люди ходят все наги, а голова не покрыта, а груди голы, а власы в одну косу заплетены, а все ходят брюхаты, а дети родятся на всякый год, а детей у них много. А мужики и жонкы все нагы, а все черны. Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку. А князь их - фота на голове, а другая на гузне; а бояре у них - фота на плеще, а другаа на гузне, княини ходят фота на плеще обогнута, а другаа на гузне. А слуги княжие и боярские - фота на гузне обогнута, да щит, да меч в руках, а иные с сулицами, а иные с ножи, а иные с саблями, а иные с луки и стрелами; а все наги, да босы, да болкаты, а волосов не бреют. А жонки ходят голова не покрыта, а сосцы голы; а паропки да девочки ходят наги до семи лет, сором не покрыт.

    А ис Чювиля сухом пошли есмя до Пали 8 дни, до индейскыя горы. А от Пали до Умри 10 дни, и то есть город индейскый. А от Умри до Чюнеря 7 дни.

    Ту есть Асатхан Чюнерскыа индийскый, а холоп меликътучаров. А держит, сказывають, сем тем от меликъточара. А меликътучар седит на 20 тмах; а бьется с кафары 20 лет есть, то его побивают, то он побивает их многажды. Хан же Ас ездит на людех. А слонов у него много, а коней у него много добрых, а людей у него много хоросанцев. А привозят их из Хоросаньские земли, а иные из Орапской земли, а иные ис Туркменскые земли, а иные ис Чеботайские земли, а привозят все морем в тавах - индейские карабли.

    И яз грешный привезл жеребца в Ындейскую землю, и дошел есми до Чюнеря Бог дел поздорову все, а стал ми во сто рублев. Зима же у них стала с Троицына дни. А зимовали есмя в Чюнере, жили есмя два месяца. Ежедень и нощь 4 месяцы всюда вода да грязь. В те же дни у них орют да сеют пшеницу, да тутурган, да ногут, да все съестное. Вино же у них чинят в великых орехех - кози гундустанская; а брагу чинят в татну. Кони же кормят нофутом, да варят кичирис с сахаром, да кормят кони, да с маслом, порану же дают им шешни. В Ындейской же земли кони у них не родят, въ их земле родятся волы да буйволы, на тех же ездят и товар, иное возят, все делают.

    Чюнерей же град есть на острову на каменом, не сделан ничем, Богом сотворен. А ходят на гору день по одному человеку: дорога тесна, а двема пойти нелзе. В Ындейской земли гости ся ставят по подворьем, а ести варят на гости господарыни, и постелю стелют на гости господарыни, и спят с гостми. Сикиш илиресен ду шитель бересин, сикиш илимесь ек житель берсен, достур аврат чектур, а сикиш муфут; а любят белых людей.

    Зиме же у них ходит люди фота на гузне, а другая по плечем, а третья на голове; а князи и бояре толды на себя въздевают порткы, да сорочицу, да кафтан, да фота по плечем, да другою опояшет, а третьего голову увертит. А се Оло, Оло абрь, Оло ак, Олло керем, Олло рагим!

    А в том в Чюнере хан у меня взял жеребца, а уведал, что яз не бесерменянин - русин. И он молвит: "Жеребца дам да тысящу златых дам, а стань в веру нашу - в Махметдени; а не станеш в веру нашу, в Махматдени, и жеребца возму и тысячю златых на голове твоей возму". А срок учинил на четыре дни, в Оспожино говейно на Спасов день. И Господь Бог смиловался на свой честный праздник, не оставил милости своеа от меня грешнаго и не велел погибнути в Чюнере с нечестивыми. И канун Спасова дни приехал хозяйочи Махмет хоросанец, и бил есми ему челом, чтобы ся о мне печаловал. И он ездил к хану в город да меня отпросил, чтобы мя в веру не поставили, да и жеребца моего у него взял. Таково Осподарево чюдо на Спасов день. Ино, братие рустии християня, кто хощет пойти в Ындейскую землю, и ты остави веру свою на Руси, да воскликнув Махмета да пойти в Гундустанскую землю.

    Мене залгали псы бесермены, а сказывали всего много нашего товара, ано нет ничего на нашу землю: все товар белой на бесерменьскую землю, перец да краска, то и дешево. Ино возят ачеи морем, ини пошлины не дают. А люди иные нам провести пошлины не дадут. А пошлин много, а на море разбойников много. А разбивают все кафары, ни крестияне, не бесермене; а молятся каменым болваном, а Христа не знают, ни Махмета не знают.

    А ис Чюнеря есмя вышли на Оспожин день к Бедерю, к болшому их граду. А шли есмя месяць до Бедеря; а от Бедеря до Кулонкеря 5 дни; а от Кулонгеря до Кольбергу 5 дни. Промежу тех великих градов много городов; на всяк день по три городы, а иной по четыре городы; колко ковов, толко градов. От Чювиля до Чюнеря 20 ковов, а от Чюнеря до Бедеря 40 ковово, а от Бедеря до Кулонгеря 9 ковов, а от Бедеря до Колубергу 9 ковов.

    В Бедере же торг на кони, на товар, да на камки, да на шелк, на всей иной товар, да купити в нем люди черные; а иные в нем купли нет. Да все товар их гундустанской, да сьестное все овощь, а на Рускую землю товару нет. А все черные люди, а все злодеи, а жонки все бляди, да веди, да тати, да ложь, да зелие, осподарев морят зелием.

    В Ындейской земли княжат все хоросанцы, и бояре все хоросанцы. А гундустанцы все пешеходы, а ходят перед хоросанцы на конех, а иные все пеши, ходят борзо, а все наги да боси, да щит в руце, а в другой меч, а иные с луки великими с.прямыми да стрелами. А бой их все слоны. Да пеших пускают наперед, а хоросанцы на конех да в доспесех, и кони и сами. А к слоном вяжут к рылу да к зубом великие мечи по кентарю кованых, да оболочат их в доспехи булатные, да на них учинены городкы, да в городкех по 12 человек в доспесех, да все с пушками да с стрелами.

    Есть у них одно место, шихб Алудин пир ятыр базар Алядинанд. На год един базар, съезжается вся страна Индийская торговати, да торгуют 10 дни; от Бедеря 12 ковов. Приводят кони, до 20 тысящ коней продавати, всякый товар свозят. В Гундустаньской земли тъй торг лучьший, всякый товар продают и купят на память шиха Аладина, а на русскый на Покров святыя Богородица. Есть в том Алянде птица гукукь, летает ночи, а кличет: "кук-кукь", а на которой хоромине седит, то тут человек умрет; и кто хощет еа убити, ино у ней изо рта огонь выйдет. А мамоны ходят нощи, да имают куры, а живут в горе или в каменье. А обезьяны, то те живут по лесу. А у них есть князь обезьяньскый, да ходит ратию своею. Да кто замает, и они ся жалуют князю своему, и он посылает на того свою рать, и оны, пришед на град, дворы разваляют и людей побьют. А рати их, сказывают, велми много, а язык у них есть свой. А детей родят много; да которой родится ни в отца, ни в матерь, ини тех мечют по дорогам. Ины гиндустанцы тех имают, да учат их всякому рукоделию, а иных продают ночи, чтобы взад не знали бежать, а иных учат базы миканет. Весна же у них стала с Покрова святыа Богородица. А празднуют шигу Аладину, весне две недели по Покрове, а празднуют 8 дни. А весну дрьжат 3 месяцы, а лето 3 месяца, а зиму 3 месяцы, осень 3 месяца. В Бедери же их стол Гундустану бесерменскому. А град есть велик, а людей много велми. А салтан невелик - 20 лет, а держат бояре, а княжат хоросанцы, а воюют все хоросанцы. Есть хоросанець меликтучар боярин, ино у него двесте тысящь рати своей, а у Меликхана 100 тысячь, а у Фаратхана 20 тысяч, а много тех ханов по 10 тысящь рати. А с салтаном выходят триста тысящь рати своей.

    А земля людна велми, а сельскыя люди голы велми, а бояре силны добре и пышны велми. А все их носят на кровати своей на сребряных, да пред ними водят кони в снастех златых до 20; а на конех за ними 300 человек, а пеших пятьсот человек, да трубников 10 человек, да нагарников 10 человек, да свирелников 10 человек.

    Салтан же выезжает на потеху с матерью да з женою, ино с ним человек на конех 10 тысящь, а пеших пятьдесят тысящь, а слонов выводят двесте, наряженых в доспесех золоченых, да пред ним трубников сто человек, да плясцов сто человек, да коней простых 300 в снастех золотых, да обезьян за ним сто, да блядей сто, а все гаурокы.

    В салтанове же дворе семеры ворота, а в воротех седит по сту сторожев да по сту писцов кафаров. Кто пойдет, ини записывают, а кто выйдет, ини записывают. А гарипов не пускают въ град. А двор же его чюден велми, все на вырезе да на золоте, и последний камень вырезан да златом описан велми чюдно. Да во дворе у него суды розные.

    Город же Бедерь стерегут в нощи тысяща человек кутоваловых, а ездят на конех в доспесех, да у всех по светычю. А яз жеребца своего продал в Бедери. Да наложил есми у него шестьдесят да осмь футунов, а кормил есми его год. В Бедери же змеи ходят по улицам, а длина ее две сажени. Приидох же в Бедерь о заговейне о Филипове ис Кулонгеря, и продах жеребца своего о Рожестве.

    И тут бых до Великого заговейна в Бедери и познася со многыми индеяны. И сказах им веру свою, что есми не бесерменин исаядениени есмь християнин, а имя ми Офонасей, а бесерменьское имя хозя Исуф Хоросани. И они же не учали ся от меня крыти ни о чем, ни о естве, ни о торговле, ни о маназу, ни о иных вещех, ни жон своих не учали крыти. Да о вере же о их распытах все, и оны сказывают: веруем въ Адама, а буты, кажуть, то есть Адам и род его весь. А вер въ Индеи всех 80 и 4 веры, а все верують в бута. А вера с верою ни пиеть, ни яст, ни женится. А иныя же боранину, да куры, да рыбу, да яйца ядять, а воловины не ядять никакаа вера.

    В Бедери же бых 4 месяца и свещахся съ индеяны пойти к Первоти, то их Ерусалим, а по бесерменьскый Мягъкат, где их бутхана. Там же поидох съ индеяны да будутханы месяць. И торгу у бутьханы 5 дни. А бутхана же велми велика есть, с пол-Твери, камена, да резаны по ней деяния бутовыя. Около ея всея 12 резано венцев, как бут чюдеса творил, как ся им являл многыми образы: первое, человеческым образом являлся; другое, человек, а нос слонов; третье, человек, а виденье обезьанино; в четвертые, человек, а образом лютаго зверя, а являлся им все съ хвостом. А вырезан на камени, а хвост через него сажени. К бутхану же съезжается вся страна Индийская на чюдо бутово. Да у бутхана бреются старые и молодые, жонки и девочки. А бреют на себе все волосы, - и бороды, и головы, и хвосты. Да пойдут к бутхану. Да со всякие головы емлют по две шешькени пошлины на бута, а с коней по четыре футы.

    А съезжаются к бутхану всех людей бысты азар лек вах башет сат азаре лек. В бутхане же бут вырезан ис камени ис чернаго, велми велик, да хвост у него через него, да руку правую поднял высоко да простер ее, аки Устенеян царь Цареградскый, а в левой руце у него копие. А на нем нет ничего, а гузно у него обязано ширинкою, а видение обезьянино. А иные буты наги, нет ничего, кот ачюк, а жонки бутовы нагы вырезаны и с соромом, и з детми. А перед бутом же стоит вол велми велик, а вырезан ис камени ис чернаго, а весь позолочен. А целуют его в копыто, а сыплют на него цветы. И на бута сыплют цветы.

    Индеяне же не едят никоторого же мяса, ни яловичины, ни боранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины, а свиней же у них велми много. Ядят же в день двожды, а ночи не ядят, а вина не пиют, ни сыты. А з бесермены ни пиют, ни ядят. А ества же их плоха. А один с одным ни пьет, ни есть, ни з женою. А едят брынец, да кичири с маслом, да травы розные ядят, а варят с маслом да с молоком, а едят все рукою правою, а левою не приимется ни за что. А ножа не дрьжат, а лжицы не знают. А на дорозе кто же варит себе кашу, а у всякого по горньцу. А от бесермен крыются, чтоб не посмотрил ни в горнець, ни въ еству. А толко посмотрит, ино тое ествы не едят. А едят, покрываются платом, чтобы никто не видел его.

    А намаз же их на восток, по-русьскый. Обе руки подымают высоко, да кладут на темя, да ложатся ниць на земле, да весь ся истягнет по земли, то их поклоны. А ести же садятся, и оны омывают руки да ноги, да и рот пополаскивают. А бутханы же их без дверей, а ставлены на восток, а буты стоят на восток. А кто у них умрет, ини тех жгут да и попел сыплют на воду. А у жены дитя ся родит, ино бабит муж, а имя сыну дает отець, а мати дочери. А добровта у них нет, а сорома не знают. Пошел или пришел, ини ся кланяют по чернеческыи, обе руки до земли дотычют, а не говорит ничего.

    К Первоти же ездят о великом заговение, къ своему буту. Их туто Иерусалим, а бесерменскыи Мякъка, а по-русьскы Иерусалим, а по-индейскыи Порват. А съезжаются все наги, только на гузне плат; а жонки все наги, толко на гузне фота, а иные ф фотах, да на шеях жемчюгу много, да яхонтов, да на руках обручи да перстьни златы. Олло оакь! А внутрь к бутхану ездят на волех, да у вола рога окованы медию, да на шеи у него триста колоколцов, да копыта подкованы медию. А те волы аччеи зовут.

    Индеяне же вола зовут отцем, а корову материю. А калом их пекут хлебы и еству варят собе, а попелом тем мажутся по лицу, и по челу, и по всему телу знамя. В неделю же да в понеделник едят однова днем. В Ындея же какъпа чектуръ а учюсьдерь: секишь илирсень ики жител; акичаны ила атарсын алты жетел берь; булара достур. А куль коравашь учюзь чяр фуна хуб, бем фуна хубе сиа; капъкара амьчюкь кичи хошь.

    От Первати же приехал есми в Бедерь, за пятнадцать ден до бесерменьскаго улубагря. А Великаго дни и въскресения Христова не ведаю, а по приметам гадаю Велик день бывает християньскы первие бесерменьскаго баграма за девять дни или за десять дни. А со мною нет ничего, никоея книги; а книги есмя взяли с собою с Руси, ино коли мя пограбили, инии их взяли, а яз забыл веры кристьяньские всее. Праздники крестьянскые, ни Велика дни, ни Рожества Христова не ведаю, ни среды, ни пятница не знаю; а промежу есми вер таньгрыдан истремень Ол сакласын: "Олло худо, Олло акь, Олло ты, Олло акъбер, Олло рагым, Олло керим, Олло рагым елъло, Олло карим елло, таньгресень, худосеньсень. Бог един, тъй царь славы, творець небу и земли".

    А иду я на Русь, кетъмышьтыр имень, уручь тутътым. Месяць март прошел, и яз заговел з бесермены в неделю, да говел есми месяць, мяса есми не ел и ничего скоромнаго, никакие ествы бесерменские, а ел есми по двожды на день хлеб да воду, авратыйля ятмадым. Да молился есми Христу вседрьжителю, кто сотворил небо и землю, а иного есми не призывал никоторого именемъ, Бог Олло, Бог керим. Бог рагим, Бог худо. Бог акьберь, Бог царь славы, Олло варенно, Олло рагим ельно сеньсень Олло ты.<...>

    Месяца маиа 1 день Велик день взял есми в Бедере в бесерменском в Гундустане, а бесермена баграм взяли в середу месяца; а заговел есми месяца априля 1 день. О благовернии рустии кристьяне! Иже кто по многим землям много плавает, во многия беды впадают, и веры ся да лишают кристьяньские. Аз же рабище Божий Афонасий, сжалихся по вере кристьянской. Уже проидоша 4 великая говейна и 4 проидоша Великыя дни, аз же грешный не ведаю, что есть Велик день или говейно, ни Рожества Христова не знаю, ни иных праздников не ведаю, ни среды, ни пятницы не ведаю - а книг у меня нету. Коли мя пограбили, ини книги взяли у меня. Аз же от многия беды поидох до Индея, занеже ми на Русь пойти не с чем, не осталось у меня товару ничего. Первый же Велик день взял есми в Каине, а другый Велик день въ Чебокару в Маздраньской земле, третей Велик день в Гурмызе, четвертый Велик день взял есми в Ындее з бесермены в Бедере; ту же много плаках по вере кристьяньской.

    Бесерменин же Мелик, тот мя много понуди в веру бесерменьскую стати. Аз же ему рекох: "Господине! Ты намаз каларъсень, мен да намаз киларьмен; ты бешь намаз кыларъсиз, мен да 3 калармен; мень гарип, а сень инчай". Он же ми рече: "Истинну ты не бесерменин кажешися, а кристьяньства не знаешь". Аз же во многыя помышлениа впадох, и рекох в себе: "Горе мне, окаянному, яко от пути истиннаго заблудихся и пути не знаю, уже камо пойду. Господи Боже вседрьжителю, творець небу и земли! Не отврати лица от рабища твоего, яко въ скорби есмь. Господи! Призри на мя и помилуй мя, яко твое есмь создание; не отврати мя, Господи, от пути истиннаго, настави мя. Господи, на путь правый, яко никоея же добродетели в нужи тьй не сътворих тобе. Господи Боже мой, яко дни своя преплых во зле все. Господи мой, Олло перводигерь, Олло ты, карим Олло, рагим Олло, карим Олло, рагим елло; ахамдулимо. Уже проидоша Великыя дни четыре в бесерменской земле, а кристьянства не оставих. Дале Бог ведает, что будет. Господи Боже мой, на тя уповах, спаси мя, Господи Боже мой".

    В Ындее же бесерменской, в Великом Бедере, смотрил есми на Великую нощь на Великый день Волосыны да Кола в зорю вошли, а Лось главою стоит на восток.

    На багрям на бесерменской выехал султан на теферич, ино с ним 20 возыров великых, да триста слонов наряженых в доспесех булатных да з городки, да и городкы окованы. Да в городкех по 6 человек в доспесех, да и с пушками да и с пищалми, а на великом слоне по 12 человек. Да на всяком по два проборца великых, да к зубом повязаны великые мечи по кентарю, да к рылу привязаны великыа железныа гири. Да человек седит в доспесе промежу ушей, да крюк у него железной великой, да тем его правят. Да коней простых тысяща в снастех златых, да верьблюдов сто с нагарами, да трубников 30,0, да плясцов 300, да ковре 300. Да на салтане кавтан весь сажен яхонты, да на шапке чичяк олмаз великый, да саадак золот сь яхонты, да три сабли на нем золотом окованы, да седло золото, да снасть золота, да все золото. Да пред ним скачет кафар пешь да играет теремцом, да за ним пеших много. Да за ним благой слон идет, а весь в камке наряжен, да обивает люди, да чепь у него желез- на велика во рте, да обивает кони и люди, кто бы на салтана не наступил блиско.

    А брат султанов, а тот седит на кровати на золотой, да над ним терем оксамитен, да маковица золота съ яхонты, да несут его 20 человек. А махтум седит на кровати же на золотой да над ним терем шидян с маковицею золотою, да везут его на 4-х конех в снастех златых. Да около его людей многое множество, да пред ним певцы, да плясцов много; да все з голыми мечи, да с саблями, да с щиты, да с сулицами, да с копии, да с луки с прямыми с великими. Да кони все в доспесех, да саадаки на них. А иные наги все, одно платище на гузне, сором завешен.

    В Бедере же месяць стоит три дни полон. В Бедере же сладкаго овощу нет. В Гундустани же силнаго вару нет. Силен вар в Гурмызе да в Кятобагряим, где ся жемчюг родит, да в Жиде, да в Баке, да в Мисюре, да в Оръобьстани, да в Ларе. А в Хоросанской .земле варно, да не таково. А в Чеготани велми варно. В Ширязи, да въ Езди, да в Кашини варно, да ветр бывает. А в Гиляи душно велми да парище лихо, да в Шамахее пар лих; да в Вавилоне варно, да в Хумите, да в Шаме варно, а в Ляпе не так варно.

    А в Севастии губе да в Гурзыньской земле добро обидно всем. Да Турская земля обидна велми. Да в Волоской земле обидно и дешево все съестное. Да и Подольская земля обидна всем. А Русь ер тангрыд сакласын; Олло сакла, Худо сакла! Бу даниада муну кибить ерь ектур; нечикь Урус ери бегляри акой тугиль; Урусь ерь абодан болсын; раст кам дарет. Олло, Худо, Бог, Данъиры. Господи Боже мой! На тя уповах, спаси мя, Господи! Пути не знаю, иже камо пойду из Гундустана: на Гурмыз пойти, а из Гурмыза на Хоросан пути нету, ни на Чеготай пути нету, ни в Бодату пути нет, ни на Катабогряим пути нету, ни на Ездь пути нет, ни на Рабостан пути нет. То везде булгак стал; князей везде выбил. Яишу мырзу убил Узоасанбег, а султан Мусяитя окормыли, а Узуосанбек на Щирязе сел, и земля ся не скрепила, а Едигерь Махмет, а тот к нему не едет, блюдется. А иного пути нет никуды. А на Мякку итти, ино стати в веру бесерменскую. Занеже кристьяне не ходят на Мякку веры деля, что ставять в веру. А жити в Гундустани, ино вся собина исхарчити, занеже у них все дорого: один есми человек, ино по полутретья алтына на харчю идет на день, а вина есми не пивал, ни сыты.<...>

    В пятый же Велик день възмыслих ся на Русь. Идох из Бедеря града за месяць до улубагряма бесерменьскаго Мамет дени розсулял. А Велика дни кристьянскаго не ведаю Христова въскресения, а говейно же их говех з бесермены, и разговехся с ними, и Велик день взял в Кельбери от Бедери 10 ковов.

    Султан пришол да меликътучар с ратию своею 15 день по улебагряме, а в Келбергу. А война ся им не удала, один город взяли индийской, а людей их много изгибло, и казны много истеряли.

    А индийскый же салтан кадам велми силен, и рати у него много. А сидит в горе в Бичинегере, а град же его велми велик. Около его три ровы, да сквозе его река течет. А с одну страну его женьгель злый, а з другую страну пришол дол, и чюдна места велми и угодна на все. На одну же страну приитти некуды, сквозе градо дорога, а града же взяти некуды, пришла гора велика да дебер зла тикень. Под городом же стаяла рать месяць, и люди померли безводни, да голов велми много изгибло з голоду да з безводицы. А на воду смотрит, а взяти некуды.

    А град же взял индийской меликъчан хозя, а взял его силою, день и нощь бился з городом 20 дни, рать ни пила, ни ела, под городом стояла с пушками. А рати его изгибло пять тысяч люду добраго. А город взял, ини высекли 20 тысяч поголовья мужскаго и женьскаго, а 20 тысяч полону взял великаго и малаго. А продавали голову полону по 10 тенек, а иную по 5 тенек,а робята по две тенкы. А казны же не было ничего. А болшаго города не взял.

    А от Кельбергу поидох до Кулури. А в Кулури же родится ахикь, и ту его делают, на весь свет оттуду его розвозят. А в Курили же алмазников триста сулях микунет. И ту же бых пять месяць, а оттуду же поидох Калики. Ту же бозар велми велик. А оттуду поидох Конаберга, а от Канаберга поидох к шиху Аладину. А от шиха Аладина поидох ко Аменьдрие, и от Камендрия к Нярясу, и от Кинаряса к Сури, а от Сури поидох к Дабыли - пристанище Индийскаго моря.

    Дабил же есть град велми велик, а к тому же Дабыли а сьезжается вся поморья Индийская и Ефиопская. Ту же и окаянный аз рабище Афонасей Бога вышняго, творца небу и земли, възмыслихся по вере по кристьяньской, и по крещении Христове, и по говейнех святых отець устроеных, по заповедех апостольских и устремихся умом поитти на Русь. И вниидох же в таву, и зговорих о налоне корабленем, а от своеа главы два златых до Гурмыза града дата. Внидох же в корабль из Дабыля града до Велика дни за три месяцы бесерменьскаго говейна.

    Идох же в таве по морю месяць, а не видех ничего. На другий же месяць увидех горы Ефиопскыа, ту же людие вси воскричаша: "Олло перводигер, Олло конъкар, бизим баши мудна насинь больмышьти", а по-рускыи языком молвят: "Боже Осподарю, Боже, Боже вышний, царю небесный, зде нам судил еси погибнути!"

    В той же земле Ефиопской бых пять дни. Божиею благодатию зло ся не учинило. Много раздаша брынцу, да перцу, да хлебы ефиопом, ина судна не пограбили.

    А оттудова же идох 12 дни до Мошката. В Мошкате же шестой Велик день взял. И поидох до Гурмыза 9 дни, и в Гурмызе бых 20 дни. А из Гурмыза поидох к Лари, и в Лари бых три дни. Из Лари поидох к Ширязи 12 дни, а в Ширязе бых 7 дни. И из Ширяза поидох к Вергу 15 дни, а в Велергу бых 10 дни. А из Вергу поидох къ Езди 9 дни, а въ Езди бых 8 дни. А изь Езди поидох къ Спагани 5 дни, а въ Спагани 6 дни. А ис Паганипоидох Кашини, а в Кашини бых 5 дни. А ис Кашина поидох к Куму, а ис Кума поидох в Саву. А из Сава поидох к Султанью, а из Султания поидох до Тервизя, а ис Тервиза поидох в оръду Асанбег. А орде же бых 10 дни, ано пути нет никуды. А на турскаго послал рати двора своего 40 тысяч. Ини Севасть взяли, а Тохат взяли да пожгли, Амасию взяли, и много пограбили сел, да пошли на караманского воюючи.

    И яз из орды пошол ко Арцыцану, а из Орцьщана пошол есми в Трепизон. В Трепизон же приидох на Покров святыя Богородица и приснодевы Мариа, а бых же въ Трапизоне 5 дни. И на корабль приидох и сговорил о налоне - дати золотой от своеа главы до Кафы; а золотой есми взял на харчь, а дати в Кафе.

    А в Трапизоне ми же шубаш да паша много зла учиниша. Хлам мой весь к себе възнесли в город на гору да обыскали все - что мелочь добренкая, ини выграбили все. А обыскивают грамот, что есми пришол из орды Асанбега.

    Божиею милостию приидох до третьяго моря Черного, а парсийским языком дория Стимбольскаа. Идох же по морю ветром 10 дни, доидох до Вонады, и ту нас сретили великый ветер полунощный, възврати нас къ Трапизону, и стояли есмя в Платане 15 дний, ветру велику и злу. бывшу. Ис Платаны есмя пошли на море двожды, и ветр нас стречает злый, не даст нам по морю ходити. Олло акь, Олло Худо перводигерь! Развие бо того иного Бога не знаю.

    И море же пройдох, да занесе нас сыс къ Баликаее, а оттудова к Токорзову, и ту стояли есмя 5 дни. Божиею милостию приидох в Кафу за 9 дни до Филипова заговениа. Олло перводигер!

    Милостиею Божиею преидох же три моря. Дигерь Худо доно, Олло перводигерь дано. Аминь! Смилна рахмам рагим. Олло акьбирь, акши Худо, илелло акшь Ходо. Иса рухоало, ааликъсолом. Олло акьберь. А илягаиля илелло. Олло перводигерь. Ахамду лилло, шукур Худо афатад. Бисмилнаги рахмам ррагим. Хуво могу лези, ля лясаильля гуя алимуль гяиби ва шагадити. Хуя рахману рагиму, хубо могу лязи. Ляиляга иль ляхуя. Альмелику, алакудосу, асалому, альмумину, альмугамину, альазизу, алчебару, альмутаканъбиру, алхалику, альбариюу, альмусавирю, алькафару, алькалъхару, альвазаху, альрязаку, альфатагу, альалиму, алькабизу, альбасуту, альхафизу, алльрравию, алмавизу, алмузилю, альсемилю, албасирю, альакаму, альадюлю, алятуфу.


    (Перевод Л.С.Смирнова)
    В год 6983 (1475).(...) В том же году получил записи Афанасия, купца тверского, был он в Индии четыре года1, а пишет, что отправился в путь с Василием Папиным2. Я же расспрашивал, когда Василий Папин послан был с кречетами послом от великого князя, и сказали мне - за год до Казанского похода вернулся он из Орды, а погиб под Казанью, стрелой простреленный, когда князь Юрий на Казань ходил3. В записях же не нашел, в каком году Афанасий пошел или в каком году вернулся из Индии и умер, а говорят, что умер, до Смоленска не дойдя. А записи он своей рукой писал, и те тетради с его записями привезли купцы в Москву Василию Мамыреву, дьяку великого князя4.

    За молитву святых отцов наших, Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, раба своего грешного Афанасия Никитина сына.

    Записал я здесь про свое грешное хождение за три моря: первое море - Дербентское5, дарья Хвалисская6, второе море - Индийское, дарья Гундустанская, третье море - Черное, дарья Стамбульская. Пошел я от Спаса7 святого златоверхого с его милостью, от государя своего великого князя Михаила Борисовича8 Тверского, от владыки Геннадия Тверского и от Бориса Захарьича9.

    Поплыл я вниз Волгою. И пришел в монастырь калязинский к святой Троице живоначальной и святым мученикам Борису и Глебу. И у игумена Макария и святой братии получил благословение. Из Калязина плыл до Углича, и из Углича отпустили меня без препятствий. И, отплыв из Углича, приехал в Кострому и пришел к князю Александру с другой грамотой великого князя. И отпустили меня без препятствий. И в Плес приехал благополучно.

    И приехал я в Нижний Новгород к Михаилу Киселеву, наместнику, и к пошленнику Ивану Сараеву, и отпустили они меня без препятствий. А Василий Папин, однако, город уже проехал, и я в Нижнем Новгороде две недели ждал Хасан-бека, посла ширваншаха10 татарского. А ехал он с кречетами от великого князя Ивана11, и кречетов у него было девяносто. Поплыл я с ними вниз по Волге. Казань прошли без препятствий, не видали никого, и Орду и Услан, и Сарай, и Берекезан проплыли и вошли в Бузан12. И тут встретили нас три татарина неверных да ложную весть нам передали: "Султан Касим подстерегает купцов на Бузане, а с ним три тысячи татар". Посол ширваншаха Хасан-бек дал им по кафтану-однорядке и по штуке полотна, чтобы провели нас мимо Астрахани. А они, неверные татары, по однорядке-то взяли, да в Астрахань царю весть подали. А я с товарищами свое судно покинул, перешел на посольское судно.

    Плывем мы мимо Астрахани, а месяц светит, и царь нас увидел, и татары нам кричали: "Качма - не бегите!" А мы этого ничего не слыхали и бежим себе под парусом. За грехи наши послал царь за нами всех своих людей. Настигли они нас на Богуне и начали в нас стрелять. У нас застрелили человека, и мы у них двух татар застрелили. А меньшее наше судно у еза13 застряло, и они его тут же взяли да разграбили, а моя вся поклажа была на том судне.

    Дошли мы до моря на большом судне, да стало оно на мели в устье Волги, и тут они нас настигли и велели судно тянуть вверх по реке до еза. И судно наше большое тут пограбили и четыре человека русских в плен взяли, а нас отпустили голыми головами за море, а назад, вверх по реке, не пропустили, чтобы вести не подали.

    И пошли мы, заплакав, на двух судах в Дербент: в одном судне посол Хасан-бек, да тезики14, да нас, русских, десять человек; а в другом судне - шесть москвичей, да шесть тверичей, да коровы, да корм наш. И поднялась на море буря, и судно меньшее разбило о берег. А тут стоит городок Тарки15, и вышли люди на берег, да пришли кайтаки16 и всех взяли в плен. И пришли мы в Дербент, и Василий-благополучно туда пришел, а мы ограблены. И я бил челом Василию Папину и послу ширваншаха Хасан-беку, с которым мы пришли - чтоб похлопотал о людях, которых кайтаки под Тарками захватили. И Хасан-бек ездил на гору к Булат-беку просить. И Булат-бек послал скорохода к ширваншаху передать: "Господин! Судно русское разбилось под Тарками, и кайтаки, придя, людей в плен взяли, а товар их разграбили".

    И ширваншах посла тотчас послал к шурину своему, князю кайтаков Халил-беку: "Судно мое разбилось под Тарками, и твои люди, придя, людей с него захватили, а товар их разграбили; и ты, меня ради, людей ко мне пришли и товар их собери, потому что те люди посланы ко мне. А что тебе от меня нужно будет, и ты ко мне присылай, и я тебе, брату своему, ни в чем перечить не стану. А те люди ко мне шли, и ты, меня ради, отпусти их ко мне без препятствий". И Халил-бек всех людей отпустил в Дербент тотчас без препятствий, а из Дербента отослали их к ширваншаху, в ставку его - койтул.

    Поехали мы к ширваншаху, в ставку его, и били ему челом, чтоб нас пожаловал, чем дойти до Руси. И не дал он нам ничего: дескать, много нас. И разошлись мы, заплакав, кто куда: у кого что осталось на Руси, тот пошел на Русь, а кто был должен, тот пошел куда глаза глядят. А иные остались в Шемахе, иные же пошли в Баку работать.

    А я пошел в Дербент, а из Дербента в Баку, где огонь горит неугасимый17, а из Баку пошел за море - в Чапакур. И прожил я в Чапакуре18 шесть месяцев, да в Сари жил месяц, в Мазандаранской земле19. А оттуда пошел к Амолю20 и жил тут месяц. А оттуда пошел к Демавенду21, а из Демавенда - к Рею22. Тут убили шаха Хусейна, из детей Али, внуков Мухаммеда23, и пало на убийц проклятие Мухаммеда - семьдесят городов разрушилось.

    Из Рея пошел я к Кашану и жил тут месяц, а из Кашана - к Наину, а из Наина к Йезду и тут жил месяц. А из Йезда пошел к Сирджану, а из Сирджана - к Тарому24, домашний скот здесь кормят финиками, по четыре алтына продают батман25 фиников. А из Тарома пошел к Лару, а из Лара - к Бендеру - то пристань Ормузская. И тут море Индийское, по-персидски дарья Гундустанская; до Ормуза-града отсюда четыре мили идти.

    А Ормуз - на острове, и море наступает на него всякий день по два раза. Тут провел я первую Пасху, а пришел в Ормуз за четыре недели до Пасхи. И потому я города не все назвал, что много еще городов больших. Велик солнечный жар в Ормузе, человека сожжет. В Ормузе был я месяц, а из Ормуза после Пасхи в день Радуницы26 пошел я в таве27 с конями за море Индийское.

    И шли мы морем до Маската28 десять дней, а от Маската до Дега29 четыре дня, а от Дега до Гуджарата30, а от Гуджарата до Камбея31, Тут родится краска да лак. От Камбея поплыли к Чаулу32, а из Чаула вышли в седьмую неделю после Пасхи, а морем шли шесть недель в таве до Чаула.

    И тут Индийская страна, и простые люди ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу заплетены, все ходят брюхаты, а дети родятся каждый год, а детей у них много. Из простого народа мужчины и женщины все нагие да все черные. Куда я ни иду, за мной людей много - дивятся белому человеку. У тамошнего князя - фата на голове, а другая на бедрах, а у бояр тамошних - фата через плечо, а другая на бедрах, а княгини ходят - фата через плечо перекинута, другая фата на бедрах. А у слуг княжеских и боярских одна фата на бедрах обернута, да щит, да меч в руках, иные с дротиками, другие с кинжалами, а иные с саблями, а другие с луками и стрелами; да все наги, да босы, да крепки, а волосы не бреют. А простые женщины ходят - голова не покрыта, а груди голы, а мальчики и девочки нагие ходят до семи лет, срам не прикрыт. Из Чаула пошли посуху, шли до Пали восемь дней, до Индийских гор. А от Пали шли десять дней до Умри то город индийский. А от Умри семь дней пути до Джуннара33.

    Правит тут индийский хан - Асад-хан джуннарский, а служит он мелик-ат-туджару34. Войска ему дано от мелик-ат-туджара, говорят; семьдесят тысяч. А у мелик-ат-туджара под началом двести тысяч войска, и воюет он с кафирами35 двадцать лет: и они его не раз побеждали, и он их много раз побеждал. Ездит же Асадхан на людях. А слонов у него много, и коней у него много добрых, и воинов, хорасанцев36, у него много. А коней привозят из Хорасанской земли, иных из Арабской земли, иных из Туркменской земли, иных из Чаготайской земли, а привозят их все морем в тавах - индийских кораблях.

    И я, грешный, привез жеребца в Индийскую землю, и дошел с ним до Джуннара, с Божьей помощью, здоровым, и стал он мне во сто рублей. Зима у них началась с Троицына дня37. Зимовал я в Джуннаре, жил тут два месяца. Каждый день и ночь - целых четыре месяца - всюду вода да грязь. В эти дни пашут у них и сеют пшеницу, да рис, да горох, да все съестное. Вино у них делают из больших орехов, кози гундустанские38 называются, а брагу - из татны39. Коней тут кормят горохом, да варят кхичри40 с сахаром да с маслом, да кормят ими коней, а с утра дают шешни41. В Индийской земле кони не водятся, в их земле родятся быки да буйволы - на них ездят и товар и иное возят, все делают.

    Джуннар-град стоит на скале каменной, не укреплен ничем, Богом огражден. И пути на ту гору день, ходят по одному человеку: дорога узка, двоим пройти нельзя.

    В Индийской земле купцов поселяют на постоялых дворах. Варят гостям служанки, и постель стелют служанки, и спят с гостями. (Если имеешь с ней тесную связь, давай два жителя, если не имеешь тесной связи, даешь один житель. Много тут жен по правилу временного брака, и тогда тесная связь даром); а любят белых людей.

    Зимой у них простые люди ходят - фата на бедрах, другая на плечах, а третья на голове; а князья да бояре надевают тогда на себя порты, да сорочку, да кафтан, да фата на плечах, другой фатой себя опояшет, а третьей фатой голову обернет. (О Боже, Боже великий. Господь истинный, Бог великодушный, Бог милосердный!)

    И в том Джуннаре хан отобрал у меня жеребца, когда узнал, что я не бесерменин, а русин. И он сказал: "И жеребца верну, и тысячу золотых впридачу дам, только перейди в веру нашу - в Мухаммеддини42. А не перейдешь в веру нашу, в Мухаммеддини, и жеребца возьму, и тысячу золотых с твоей головы возьму". И срок назначил - четыре дня, на Спасов день, на Успенский пост43. Да Господь Бог сжалился на свой честной праздник, не оставил меня, грешного, милостью своей, не дал погибнуть в Джуннаре среди неверных. Накануне Спасова дня приехал казначей Мухаммед, хорасанец, и я бил ему челом, чтобы он за меня хлопотал. И он ездил в город к Асад-хану и просил обо мне, чтобы меня в их веру не обращали, да и жеребца моего взял у хана обратно. Таково Господне чудо на Спасов день. А так, братья русские христиане, захочет кто идти в Индийскую землю - оставь веру свою на Руси, да, призвав Мухаммеда, иди в Гундустанскую землю.

    Солгали мне псы-бесермены, говорили, что много нашего товара, а для нашей земли нет ничего: все товар белый для бесерменской земли, перец да краска то дешево. Те, кто возят волов за море, те пошлин не платят. А нам провезти товар без пошлины не дадут. А пошлин много, и на море разбойников много. Разбойничают кафиры, не христиане они и не бесермены: молятся каменным болванам и ни Христа, ни Мухаммеда не знают.

    А из Джуннара вышли на Успенье и пошли к Бидару, главному их городу. Шли до Бидара месяц, а от Бидара до Кулонгири - пять дней и от Кулонгири до Гулбарги пять дней. Между этими большими городами много других городов, всякий день проходили по три города, а иной день по четыре города: сколько ковов44 - столько и городов. От Чаула до Джуннара двадцать ковов, а от Джуннара до Бидара сорок ковов, от Бидара же до Кулонгири девять ковов, и от Бидара до Гулбарги девять ковов.

    В Бидаре на торгу продают коней, камку45, шелк и всякий иной товар да рабов черных, а другого товара тут нет. Товар все гундустанский, а из съестного только овощи, а для Русской земли товара нет. А здесь люди все черные, все злодеи, а женки все гулящие, да колдуны, да тати, да обман, да яд, господ ядом морят.

    В Индийской земле княжат все хорасанцы, и бояре все хорасанцы. А гундустанцы все пешие и ходят перед хорасанцами, которые на конях; а остальные все пешие, ходят быстро, все наги да босы, в руке щит, в другой - меч, а иные с большими прямыми луками да со стрелами. Бой ведут все больше на слонах. Впереди идут пешие воины, за ними - хорасанцы в доспехах на конях, сами в доспехах и кони. Слонам к голове и бивням привязывают большие кованые мечи, по кентарю46 весом, да облачают слонов в доспехи булатные, да на слонах сделаны башенки, и в тех башенках по двенадцать человек в доспехах, да все с пушками, да со стрелами.

    Есть тут одно место - Аланд, где шейх Ала-ад-дин (святой лежит) и ярмарка бывает. Раз в год на ту ярмарку съезжается торговать вся страна Индийская, торгуют тут десять дней; от Бидара двенадцать ковов. Приводят сюда коней - до двадцати тысяч коней - продавать да всякий товар привозят. В Гундустанской земле эта ярмарка лучшая, всякий товар продают и покупают в дни памяти шейха Ала-ад-дина, а по-нашему на Покров святой Богородицы47. А еще есть в том Аланде птица гукук, летает ночью: кричит: "кук-кук"; а на чьем доме сядет, там человек умрет, а захочет кто ее убить, она на того огонь изо рта пускает. Мамоны48 ходят ночью да хватают кур, а живут они на холмах или среди скал. А обезьяны, те живут в лесу. Есть у них князь обезьяний, ходит с ратью своей. Если кто обезьян обидит, они жалуются своему князю, и он посылает на обидчика свою рать и они, к городу придя, дома разрушают и людей убивают. А рать обезьянья, сказывают, очень велика, и язык у них свой. Детенышей родится у них много, и если который из них родится ни в мать, ни в отца, таких бросают на дорогах. Иные гундустанцы подбирают их да учат всяким ремеслам; а если продают, то ночью, чтобы они дорогу назад не могли найти, а иных учат (людей забавлять).

    Весна у них началась с Покрова святой Богородицы. А празднуют память шейха Ала-ад-дина и начало весны через две недели после Покрова; восемь дней длится праздник. А весна у них длится три месяца, и лето три месяца, и зима три месяца, и осень три месяца.

    Бидар - стольный город Гундустана бесерменского. Город большой, и людей в нем очень много. Султан молод, двадцати лет - бояре правят, а княжат хорасанцы и воюют все хорасанцы.

    Живет здесь боярин-хорасанец, мелик-ат-туджар, так у него двести тысяч своей рати, а у Мелик-хана сто тысяч, а у Фаратхана двадцать тысяч, и у многих ханов по десять тысяч войска. А с султаном выходит триста тысяч войска его. Земля многолюдна, да сельские люди очень бедны, а бояре власть большую имеют и очень богаты. Носят бояр на носилках серебряных, впереди коней ведут в золотой сбруе, до двадцати коней ведут, а за ними триста всадников, да пеших пятьсот воинов, да десять трубачей, да с барабанами десять человек, да свирельников десять человек.

    А когда султан выезжает на прогулку с матерью да с женою, то за ним всадников десять тысяч следует да пеших пятьдесят тысяч, а слонов выводят двести и все в золоченых доспехах, и перед ним - трубачей сто человек, да плясунов сто человек, да ведут триста коней верховых в золотой сбруе, да сто обезьян, да сто наложниц, гаурыки называются. Во дворец султана ведет семь ворот, а в воротах сидят по сто стражей да по сто писцов-кафиров. Одни записывают, кто во дворец идет, другие - кто выходит. А чужестранцев во дворец не пускают. А дворец султана очень красив, по стенам резьба да золото, последний камень - и тот в резьбе да золотом расписан очень красиво. Да во дворце у султана сосуды разные. По ночам город Бидар охраняет тысяча стражей под начальством куттувала49, на конях и в доспехах, да в руках у каждого по факелу.

    Продал я своего жеребца в Бидаре. Издержал на него шестьдесят восемь футунов, кормил его год. В Бидаре по улицам змеи ползают, длиной по две сажени. Вернулся я в Бидар из Кулонгири на Филиппов пост50, а жеребца своего продал на Рождество. И жил я здесь, в Бидаре, до Великого поста51 и со многими индусами познакомился. Открыл им веру свою, сказал, что не бесерменин я, а (веры Иисусовой), христианин, и имя мое Афанасий, а бесерменское имя - ходжа Юсуф Хорасани. И индусы не стали от меня ничего скрывать, ни о еде своей, ни о торговле, ни о молитвах, ни о иных вещах, и жен своих не стали в доме скрывать.

    Расспрашивал я их о вере, и они говорили мне: веруем в Адама, а буты52, говорят, и есть Адам и весь род его. А всех вер в Индии восемьдесят и четыре веры, и все веруют в бута. А разных вер люди друг с другом не пьют, не едят, не женятся. Иные из них баранину, да кур, да рыбу, да яйца едят, но говядины никто не ест.

    Пробыл я в Бидаре четыре месяца и сговорился с индусами пойти в Парват, где у них бутхана53 - то их Иерусалим, то же, что для бесермен Мекка54. Шел я с индусами до бухтаны месяц. И у той бухтаны ярмарка, пять дней длится. Велика бутхана, с пол-Твери, каменная, да вырезаны в камне деяния бута. Двенадцать венцов вырезано вкруг бутханы - как бут чудеса совершал, как являлся в разных образах: первый - в образе человека, второй - человек, но с хоботом слоновым, третий - человек, а лик обезьяний, четвертый - наполовину человек, наполовину лютый зверь, являлся все с хвостом. А вырезан на камне, а хвост с сажень, через него переброшен.

    На праздник бута55 съезжается к той бутхане вся страна Индийская. Да у бутханы бреются старые и молодые, женщины и девочки. А сбривают на себе все волосы, бреют и бороды, и головы. И идут к бутхане. С каждой головы берут по две шешкени56 для бута, а с коней - по четыре футы. А съезжается к бутхане всего людей (двадцать тысяч лакхов57, а бывает время и сто тысяч лакхов).

    В бутхане же бут вырезан из камня черного, огромный, да хвост его через него перекинут, а руку правую поднял высоко и простер, как Юстиниан, царь58 цареградский, а в левой руке у бута копье. На нем не надето ничего, только бедра повязкой обернуты, а лик обезьяний. А иные буты совсем нагие, ничего на них не надето (срам не прикрыт), и жены бутовы нагими вырезаны, со срамом и с детьми. А перед бутом - бык огромный, из черного камня вырезан и весь позолочен. И целуют его в копыто, и сыплют на него цветы. И на бута сыплют цветы.

    Индусы же не едят никакого мяса, ни говядины, ни баранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины, хотя свиней у них очень много. Едят же днем два раза, а ночью не едят, и ни вина, ни сыты59 не пьют. А с бесерменами60 не пьют, не едят. А еда у них плохая. И друг с другом не пьют, не едят, даже с женой. А едят они рис, да кхичри с маслом, да травы разные едят, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правой рукой, а левою не берут ничего. Ножа и ложки не знают. А в пути, чтобы кашу варить, каждый носит котелок. А от бесермен отворачиваются: не посмотрел бы кто из них в котелок или на кушанье. А если посмотрит бесерменин,- ту еду не едят. Потому едят, накрывшись платком, чтобы никто не видел.

    А молятся они на восток, как русские. Обе руки подымут высоко да кладут на темя, да ложатся ниц на землю, весь вытянется на земле - то их поклоны. А есть садятся - руки обмывают, да ноги, да и рот полощут. Бутханы же их без дверей, обращены на восток, и буты стоят лицом на восток. А кто у них умрет, тех сжигают да пепел сыплют в воду. А когда дитя родится, принимает муж, и имя сыну дает отец, а мать - дочери. Добронравия у них нет, и стыда не знают. А когда придет кто или уходит, кланяется по-монашески, обеими руками земли касается, и все молча.

    В Парват, к своему буту, ездят на Великий пост. Тут их Иерусалим; что для бесермен Мекка, для русских - Иерусалим, то для индусов Парват. И съезжаются все нагие, только повязка на бедрах, и женщины все нагие, только фата на бедрах, а другие все в фатах, да на шее жемчугу много, да яхонтов, да на руках браслеты и перстни золотые. (Ей-богу!) А внутрь, к бутхане, едут на быках, рога у каждого быка окованы медью, да на шее триста колокольцев и копыта медью подкованы. И тех быков они называют ачче.

    Индусы быка называют отцом, а корову - матерью. На помете их пекут хлеб и кушанья варят, а той золой знаки на лице, на лбу и по всему телу делают. В воскресенье и в понедельник едят они один раз на дню. В Индии же (гулящих женщин много, и потому они дешевые: если имеешь с ней тесную связь, дай два жителя; хочешь свои деньги на ветер пустить - дай шесть жителей. Так в сих местах заведено. А рабыни-наложницы дешевы: 4 фуны - хороша, 5 фун - хороша и черна; черная-пречерная амьчюкь маленькая, хороша).

    Из Парвата приехал я в Бидар за пятнадцать дней до бесерменского улу байрама61. А когда Пасха - праздник воскресения Христова, не знаю; по приметам гадаю - наступает Пасха раньше бесерменского байрама на девять или десять дней. А со мной нет ничего, ни одной книги; книги взял с собой на Руси, да когда меня пограбили, пропали книги, и не соблюсти мне обрядов веры христианской. Праздников христианских - ни Пасхи, ни Рождества Христова - не соблюдаю, по средам и пятницам не пощусь. И живя среди иноверных (молю я Бога, пусть он сохранит меня: "Господи Боже, Боже истинный, ты Бог, Бог великий. Бог милосердный. Бог милостивый, всемилостивейший и всемилосерднейший ты. Господи Боже). Бог един, то царь славы, творец неба и земли".

    А иду я на Русь (с думой: погибла вера моя, постился я бесерменским постом). Месяц март прошел, начал я пост с бесерменами в воскресенье, постился месяц, ни мяса не ел, ничего скоромного, никакой еды бесерменской не принимал, а ел хлеб да воду два раза на дню (с женщиной не ложился я). И молился я Христу вседержителю, кто сотворил небо и землю, а иного бога именем не призывал. (Господи Боже, Бог милостивый, Бог милосердный, Бог Господь, Бог великий). Бог царь славы (Бог- зиждитель, Бог всемилостивейший,- это все ты, о Господи).<...>

    Месяца мая в первый день отметил я Пасху в Индостане, в Бидаре бесерменском, а бесермены праздновали байрам в середине месяца; а поститься я начал месяца апреля в первый день. О благоверные христиане русские! Кто по многим землям плавает, тот во многие беды попадает и веру христианскую теряет. Я же, рабище божий Афанасий, исстрадался по вере христианской. Уже прошло четыре Великих поста и четыре Пасхи прошли, а я, грешный, не знаю, когда Пасха или пост, ни Рождества Христова не соблюдаю, ни других праздников, ни среды, ни пятницы не соблюдаю: книг у меня нет. Когда меня пограбили, книги у меня взяли. И я от многих бед пошел в Индию, потому что на Русь мне идти было не с чем, не осталось у меня никакого товара. Первую Пасху праздновал я в Каине, а другую Пасху в Чапакуре в Мазандаранской земле, третью Пасху - в Ормузе, четвертую Пасху в Индии, среди бесермен, в Бидаре, и тут много печалился по вере христианской.

    Бесерменин же Мелик сильно понуждал меня принять веру бесерменскую. Я же ему сказал: "Господин! Ты молитву (совершаешь и я также молитву совершаю. Ты молитву пять раз совершаешь, я - три раза. Я - чужестранец, а ты - здешний)". Он же мне говорит: "Истинно видно, что ты не бесерменин, но и христианских обычаев не соблюдаешь". И я сильно задумался и сказал себе: "Горе мне, окаянному, с пути истинного сбился и не знаю уже, по какому пути пойду. Господи, Боже- вседержитель, творец неба и земли! Не отврати лица от рабища твоего, ибо в скорби пребываю. Господи! Призри меня и помилуй меня, ибо я создание твое; не дай. Господи, свернуть мне с пути истинного, наставь меня, Господи, на путь правый, ибо в нужде не был я добродетелен перед тобой, Господи Боже мой, все дни свои во зле прожил. Господь мой (Бог-покровитель, ты, Боже, Господи милостивый. Господь милосердный, милостивый и милосердный. Хвала Богу). Уже прошло четыре Пасхи, как я в бесерменской земле, а христианства я не оставил. Далее Бог ведает, что будет. Господи Боже мой, на тебя уповал, спаси меня, Господи Боже мой". В Бидаре Великом, в Бесерменской Индии, в Великую ночь на Великий день смотрел я, как Плеяды и Орион в зорю вошли, а Большая Медведица головою стояла на восток.

    На байрам бесерменский совершил султан торжественный выезд: с ним двадцать везиров великих выехало да триста слонов, облаченных в булатные доспехи, с башенками, да и башенки окованы. В башенках по шесть человек в доспехах с пушками и пищалями, а на больших слонах по двенадцать человек. И на каждом слоне по два знамени больших, а к бивням привязаны большие мечи весом по кентарю, а на шее - огромные железные гири62. А между ушей сидит человек в доспехах с большим железным крюком - им слона направляет. Да тысяча коней верховых в золотой сбруе, да сто верблюдов с барабанами, да трубачей триста, да плясунов триста, да триста наложниц. На султане кафтан весь яхонтами унизан, да шапка-шишак с огромным алмазом, да саадак63 золотой с яхонтами, да три сабли на нем все в золоте, да седло золотое, да сбруя золотая, все в золоте. Перед ним кафир бежит вприпрыжку, теремцом64 поводит, а за ним пеших много. Позади идет злой слон, весь в камку наряжен, людей отгоняет, большая железная цепь у него в хоботе, отгоняет ею коней и людей, чтоб к султану не подступали близко. А брат султана сидит на золотых носилках, над ним балдахин бархатный, а маковка - золотая с яхонтами, и несут его двадцать человек.

    А махдум65 сидит на золотых же носилках, а балдахин над ним шелковый с золотой маковкой, и везут его четыре коня в золотой сбруе. Да около него людей великое множество, да перед ним певцы идут и плясунов много; и все с обнаженными мечами да саблями, со щитами, дротиками да копьями, с прямыми луками большими. И кони все в доспехах, с саадаками. А иные люди нагие все, только повязка на бедрах, срам прикрыт.

    В Бидаре луна полная стоит три дня. В Бидаре сладких плодов нет. В Индостане большой жары нет. Очень жарко в Ормузе и на Бахрейне, где жемчуг родится, да в Джидде, да в Баку, да в Египте, да в Аравии, да в Ларе. А в Хорасанской земле жарко, да не так. Очень жарко в Чаготае. В Ширазе, да в Йезде, да в Кашане жарко, но там ветер бывает. А в Гиляне очень душно и парит сильно, да в Шамахе парит сильно; в Багдаде жарко, да в Хумсе и в Дамаске жарко, а в Халебе не так жарко. В Севасской округе и в Грузинской земле всего в изобилии. И Турецкая земля всем обильна. И Молдавская земля обильна, и дешево там все съестное. Да и Подольская земля всем обильна. А Русь (Бог да сохранит! Боже, сохрани ее! Господи, храни ее! На этом свете нет страны, подобной ей. Но почему князья земли Русской не живут друг с другом как братья! Да устроится Русская земля, а то мало в ней справедливости! Боже, Боже, .Боже, Боже!).

    Господи, Боже мой! На тебя уповал, спаси меня, Господи! Пути не знаю - куда идти мне из Индостана: на Ормуз пойти - из Ормуза на Хорасан пути нет, и на Чаготай пути нет, ни в Багдад пути нет, ни на Бахрейн пути нет, ни на Йезд пути нет, ни в Аравию пути нет. Повсюду усобица князей повыбивала. Мирзу Джеханшаха убил Узун Хасан-бек, а султана Абу-Саида отравили, Узун Хасан-бек Шираз подчинил, да та земля его не признала, а Мухаммед Ядигар к нему не едет: опасается. А иного пути нет. На Мекку пойти - значит принять веру бесерменскую. Потому, веры ради, христиане и не ходят в Мекку: там в бесерменскую веру обращают. А в Индостане жить - значит издержаться совсем, потому что тут у них все дорого: один я человек, а на харч по два с половиной алтына в день идет, хотя ни вина я не пивал, ни сыты.<...>

    На пятую Пасху решился я на Русь идти. Вышел из Бидара за месяц до бесерменского улу байрама (по вере Мухаммеда, посланника Божья). А когда Пасха, Воскресение Христово, - не знаю, постился с бесерменами в их пост, с ними и разговелся, а Пасху отметил в Гулбарге, от Бидара в десяти ковах.

    Султан пришел в Гулбаргу с мелик-ат-туджаром и с ратью своей на пятнадцатый день после улу байрама. Война им не удалась - один город взяли индийский, а людей много у них погибло и казны много поистратили. А индийский великий князь могуществен и рати у него много. Крепость его на горе, и стольный город его Виджаянагар очень велик. Три рва у города, да река через него течет. По одну сторону города густые джунгли, а с другой стороны долина подходит - удивительное место, для всего пригодное. Та сторона непроходима - путь через город идет; ни с какой стороны город не взять: гора там огромная да чащоба злая, колючая. Стояла рать под городом месяц, и люди гибли от жажды, и очень много людей поумирало от голода да от жажды. Смотрели на воду, да не подойти к ней.

    Ходжа мелик-ат-туджар взял другой город индийский, силой взял, день и ночь бился с городом, двадцать дней рать ни пила, ни ела, под городом с пушками стояла. И рати его погибло пять тысяч лучших воинов. А взял город - вырезали двадцать тысяч мужского полу и женского, а двадцать тысяч - и взрослых, и малых - в плен взяли. Продавали пленных по десять тенек66 за голову, а иных и по пять, а детей - по две тенки. Казны же совсем не взяли. И стольного города он не взял. Из Гулбарги пошел я в Каллур. В Каллуре родится сердолик, и тут его обрабатывают, и отсюда по всему свету развозят. В Калдуре триста алмазников живут (оружье украшают). Пробыл я тут пять месяцев и пошел оттуда в Коилконду. Там базар очень большой. А оттуда пошел в Гулбаргу, а из Гулбарги к Аланду. А от Аланда пошел в Амендрие, а из Амендрие - к Нарясу, а из Наряса - в Сури, а из Сури пошел к Дабхолу - пристани моря Индийского.

    Очень большой город Дабхол - съезжаются сюда и с Индийского, и с Эфиопского поморья. Тут я, окаянный Афанасий, рабище Бога вышнего, творца неба и земли, призадумался о вере христианской, и о Христовом крещении, о постах, святыми отцами устроенных, о заповедях апостольских и устремился мыслию на Русь пойти. Взошел в таву и сговорился о плате корабельной - со своей головы до Ормуза града два золотых дал. Отплыл я на корабле из Дабхола-града на бесерменский пост, за три месяца до Пасхи.

    Плыл я в таве по морю целый месяц, не видя ничего. А на другой месяц увидел горы Эфиопские, и все люди вскричали: "Олло перводигер, Олло конъкар, бизим баши мудна насинь больмышьти", а по-русски это значит: "Боже, Господи, Боже, Боже вышний, царь небесный, здесь нам судил ты погибнуть!" В той земле Эфиопской были мы пять дней. Божией милостью зла не случилось. Много роздали рису, да перцу, да хлеба эфиопам. И они судна не пограбили.

    А оттуда шли двенадцать дней до Маската. В Маскате встретил я шестую Пасху. До Ормуза плыл девять дней, да в Ормузе был двадцать дней. А из Ормуза пошел в Лар, и в Ларе был три дня. От Лара до Шираза шел двенадцать дней, а в Ширазе был семь дней. Из Шираза пошел в Эберку, пятнадцать дней шел, и в Эберку был десять дней. Из Эберку до Йезда шел девять дней, и в Йезде был восемь дней. А из Йезда пошел в Исфахан, пять дней шел и в Исфахане был шесть дней. А из Исфахана пошел в Кашан, да в Кашане был пять дней. А из Кашана пошел в Кум, а из Кума - в Савэ. А из Савэ пошел в Сольтание, а из Сольтание шел до Тебриза, а из Тебриза пошел в ставку Узун Хасан-бека67. В ставке его был десять дней, потому что пути никуда не было. Узун Хасан-бек на турецкого султана послал двора своего сорок тысяч рати. Они Сивас взяли. А Токат взяли да пожгли, и Амасию взяли, да много сел пограбили и пошли войной на караманского правителя.

    А из ставки Узун Хасан-бека пошел я в Эрзинджан68, а из Эрзинджана пошел в Трабзон69. В Трабзон же пришел на Покров святой Богородицы и приснодевы Марии и был в Трабзонё пять дней. Пришел на корабль и сговорился о плате - со своей головы золотой дать до Кафы70, а на харч взял я золотой в долг - в Кафе отдать. И в том Трабзонё субаши71 и паша много зла мне причинили. Добро мое все велели принести к себе в крепость, на гору, да обыскали все. И что было мелочи хорошей - все выграбили. А искали грамоты, потому что шел я из ставки Узун Хасан-бека. Божией милостью дошел я до третьего моря - Черного, что по-персидски дарья Стамбульская. С попутным ветром шли морем десять дней и дошли до Воны72, и тут встретил нас сильный ветер северный и погнал корабль назад к Трабзону. Из-за ветра сильного, встречного стояли мы пятнадцать дней в Платане73. Из Платаны выходили в море дважды, но ветер дул нам навстречу злой, не давал по морю идти. (Боже истинный. Боже покровитель!) Кроме него - иного Бога не знаю. Море перешли, да занесло нас к Балаклаве, и оттуда пошли в Гурзуф, и стояли мы там пять дней. Божиею милостью пришел я в Кафу за девять дней до Филиппова поста. (Бог-творец!)

    Милостию Божией прошел я три моря. (Остальное Бог знает, Бог покровитель ведает.) Аминь! (Во имя Господа милостивого, милосердного. Господь велик, Боже благой. Господи благой. Иисус дух божий, мир тебе. Бог велик. Нет Бога, кроме Господа. Господь промыслитель. Хвала Господу, благодарение Богу всепобеждающему. Во имя Бога милостивого, милосердного. Он Бог, кроме которого нет Бога, знающий все тайное и явное. Он милостивый, милосердный. Он не имеет себе подобных. Нет Бога, кроме Господа. Он царь, святость, мир, хранитель, оценивающий добро и зло, всемогущий, исцеляющий, возвеличивающий, творец, создатель, изобразитель, он разрешитель грехов, каратель, разрешающий все затруднения, питающий, победоносный, всесведущий, карающий, исправляющий, сохраняющий, возвышающий, прощающий, низвергающий, всеслышащий, всевидящий, правый, справедливый, благий.)

     


ПРИМЕЧАНИЯ Л. А. Дмитриева 1 Афанасий Никитин был в Индии с середины 1471 до начала 1474 г.

2 Василий Папин - иных сведении об этом русском после, кроме тех, что сообщены в "Хождении", до нас не дошло.

3 Очевидно, имеется в виду поход 1469 г. (в летописях о том, что предводителем похода был Юрий Васильевич - брат Ивана III, не говорится).

4 Василий Мамырев (1430-1490) - великокняжеский дьяк. Кто является автором записи об Афанасии Никитине - неизвестно.

5 Море Дербентское - Каспийское.

6 Дарья Хвалисская - море Каспийское; "дарья" (перс.) - море.

7 Спасский собор в Твери (совр. г. Калинин).

8 Михаил Борисович - великий князь тверской в 1461-1485 гг.

9 Борис Захарьич - тверской воевода.

10 Ширваншах - титул правителей Ширвана-государства, находившегося в северо-восточной части современного Азербайджана.

11 Иван III Васильевич (1440-1505) - великий князь московский.

12 Перечисляются города Орды по нижнему течению Волги.

13 Ез - заграждение на реке для ловли рыбы.

14 Тезики - иранские купцы.

15 Тарки - крепость на побережье Каспийского моря.

16 Кайтаки - народность в Дагестане.

17 Имеются в виду выходы горящих газов и нефти в окрестностях Баку.

18 Чапакур - город на южном берегу Каспийского моря.

19 Мазандаранская земля - местность в Иране - Мазендеран.

20 Амоль - центр области Мазендеран.

21 Демавенд-высшая точка хребта Эльбрус.

22 Рей - город, находившийся в окрестностях современного Тегерана.

23 Мухаммед (ок. 570-632) - арабский религиозный и политический деятель. основатель ислама.

24 Перечисляются города, находящиеся по пути от южного берега Каспийского моря к Ормузскому проливу.

25 Батман (перс.) - мера веса, равная нескольким пудам.

26 Радуница - девятый день после Пасхи.

27 Тава - парусное судно без верхней палубы.

28 Маскат - порт на Оманском берегу Аравийского полуострова.

29 Дега - порт на Иранском берегу Персидского залива.

30 Гуджарат - область на западе Индии.

31 Камбей - порт в Камбеиском заливе.

32 Чаул - порт на западном побережье Индии, к югу от современного Бомбея.

33 Джуннар - город на восток от Бомбея.

34 Малик-ат-туджар - титул, означающий в переводе "повелитель купцов".

35 Кафиры - неверные (иноверцы).

36 Хоросанцы - мусульмане неиндийского происхождения.

37 Троицын день - 50-й день после Пасхи; приходится на май - июнь (в зависимости от дня Пасхи).

38 Кози гундустанские - кокосовые орехи.

39 Татна-сок, добываемый из коры пальмиры (пальмира-вид пальмы).

40 Кхичри - индийское блюдо из риса.

41 Шешни - листья, которыми кормят лошадей.

42 Мухаммеддини (тюркск.) - вера Мухаммедова, ислам.

43 Успенский пост - с 14 до 28 августа; Спасов день - 19 августа.

44 Ков (инд.) - мера длины, равная приблизительно 10 км.

45 Камка - шелковая ткань, расшитая золотом.

46 Кентарь - мера веса, более 3-х пудов.

47 Покров святой Богородицы- 14 октября.

48 Мамоны - небольшие хищные звери.

49 Куттувал - комендант крепости.

50 Филиппов пост - с 27 ноября до 7 января.

51 Великий пост - семинедельный пост до Пасхи, начинается в феврале - начале марта.

52 Бут (перс.) - идол, кумир; здесь - индийские боги.

53 Бутхана - кумирня, языческая молельня.

54 Мекка - город в Саудовской Аравии, место мусульманского паломничества.

55 Здесь имеется в виду праздник в честь индийского божества Шивы, отмечаемый в феврале - марте.

56 Шекшени - серебряная монета.

57 Лакх (инд.) - сто тысяч; бесчисленное множество.

58 Афанасий Никитин сравнивает статую Шивы со статуей Юстиниана I (527-565) в Константинополе, которая была уничтожена в XVI в.

59 Сыта - разбавленный водой мед, а также хмельной напиток из меда.

60 Бесерменин - иноверец.

61 Улу байрам-один из главных ежегодных мусульманских праздников.

62 Имеются в виду большие колокольцы, которые вешают на шею слона.

63 Саадак - набор, состоящий из лука в чехле и колчана со стрелами.

64 Теремец - здесь: парадный зонт.

65 Махдум - господин. 66 Тенька - мелкая сереб

ряная монета.

67 Здесь перечисляются города в Иране, через которые лежал обратный путь Афанасия. Тебриз был столицей державы Узуна Хасана.

68 Эрзинджан - город на Армянском нагорье, к западу от Эрзерума.

69 Трабзон - порт на южном побережье Черного моря.

70 Кафа - современный город Феодосия в Крыму.

71 Субаши - начальник охраны города.

72 Бона - порт у мыса Чам, к западу от Трабзона.

73 Платана - порт вблизи Трабзона.

 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 29 мая, понедельник
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000032 секунд
Сегодня 29 мая, понедельник
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх