logo
buhara
 

Центральная Азия

История - Восток

Начало Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8

Ш.Шукуров, Р.Шукуров
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ (опыт истории духа)
Глава 3  Красная невеста

Митинг. 1920-е гг.

  • Русские в Центральной Азии

            Понять современную жизнь Центральной Азии можно только через призму русского в ней владычества. Слишком многое напоминает о России, ее социальных институтах, языке, культуре. Бурная, противоречивая история России оставила неизгладимый след в судьбах центральноазиатских народов.
            Иранский эпос в изложении персидского поэта XII в. Низами повествует о рыцаре по имени Бахром Гур, который задумал жениться на семи красавицах, дочерях семи царей вселенной. Прибывших невест Бахрам Гур расселил в семи дворцах, окрашенных в символические цвета семи планет; тех же цветов, что и жилища, были роскошные убранства их обитательниц. Невесту из северной страны Русов поместили в четвертом доме, покровительство которому оказывал Марс - олицетворение железа и войны. Дворец и платье северной красавицы были окрашены красным.
            Через восемь столетий после записи этой поэмы поэтическое иносказание стало реальностью: таджики и жившие рядом с ними тюрки породнились со страной Русов, слившись с нею в единой империи. Красный цвет большевиков принес войну. Так сбываются пророчества.
            Сравнение России с невестой могло бы показаться необязательным и слишком литературным, если бы не авторитетное признание русских философских гениев нынешнего века, увидевших в русском национальном характере настораживающие женские черты, или по выражению Василия Розанова, а затем и Николая Бердяева, "вечно-бабье" . Эта женственность угадывалась в избыточной погруженности славянского сознания в первозданную стихию, в женской податливости, в зачастую опасной хаотичности. Женское находилось в непрестанной борьбе с мужским началом в национальном русском духе – началом сугубо активным и светоносным, овладевающим собственной национальной стихией в творческой работе пробужденного духа. Бердяев прямо называет Россию "невестой", вступающей в брак с мужским началом европейцев (византийцев, германцев, французов, англичан), умерявшим хаос славянской стихии. Именно этому взаимодействию с европейским духом Россия была обязана своей приверженностью христианству, своими европейскими социальными институтами, европейской образованностью высших классов.
            К теме "женского" в русском характере и судьбоносного его воздействия на среднеазиатскую жизнь придется еще возвратиться, а сейчас, продолжая эту аналогию, отметим, что в Центральной Азии Россия встретила дряхлого старца-мусульманина, воинские и духовные подвиги которого уже ушли в прошлое, который, быть может, устав от суетной жизни, бесстрастно и терпеливо ждал перехода в мир иной ...


  • На пути к Индии

            Русские, по сравнению с большинством других европейцев, довольно поздно включились в колонизационное движение. Мечты о богатейшей Индии, уже со времен Александра Македонского будоражившие умы западноевропейцев, только в правление Петра Великого (1689–1725) обретают актуальность для русского сознания.
            Из российских владений на Каспийском море и из Сибири до Петра доходили слухи о существовании сказочно богатого Бухарского эмирата, торгующего напрямую с Индией. Как докладывали царю, Бухара обладала самым значительным в этой части Азии запасом червонного золота, добываемого из песков Амударьи. Более того, доносили разведчики, Амударья берет начало в Индии, а до последних времен впадала в Каспий, пока хивинские ханы, перекрыв старое русло, не направили ее в Аральское море. В уме Петра зародился фантастический план повернуть Амударью в Каспийское море и, двигаясь речным путем, если и не добраться до Индии, то покорить Бухару и обрести для России, не имевшей тогда золотой добычи, амударьинские прииски. В то же время царь отправляет посла в Персию, которому, в частности, поручает выяснить, "какие где в море Каспийское реки большие впадают, и до которых мест по оным рекам можно ехать от моря, и нет ли какой реки из Индии, которая-б впадала в сие море" .
            После неудачи первых пробных шагов в поисках "индийского" пути, Петр поставил задачу более реалистично – прежде следует покорить Центральную Азию, войдя в нее через обширные степи, заселенные казахскими кочевниками.
            Амударья, конечно, никогда не впадала в Каспийское море, а начало она берет никак не в Индии, а от слияния рек Вахш и Пяндж в предгорьях Памира. Однако, несмотря на ошибочность первоначальной информации, замыслы Петра неожиданно предстают в виде некоего архетипа последующих акций России в этой части света вплоть до сего дня.
            К примеру, даже такая, на первый взгляд, вполне прожектерская и второстепенная идея, достойная времен египетских фараонов, как изменение русла великой реки в угоду сиюминутной потребности, – и она в том или ином виде продолжала волновать умы русских. В конце просвещенного XIX в. в русском обществе живо обсуждались планы поворота Амударьи из Арала в Каспийское море. При этом сторонники проекта отмечали, что в результате этого "если бы даже все Хивинское царство обратилось в пустыню, то доход получаемый нашим купечеством и казной <...> далеко превзойдет доход нынешнего ханства и, следовательно, в общем человечество выиграет" . Дело, к счастью, ограничилось лишь разрушением двух древних плотин на Амударье. Вмешательство в экологический балланс закончилось тогда печально: Амударья затопила Сарыкамышскую впадину, где образовалось обширное безжизненное море, существующее до сих пор. Этот и подобные ему опыты однако не остудили инженерного воображения большевиков – преемников царской России. Последний великий проект подобного рода чуть было не осуществился в 1980-ых годах, согласно которому предполагалось повернуть в Центральную Азию для орошения пустынь сибирские реки. То ли дороговизна проекта, то ли здравый смысл все-таки заставили главу КПСС М. Горбачева остановить уже начинавшуюся стройку.
            Русский характер никогда не пугала перспектива кардинального передела естественного порядка вещей. Напротив, чем более трудоемкой и масштабной виделась эта работа по разрушению прежнего и возведению нового, тем с большей страстью Россия берется за ее осуществление. Таков был Петр, таковы были и большевики. Как не вспомнить известные строки Максимилиана Волошина:

            Великий Петр был первый большевик,
            Замысливший Россию перебросить,
            Склонениям и нравам вопреки,
            За сотни лет, к ее грядущим далям.


            Другой элемент Петровского завещания – завоевательное движение к Индии - так же прочно вошел в футурологические грезы российской политики. Европейская страсть к Индии, которую с этих пор в полной мере разделил и русский дух, загадочна и иррациональна. Не только грандиозные деяния раннего европейского колониального движения совершались под знаком стремления к Индии, но и позже, в век рационализма, мысли об Индии не покидали европейских стратегов, искавших новые пути туда через Россию. Стоит вспомнить Наполеона I, который в 1801 г. предложил русским совместный рейд в Индию через Герат, Кандагар и Кабул. Стоит вспомнить и "новых романтиков" – нацистов, всерьез обдумывавших в конце 1930-ых германский поход на Индостан. "Бросок на Юг" до благодатных вод Ганга взволновал сегодняшних подражателей нацистов, теперь уже членов Российской Государственной Думы.
            Реальный путь к Индии для России начался лишь после Крымской войны 1853–1856 гг. Поражение в этой войне ознаменовало провал попыток России самоутвердиться в Восточной и Центральной Европе как ведущая экономическая и политическая сила. В поисках рынков сбыта и источников сырья Россия обращает свой взор на Центральную Азию. Не только экономическая выгода и угрожающе возросшее там влияние Великобритании, но и желание восполнить горечь недавнего поражения толкают Россию на ее покорение.
            Русские прекрасно осознавали, что от них не потребуется многой крови для покорения среднеазиатских княжеств – Бухарского эмирата, Хивы и Коканда. Три главных державы Центральной Азии испытывали тотальный и явно застарелый кризис, не умея собственными силами выйти из перманентных войн между собой. Повсюду в регионе расцветали губительные для созидательной жизни локальный сепаратизм и бесконтрольная вольница кочевников. Деспотическая власть местных правителей – последние десятилетия людей сплошь мелких, ограниченных и развращенных – лишь усугубляла пороки изжившего себя средневекового порядка.
            Как и предугадывал Петр, главным плацдармом русских завоеваний стали казахские степи. В 1864–1876 гг. Россия аннексирует Кокандское ханство и включает его во вновь образованное Туркестанское генерал-губернаторство. В новую провинцию вошли обширные земли юга Российской империи от Арала и до Кашгара. Во главе Русского Туркестана встал генерал-адьютант К.П. фон Кауфман, русский подданный немецкого происхождения, талантливый полководец и администратор, которого русские публицисты наградили почетным титулом "завоевателя и устроителя Туркестана", а местные тюрки именовали "полуцарем". С запада от Каспийского моря русские продвинулись в Мангышлак и далее в Ахалтекинский оазис и образовали тут Закаспийскую область (1881).
            Если перечисленные земли вошли в состав Российской империи, то для Бухарского эмирата и Хивинского ханства завоеватели, проявив изрядную долю здравого смысла, уготовали иную судьбу.
            В результате нескольких победоносных операций бухарского эмира вынудили заключить так называемый "договор о дружбе" (1873 г.) Россия решила воспользоваться религиозным и политическим авторитетом эмира, как формального главы центрально-азиатского ислама, и безоговорочно признала всю полноту суверенитета Бухары как во внешней, так и во внутренней политике. По условиям соглашения, Бухара лишь уступала покорителям захваченный ими еще в 1868 г. Самарканд и ряд других территорий, а также обещала открыть свои рынки, сухопутные и водные пути для широкого проникновения русских товаров.
            Вопреки широко распространенному заблуждению Бухарский эмират с точки зрения юридической не только никогда не являлся частью Российской империи, но и не находился под ее протекторатом. Зависимость Бухары от России носила фактический, но не правовой характер. Юридическую безосновательность причисления Бухарского эмирата к российским владениям прекрасно осознавали большевики. Они, покорив Бухару в 1920 г., поставили на место свергнутого эмира послушное Москве правительство и вновь официально признали ее независимость. Лишь в 1924 г. красная Бухара добровольно вошла в состав СССР. Впоследствии советские правители будут широко использовать подобные "договоры о дружбе", как средство создания и скрепления всемирной системы союзных государств - московских сателлитов.
            Иначе строились отношения России с разгромленным в 1873 г. Хивинским ханством. Над Хивой русские установили классический протекторат, вынудив хана признать себя "покорным слугой императора всероссийского", и ограничив его власть не только во внешней, но и во внутренней политике. Важно отметить, что Россия вмешались в давний и кровопролитный узбекско-туркменский конфликт и, приняв сторону узбеков, карательными рейдами усмирили мятежных туркмен.
            Таким образом, Россия в течение каких-нибудь десяти лет сделала значительный шаг в сторону Индии. Однако, как это ни парадоксально, последствия этого шага оказались прямо противоположными желаемому, и скорее еще более отдалили Россию от вожделенной цели. Соперничество с англичанами, имевшими устойчивые позиции в Афганистане, привело к тому, что Центральная Азия превратилась не столько в мост, связавший Европу и Индию, сколько в преграду, их разделившую.
            Изоляция Центральной Азии от мусульманского и индийского Юга приобретает реальные очертания в 1894 г., после объединения России и Бухарского государства в таможенный союз и размещения русских пограничных гарнизонов на южных рубежах эмирата . Эта внешняя южная граница российской сферы влияния в Центральной Азии – заслон для нежелательных политических и экономических влияний, – сохраняется почти без изменений до сегодняшнего дня.
            Одним из важных последствий русского завоевания для народов Центральной Азии явилась, таким образом, полная переориентация традиционных внешних связей региона. Впервые в своей истории Центральная Азия поворачивается спиной к Югу и обращается лицом к Северу. Россия одним могучим рывком вывернула поток центрально-азиатской жизни из его естественного русла и направила его в противоположном направлении.
            По воле судьбы, российские мечтания об Индии материализовались в покоренной Центральной Азии. Точно так же некогда и испанцы нашли свою Индию в Америке.


  • Завоевание или соединение?

            Начальный добольшевистский этап русского завоевания в Центральной Азии, несомненно, нес много позитивного как для местных тюрков и таджиков, так и для самой России. Россия, помимо разносторонних политических и экономических выгод, впервые в своей истории столкнулась вплотную с Азией "Тысячи и одной ночи", с активной творческой культурой, начало которой терялось в ясперсовом "осевом времени". Интенсивная энтропия духовной энергии, прогрессировавшая по мере нарастания варварской кочевой экспансии, значительно истощила эту древнюю цивилизацию, которая в последние столетия бросала остаток сил на простое самовоспроизводство. Тем не менее встреча с этим миром, заряженным живым воспоминанием о своем былом величии, открыла для русского духа иной, неведомый опыт духовного бытия. Петербургский ученый напишет в 1920-х годах слова, совершенно невозможные для российского сознания XIX в.:
            "Европейцы поняли, что только Восток показал полностью духовную мощь человека, громадную непосредственную силу его мысли и чувства, которая была так велика и без могучего оружия знания. В этом сознании европеец черпает веру в будущее этого изумительного человека. Без Востока мы бы этого не знали ..." .
            Глубокий и сознательный интерес к исламо-арийской цивилизации успел тогда охватить лишь узкий круг петербургских интеллектуалов и был сознательно искоренен революционным режимом после 1917 г. Сейчас на рубеже XX и XXI столетий Россия оказалась отброшенной далеко назад в своем знании Востока. Это еще один парадокс истории: сосуществование с обширной мусульманской общиной в рамках СССР только отдалило русское сознание от беспристрастного знания Востока, наполнив его плоскими негативистскими стереотипами и плохо скрываемым страхом пред загадочной сутью "исламистов".
            Создание европейцами мировых империй, несомненно, объединило мир, сблизило гетерогенные традиции. Беспрецедентный по своей интенсивности обмен между цивилизациями стал возможным благодаря европейскому империализму. Россия сыграла в Центральной Азии ту же роль, что и Англия в Индии, а Франция в Северной Африке. Россия не только существенно структурировала и очистила повседневную азиатскую жизнь, но и совершила в нее благотворную инъекцию новейших европейских достижений. Эта инъекция, конечно, включала в себя, в первую очередь, элементы материальной культуры: современные средства коммуникации, современное книгопечатание, электричество и т.п. – словом, весь комплекс плодов европейского технологического бума.
            Однако не менее важным оказался для Центральной Азии и другой эффект встречи с Россией – духовный. Азия, впавшая в Броделевское longue durйe творческой стагнации, вдруг оказалась в самом чреве (или, как выразился Солженицын, – "подбрюшье") европейской державы. Бухарский или самаркандский созерцатель, ощущавший себя мастером и владыкой в пространстве традиционного знания от алхимии и астрологии до техники мистических озарений, внезапно с удивлением обнаружил, что его мир – лишь частица необозримого космоса, наполненного разнородными и разновременными идеями и созданного многовековыми усилиями бесчисленных народов. Завеса неведения пала, и Центральная Азия, узрев мир "таковым, каков он есть", вкусила дары новоевропейского универсализма. Ситуация обостряется настолько, что один из самых просвещенных людей Бухары пишет историю России на фоне событий мировой истории (Шарифджан махдум Садри Зиё).
            Не только благодаря военному превосходству европейской армии Центральная Азия столь легко уступила пришельцам. Центральная Азия в силу своего цивилизационного опыта поняла и приняла условия игры, предложенные Россией. Мусульмане покупали у России социальную стабильность и процветание торговли, почитавшиеся на Востоке главным оправданием мирской власти. Стабильность и торговля превратились в главные внешние атрибуты мусульманско-русского компромисса в Центральной Азии. Уступая ту или иную меру своего суверенитета, Азия покупала у русских шанс на возобновление созидательной цивилизационной работы.


  • Две настораживающие тенденции

            Политика России в аннексированных землях в целом отличалась осмотрительностью и вполне соответствовала европейским стандартам. Колониальная администрация сразу отказалась от форсированного демонтажа исламских структур, хотя в публицистике призывы к этому настойчиво повторялись. Часовой. Фото С.М.Прокудина-ГорскогоВ Русском Туркестане сохранялось три столпа исламской социально-религиозной системы: сеть мусульманских начальных и высших школ (мактаб, медресе), которые обеспечивали воспроизводство религиозного знания; сеть мечетей и святых мест, обеспечивавших свободное отправление культа; сеть шариатских судов, обеспечивавших поддержание мусульманских норм жизнь.
            Россия избегала откровенного вмешательства в частную жизнь мусульман, ограничивая свой контроль преимущественно публичной сферой. Вероятно, поэтому Туркестан под властью Романовых не знал по-настоящему массовых антирусских антиколониальных движений. Однако, зададимся вопросом, каковы были истинные мотивы этой замечательной терпимости русской колониальной администрации?
            Уже в период владычества Романовых проявлются две взаимосвязанные тенденции, обратившиеся с приходом к власти большевиков в основополагающие принципы колониальной политики в Центральной Азии: во-первых, антиисламизм, или неприятие российским политическим сознанием ислама как религии и цивилизационного феномена; во-вторых, антииранизм, или опора на тюркский этнос в государственном и культурном строительстве.
            Российское общество, несмотря на долгое и тесное соседство с исламом, было и остается доныне антиисламским по преимуществу. Это важно всегда помнить при анализе современной политики России как в своих бывших колониях в Азии и на Кавказе, так и в "дальнем" зарубежье. В XIX в. средоточием антиисламизма в России являлось довольно широкое движение, охватившее православное миссионерское духовенство и ориенталистов, объединенных своеобразным исламоведческим центром в казанской Духовной Академии. Экспансия России в Азии и на мусульманском Кавказе рассматривалась миссионерами как очередной акт вековой христианско-мусульманской борьбы, как прямое продолжение Крестовых походов Средневековья. Сторонники этого движения говорили о "естественности и необходимости настойчивой противодеятельности в России такому бесчеловечному, государствогубительному противохристианскому учению" как магометанство . Заметим, что цитированная фраза прозвучала в 1873 г., когда в пределы России вошел Туркестан с почти десятимиллионным мусульманским населением.
            Фон Кауфман не допустил создания на территории Туркестана православной миссии, однако и он (как и подавляющее большинство россиян в Туркестане) был далеко не чужд антиисламским настроениям, которые проявлялись в его деятельности, конечно, в более приглушенной и цивилизованной форме. Среди русской высшей и средней бюрократии, ориентированной в своих цивилизационных установках на западные теоретические разработки, господствовала идея, точно выраженная хорошо известным в России Э. Ренаном: "Ислам может существовать только как официальная религия; он исчезнет, как только низведется до уровня религии свободной и индивидуальной" . Сам Фон Кауфман не раз почти в тех же словах повторял эту мысль, превратившуюся в один из важнейших принципов российской политики в Азии.
            Россию удерживали от крупномасштабного переустройства мусульманской жизни соображения разумной экономии своих сил. Русская администрация не взваливала на свои плечи лишних забот, оставляя значительную долю суверенитета местной элите. Вместе с тем российская власть вела в Туркестане целенаправленную, хотя и неторопливую, работу по ликвидации высших, консолидирующих мусульманскую общину, уровней религиозно-административной системы. Сохранились локальные шариатские суды в городских кварталах и селах, но при этом был упразднен консолидирующий их институт провинциальных верховных судей (кази-калон). Не закрывая мечетей и медресе, российская администрация упразднила институт шейх-ул-ислама ("исламского пастыря") – высшего авторитета в религиозных вопросах.
            Словом, насущную проблему Россия видела в децентрализации исламской социально-конфессиональной структуры, за которой последовал бы и постепенный ее демонтаж. На этом первом этапе децентрализации исламских структур официальной нормой русского администрирования явился безусловный отказ от любых действий, которые могли бы расцениваться как "поддержка, охрана значения и выражение внимания" к сугубо мусульманским институтам и их представителям.
            Таким, образом, в Русском Туркестане правительством практиковалась особая форма "конфессионального" апартеида и сегрегации по отношению к мусульманскому населению.
            Однако наиболее важным в этой политике "тихого" подавления мусульманства явилось то, что с самого начала администрацией предпринимались попытки использовать этно-культурную неоднородность Центральной Азии.
            Приведем весьма красноречивую цитату из сочинения В.В. Радлова, одного из наиболее прославленных востоковедов, суждения которого прямо влияли на политику русской администрации: "Мы видим (в Центральной Азии – Авт.) борьбу двух элементов: народного тюркского и персидско-арабско-мусульманского. К сожалению, последний уже взял верх и тормозит развитие народа. Прогресс был бы здесь возможен лишь в том случае, если бы народный тюркский элемент смог получить со стороны европейской цивилизации помощь, которая бы парализовала превосходство мусульман. Сейчас, когда в степях еще силен народный дух, это не трудно, но помощь должна быть оказана немедленно. Точно так же как в Турции хитрый, изворотливый и деятельный грек противостоит ленивому, инертному, но честному турку, в Средней Азии хитрый, целеустремленный перс является противоположностью нерасторопному, инертному татарину" .
            Разумеется, вряд ли сегодня можно согласиться с радловским пониманием "народного" и "прогрессивного", равно как и его решительным противопоставлением между мусульманством и тюркскими народами, для многих из которых принадлежность к исламской ойкумене превратилась еще в средневековье в неотъемлемый элемент самоидентификации. Однако в словах востоковеда можно усмотреть долю истины, особенно, в применении к той этно-культурной ситуации, которая сложилась в регионах со все еще многочисленным таджикским ("персидским" – по терминологии Радлова) населением. Таджики, жившие в Бухарском эмирате и в Русском Туркестане (в Зарафшанской и Ферганской долинах), действительно, играли главенствующую роль во всем, что касалось науки, религии, судопроизводства и, отчасти, администрирования. Именно таджики – как этнические, так и ассимилированные ими тюрки – составляли костяк традиционализма, закаленного вековой борьбой с кочевой стихией, на подсознательное и осознанное сопротивление которого натолкнулась русская власть. В силу этого таджикский элемент был менее удобной опорой для империи. Он был структурирован и укоренен в традиции в неизмеримо большей степени, нежели тюркское начало – молодое, необремененное исторической памятью, а потому и более подвижное, восприимчивое и изменчивое.
            Таджикское духовное преобладание не только обогащало первоначальные языческие культуры тюркских народов, но, одновременно, как отмечал Радлов, и сковывало собственные творческие потенции тюрков.
            Не углубляясь в эту обширную и сугубо специальную тему, приведем лишь один пример. В XI в. кочевые сельджуки покорили восточные провинции Византийской империи и создали там свое государство, давшее начало современной Турции. Уже через каких-нибудь 200–300 лет после первого массового проникновения тюркских племен в Анатолию, в тюркской среде зарождается высокая словесность на языке турки. Возникновение национальной литературы – первый признак пробуждения этнического самосознания. В Центральной Азии полноценная литература на тюркском языке возникла лишь в XV в., то есть через 800–900 лет (!) после возникновения здесь первого тюркского государства.
            Это сравнение говорит само за себя. Успешная пропаганда таджиками исламо-арийских культурных ценностей сковывало этническое созревание тюрок, подавляло в них чувство национальной самобытности. Тюрок, не знающий по-фарси, не включенный в сферу иранской культуры, вплоть до начала XX в. оставался в Центральной Азии человеком "второго сорта", "неотесанным деревенщиной".
            Именно это культурное неравноправие подметила русская власть и не преминула им воспользоваться. Подобно Радлову, русская администрация узрела в тюрках неиспорченный исламом "народ", а в таджиках – фанатичное, реакционное ярмо на шее у "народа". Логика царских чиновников понятна. «Фанатичность» иранского этнического элемента, под которой следует понимать его структурированность и верность традиции, устойчивость против попыток им манипулировать, делала таджиков менее удобной опорой для строительства в Центральной Азии царской административной системы.
            Ставка на представителей тюркского этноса проявляла себя весьма разнообразно. Преимущественно тюрков привлекали к работе в колониальной администрации. Именно тюрки стали главным объектом русификаторских и европеизаторских опытов колониальной власти. Чтобы изменить этно-культурную ситуацию в регионе, администрация усиленно способствовала оседанию кочевых тюрок на земли. Этому, в частности, содействовало широко развернувшееся строительство городов в степи. О первостепенной роли русского градостроительства в будущей судьбе тюркских народов свидетельствует хотя бы тот факт, что три сегодняшних столицы тюркских государств были основаны ими: Алма-Ата выросла из русской крепости Верный (заложен в 1854), Ашгабат основан русскими в 1881 г., Бишкек – русский город, возникший в 1878 г. рядом с киргизским селом.
            Следует особо подчеркнуть, что означенная ориентация русской администрации на тюркский элемент, оставаясь достаточно невинным средством влияния, не переросла в этническую политику и не обратилась в дискриминацию таджикского населения по национальному признаку. Последнее произойдет позже, в следующую эпоху, с приходом к власти большевизма.


  • Тюркский ответ

            Россия, опираясь на тюрков, желала видеть в них безгласное орудие, лишенное собственных, не зависимых от России культурных интересов. Русские полагали, что освободив тюрков от "исламского рабства", они сумеют заполнить образовавшийся культурный вакуум русской идеей. И в этом, обычно осторожные колонизационный власти, глубоко просчитались. Вакуум в умах молодых тюрков из Туркестана, лишенных традиционного исламского образования и обучавшихся в российских высших гражданских и военных школах, заполнила отнюдь не восторженная лояльность к русской власти, но недавно созревший тюркский национализм.
            Тюркский национализм явился духовным ответом окончательно возмужавшего национального самосознания тюркских народов на уходящее в прошлое иго арабо-таджикской цивилизации и современную экспансию европеизаторства. Тюрки, выйдя из русла чуждых им цивилизаций, сделали первый самостоятельный шаг в творении своего собственного мира. К феномену новейшего тюркского самосознания мы уже обращались и вернемся к нему еще не раз. Сейчас же важно отметить следующее: тюркский национализм в начале XX в. оформился в некий идейный субстрат тюркской ментальности; все многообразие идейно-политического спектра тюркской мысли проистекал из общего источника национализма. Исламисты разных толков, социалисты, коммунисты, либеральные демократы – все они, в первую очередь, были тюркскими националистами. Особенность тюркского национализма, его главное отличие от других подобных течений в христианском и мусульманском мире заключается в его глубоко секулярной природе, освобождающей от чуждой сакральности.
            Этот национализм, зародившийся в Турции – наиболее развитой тюркской державе, на волне освобождения от исламской религиозной традиции, обратился в своего рода "религию" тюркских народов. Центральная мифологема тюркского сознания – понятие о «Едином Туркестане», который охватывает всех тюрков, а также, что немаловажно, все земли, ими населенные от Средиземного моря до западных провинций Китая. «Единый Туркестан» – это идеальная реализация цивилизационного тюркского единства, характеризующегося не культурно-конфессиональной идентификацией, как это было в старых "осевых" цивилизациях христианства, ислама и буддизма, но идентификацией этнической. В начале XX в. тюрки впервые манифестировали себя как носителей принципиально новых секулярных цивилизационных ценностей.
            Конечно, столь высокий статус в тюркском сознании идеи этнического единства и целостности этнической территории, связан с архаическими представлениями о космической, сакральной значимости кровной, племенной связи. В более или менее отдаленном прошлом потребность в возобновлении этнической общности не раз в своей истории испытывали также и эллины и иранцы, романцы и германцы, славяне и евреи и другие народы, в разное время и по-разному переживая подобную актуализацию племенного чувства. Вместе с тем, для большинства народов Старого Света этничность никогда не становилась главной доминантой в их культурной самоидентификации, как правило, оказываясь в подчиненном отношении к другим более общим и интеллектуально содержательным критериям идентичности (конфессиональным, этатическим). Но тюркам так и не пришлось обрести свою собственную национальную религию.
            Для тюрков, выдвинувших претензию на самобытность своего духовного бытия лишь в XX в. – причем, в мире давно вымеренной и свершившейся иерархии цивилизационных систем, в мире, который явился продуктом многотысячелетнего накопления духовного опыта дюжиной народов-творцов, – только этничность могла явиться средоточием и главным обоснованием их новейшей культурной самоидентификации. В пантюркизме как в идейной системе, не потерявшей своего влияния и до сих пор, определяющую роль имеет не столько внутреннее – духовное и генетическое – содержание того или иного феномена культуры, сколько его внешняя пространственная координата, а именно – этнос современного носителя или держателя этого феномена. Духовный пантюркизм поэтому существует только в недифференцированном единстве с пантюркизмом политическим. Несомненно, что со временем, в результате обретения уникального цивилизационного опыта и накопления культурной самобытности различными тюркскими народами пантюркизм может уйти в тень, уступив свое место иным культурным доминантам.
            В связи со сказанным не удивительно, что на заре XX в. пантюркизм стал общим знаменателем для всего многообразия ранних тюркских политических концепций, а секулярный пантюркизм – наиболее чистой реализацией базовой мифологемы «Единого Туркестана» на уровне социальной рефлексии. Те или иные варианты политического пантюркизма в какие-нибудь десять-пятнадцать лет прочно захватили умы наиболее яркой и свободомыслящей тюркской мыслящей элиты в Русском Туркестане. Политический, "этатический" пантюркизм прямо угрожал стабильности русской колониальной власти, и на этот раз у нее не нашлось заранее заготовленного ответа на этот идеологический вызов. Русские были захвачены врасплох.


  • Красная невеста

            Февральскую революцию 1917 года, низвергнувшую царскую власть, просвещенные тюрки Туркестана встретили с воодушевлением. Местные националисты тщетно надеялись, что демократ и либерал А. Керенский, оказавшийся во главе нового правительства, дарует региону автономию и поддержит тюркское национальное самоопределение. Они ошибались: русская администрация не торопилась делиться с ними властью. Разочарованные туземцы (казахи, узбеки, туркмены) в марте 1917 г. делают решительный шаг к организации собственной властной структуры, создав два политических объединения – консервативный «Улема Джамияти» ("Общество ученых") и прогрессистское «Шура-и Ислами» ("Исламский совет"). Между тюркской и русской туркестанскими общинами в результате политической активизации тюрков пролегла полоса отчуждения, русские всерьез обеспокоились перспективой оказаться под властью туземцев.
            По этой причине большевиков, появившихся в Туркестане в ноябре 1917 г. и тотчас же занявших предельно жесткую позицию по отношению к националистам, вся русская община от рабочих и крестьян до капиталистов и чиновников царской администрации встретила с ликованием как освободителей.
            Логика этих событий в общих чертах повторится через семь десятилетий. Точно так же в 1985–1991 гг. центрально-азиатская интеллигенция будет уповать на демократизм Горбачева, точно так же Горбачев, развернувший "гласность" и "перестройку" в славянских республиках, будет втихомолку укреплять колониальную власть коммунистов, не желая замечать откровенного и бескомпромиссного подавления умеренных националистов в Алма-Ате и Душанбе. Точно также русские общины в Казахстане, Таджикистане, Узбекистане и Киргизии с завидным единством выступят против местного национального возрождения, а в 1992 г. в Таджикистане русские встретят новое криминально-коммунистическое правительство цветами и с глубоким облегчением. Выборы в представительные органы власти России в 1993–1995 гг. покажут, что политические пристрастия российских граждан, живущих в Центральной Азии, остались неизменными – они по-прежнему наиболее преданная часть электората российских коммунистов и нацистов. История, по-видимому, в этом, не самом для нее важном деле, явно не утруждает себя новациями.
            Итак, 22 ноября 1917 г. тюрко-мусульманские организации созвали в Коканде Всетуркестанский Конгресс и взяли курс на отделение от России. 1 декабря Конгресс провозгласил создание суверенного государства – так называемой Кокандской автономии. Через несколько дней большевики в ответ на это расстреляли в Ташкенте шестидесятитысячную демонстрацию мусульман, вышедших поддержать Кокандское правительство.
            6 февраля 1918 г. Красная гвардия атаковала Коканд. После короткого боя город был взят, Кокандское правительство бежало. По неписаным законам войны, победители три дня грабили город. Точных сведений о жертвах среди мусульман нет, однако численность населения Коканда упала со 120 тысяч в 1897 г. до 69.300 в 1926.
            Так начиналось второе покорение Средней Азии русскими, теперь уже под большевистскими знаменами. Коммунисты наступали по древним степным коридорам между Аралом и Тяньшанем, по которым в свое время прорывались в Центральную Азию арийские племена, язычники тюрки и монголы, полки Романовых. Вспомним поэму Низами – воинственная северная невеста облачилась, наконец, в багряное, в цвет кровавого большевистского стяга.
            В апреле 1918 г. на территории бывшего Туркестанского генерал-губернаторства большевики создали Туркестанскую Автономную Советскую Социалистическую Республику в составе РСФСР. Укрепившись в городах Семиречья, Ферганы, Закаспия они развернули тотальную войну с партизанским движением, охватившим русских крестьян колонистов в Центральной Азии. Партизан коммунисты именовали "басмачами" – словом, обозначавшим на тюркском "грабитель», «разбойник". В 1920 г. коммунистам удалось свергнуть Хивинского хана и объявить территорию ханства Хорезмской Советской Народной Республикой. О покорении Бухары в том же 1920 г. и создании Бухарской Советской Народной Республики мы уже упоминали. Обе республики, формально независимые, фактически находились под полным контролем большевиков и справлялись с растущим повстанческим движением только благодаря большевистским штыкам. Захваты Бухары и Хивы дали новый мощный толчок повстанческому движению по всей Центральной Азии, обширное пространство от Каспия до предгорий Памира охватил огонь борьбы.


  • Русская стихия

            Русский солдат, прошедший школы Великой Европейской Войны и гражданской бойни в самой России, не знал ни страха, ни жалости. Русские попытались применить в борьбе с массовым повстанческим движением тотальный террор и тактику "выжженной земли". С первых же месяцев войны большевики обратили туземное гражданское население в одно из главных действующих лиц развернувшейся драмы, а именно в перманентных заложников в прямом и переносном смыслах.
            Институт заложничества широко использовался коммунистами особенно в первые годы покорения Центральной Азии, когда они в целом проигрывали противоборство с повстанцами, как один из действенных способов возместить недостаток боевой мощи армейских частей. Кроме того, гражданское население рубили пьяные солдаты, празднуя победу, его уничтожали в отместку за поражения и понесенные потери. Сказывался психологический фактор, сыгравший не последнюю роль в этой войне – статус мусульман в сознании русского солдата был слишком низок, в отношениях с этими "недочеловеками" солдат не был стеснен никакими моральными границами, в той или иной мере сохранявшими актуальность на русском и европейском (то есть христианском) театрах военных действий. Это было как раз то, что ныне называется геноцидом, который, как оно обычно и бывает, выкашивал в первую очередь самую активную и независимую часть общества, патриотов и интеллектуалов; нечто подобное в Центральной Азии происходило лишь однажды за ее долгую историю – в период монгольского нашествия (кстати, и монголы воевали под красными знаменами). Любопытно, что наиболее достоверная и обширная документация "перегибов" в отношении гражданского населения создавалась в избытке самими большевиками, а именно ответственными работниками многочисленных контрольных комиссий, расследовавших причины хронических неудач армейских подразделений на туркестанском фронте .
            Беспрецедентная по жестокости война сопровождалась совершенно невозможной для Азии левацкой социальной политикой большевиков, которые до второй половины 1921 г. будто нарочно избегали каких-либо действий, могущих умиротворить туркестанское население. Политика большевиков носила выраженный уголовный характер. 28 февраля 1918 г. большевики издали знаменитый декрет № 37, именуемый "хлопковым декретом". Согласно этому распоряжению, "весь хлопок, находящийся в Туркестанском крае, … конфискуется и объявляется собственностью рабоче-крестьянского правительства… В случае противодействия владельцев – применять меры вплоть до расстрела на месте" . Более того, коммунисты закрыли базары и запретили свободную торговлю. Следует попытаться представить себе, насколько дика была эта мера для мусульман. Понятие частной собственности – ядро социальной теории ислама. "Имущество верующего – кровь верующего", "Кто погиб, защищая свое имущество, – святой мученник" – максимы принадлежащие Пророку Мухаммаду, с VII в. н. э. и до наших дней занимающие ключевое место в мусульманском образе социального мира. Одновременно с этим под запретом оказалась деятельность всех мусульманских институтов – мечетей, медресе, казиатов.
            Таким образом, ударив по торговле, религии и социальному миру, большевики разрушили принципиальную основу русско-мусульманского компромисса.
            Неудивительно, что такого рода политика в 1918–1919 гг. ввергла Туркестан в острый продовольственный кризис. Хлеб в Центральной Азии распределялся властями только среди русского населения. Откровенная безнравственность по отношению к туземцам простодушно афишировалась и теоретически обосновывалась: один из туркестанских коммунистов говорил по поводу голодных смертей среди казахов: "казахи, как экономически слабый народ с точки зрения марксизма, должны будут вымереть; поэтому для революции важнее тратить средства не на борьбу с голодом, а на поддержку фронтов…" По советским источникам к 1919 г. погибло 1.114.000 казахов.
            Дело дошло до того, что против коммунистов стали восставать и русские, в массе лояльные большевистской власти. Так, например, подняли мятеж крестьяне-переселенцы в Фергане. Их армия во главе с Монстровым координировала свои действия с басмачами-тюрками.
            Уничтожению подвергались не только живые люди, но и их почившие предки, от которых оставались могилы, архитектурные памятники и написанные ими тексты. Разорялись кладбища и святыни, постройки, связанные с мусульманским культом и образованием, в массовом порядке жгли, топили в реках и закапывали в землю книги, писанные на арабице, причем независимо от их содержания. Последний прием в идеологической борьбе коммунисты практиковали вплоть до 60-х годов – последнего, уже хрущевского всплеска коммунистической секуляризации.
            Советская власть прошла катком по среднеазиатской жизни. Огонь небесной ярости, как в чуму, как в Судный День, пал на всех, не различая друзей и врагов, бедных и богатых, правых и виноватых.
            Самое время задаться вопросом: что случилось с русскими, и разве возможны такие метаморфозы, свершившиеся в течение считанных месяцев, которые превратили вполне респектабельную русскую колониальную власть в шайку головорезов?
            Одно из объяснений можно почерпнуть из уже приводившейся мысли Розанова и Бердяева о "женской" хаотической черте в русском духе. Царская власть – власть глубоко европеизированного дворянства, как стальной панцирь, скрывала под собою природную стихию народного сознания. Случайно ли, что одним их хрестоматийных образов гражданской распри в России стала женщина-чекистка, предпочитавшая сама пытать и расстреливать контрреволюционеров? И случайно ли, что панегиристы народной власти стыдливо умолчали этот героический образ палача в юбке, хорошо известный из воспоминаний проигравших белогвардейцев?
            Центральную Азию поставила на колени чуждая здравому смыслу женская неуемная ярость в сочетании с быстро набиравшей силу военной машиной. Сверхъестественный страх перед русской жестокостью, превышающей меру достаточного, надолго осядет в сердцах таджиков и тюрков. Этот страх не выветрился из подсознания до сих пор.


  • Национальное размежевание

            Ожесточенное сопротивление мусульман, а также тактический отход большевиков в 1921 г. от ультралевацкой социальной политики подвигли коммунистическую власть обратиться к теоретическому опыту царской администрации. Коммунисты убедились, что тотальным подавлением они вряд ли скоро усмирят туземцев и канализировали энергию разрушения в двух уже знакомых нам направлениях – антиисламском и антииранском. Узбекская девушка. Фотографии их архивов Эта по сути старая идея была облечена в новую фразеологию: стратегическая задача была сведена к демонтажу арабо-иранских исламских структур, которые, как пережиток феодального прошлого и источник средневекового мракобесия, тормозят движение миллионных масс тюркских труженников к светлому будущему, теперь, правда, коммунистическому.
            Опора на тюркский деисламизированный элемент превратилась в один из столпов большевистской политики. Склоннаџя к примитивному мифологизированию политическая рефлексия коммунистов узрела в тюрках некий эликсир, который революционизирует всю Азию.
            В этом смысле очень показательна начальная история взаимоотношений коммунистов с Мустафой Кемалем Ататюрком, вождем обновленной после поражения в мировой войне Турции. Москву воодушевил решительный разрыв Кемаля с исламской традицией, его ориентация на построение секулярного мононационального государства. В 1919 г. в Турции разразилась внутренняя распря. Мустафа Кемаль возглавил национал-патриотические силы, выступавшие против унизительного мирного договора, который был навязан султанскому правительству Антантой. Гражданская война, которую вели кемалисты со стамбульским правительством в 1919–1922 гг., закончилась победой повстанцев, во многом благодаря русской помощи золотом, оружием, боеприпасами. Летом 1920 г. в критический для кемалистов момент первая партия русского оружия была отгружена в Трабзонском порту. На дружественные отношения между Кемалем и большевиками почти не повлияла даже неудачная попытка Москвы организовать в Турции коммунистическую революцию. Турецкая компартия, организованная в сентябре 1920 г. в Баку, была разогнана Ататюрком летом 1921 г. Истоки современной проблемы Нагорного Карабаха восходят как раз ко времени большевистско-кемалевского флирта. Россия под давлением Турции передала Карабах и Нахичевань, населенные преимущественно армянами, соседнему Азербайджану, клиенту Мустафы Кемаля.
            Итак, в течение 1920 г. идея компромисса с туземцами-мусульманами, и в частности, туркестанскими, завоевывала все больше сторонников среди ответственных работников. Двери партийных, советских и даже штабных кабинетов стали приоткрываться для местных коллаборационистов. Советы прибегли и к помощи более европеизированных турецких военнопленных Великой войны, содержавшихся царской администрацией в Туркестане. Пленные турецкие офицеры попадали в партийные и советские органы, во множестве становились учителями в новых секулярных школах. Как некогда царские чиновники желали вложить в умы тюрков "русскую идею", так и большевики понадеялись на быструю коммунизацию деисламизированного тюркского элемента, и, подобно своим предшественникам, чуть было не просчитались.
            Интеллектуально и политически активный элемент среди коллаборационистов, элита туземного коммунистического движения состояла из тех тюркских националистов, в большинстве своем сознательных пантюркистов, которые для себя убедились в бесперспективности вооруженной борьбы с Россией. Признание верховной власти коммунизма тюркскими националистами отнюдь не было бескорыстным: многие из них в ближайшей перспективе надеялись при помощи русских штыков построить в Центральной Азии единое государство тюрок (и пусть даже под эгидой Москвы), которое включило бы в себя Русский Туркестан, Бухарский эмират и Хивинское ханство. То есть с помощью русских они втайне надеялись создать то, против чего русские с их же помощью столь отчаянно дрались.
            Однако на этот раз коммунисты, вовремя заметив опасность тающуюся для России в этом обширном государственном формировании, действовали решительно и быстро. Их бесспорное силовое преимущество, обеспеченное в основном русской по составу Красной Армией и органами ЧК, решило все дело. Русские изобрели план этно-территориального "размежевания" Центральной Азии на несколько социалистических республик, сателлитов Москвы. Принцип размежевания на первый взгляд казался простым: отдельные государства будут созданы для самых многочисленных народов, малые народы войдут в состав того или иного государства по соглашению между главными субъектами дележа. Идея размежевания получила теоретическое обоснование в одном из базовых принципов социально-политической доктрины марксизма – в концепции "права каждой нации на самоопределение". Получилась великолепная и абсолютно неуязвимая связка: всякий из местных коммунистов, кто бы захотел выступить против идеи Москвы, подверг бы тем самым сомнению истинность марксизма. А такого рода сомнения в те жестокие и чуждые щепетильности времена нередко приводили в расстрельные подвалы местного чека.
            Первой акцией в реализации плана русских по разделу Туркестана явилось выделение в августе 1920 г. из обширной Туркестанской республики Киргизской Автономной Советской Социалистической Республики в составе РСФСР, переименованной в 1925 г. в Казахскую АССР .
            Как и следовало ожидать, кристаллизация идеи коммунистов о размежевании вытолкнула из рядов компартии ряд виднейших националистов, некоторым из которых удалось бежать и включиться в повстанческую войну с большевиками. Наиболее серьезной попыткой такого рода явилась акция Энвера-паши, легендарного турецкого полководца и зятя последнего оттоманского султана и халифа. После поражения Турции в мировой войне Энвер-паша бежал из Турции и в конце 1921 г. прибыл по просьбе московских коммунистов в Бухарскую республику, чтобы помочь в борьбе с басмаческим движением. Вместе с несколькими высшими чиновниками из национал-коммунистического правительства Бухары (среди которых были и турецкие военнопленные) Энвер-паша, отправившись в горную Бухару, на территорию современного Таджикистана, попытался объединить разрозненные повстанческие отряды и создать там некое подобие регулярной армии для борьбы с большевиками. Лозунгом Энвер-паши было создание в Туркестане единого исламского (читай "тюркско-исламского") государства. Однако Энверу и его турецким офицерам не хватило ни средств, ни времени, ни политической гибкости для создания единого фронта борьбы с большевиками. Летом 1922 г. русские отряды без особых усилий разгромили формирования Энвера-паши, который вскоре погиб в одной из стычек в Кухистане. Лишь в середине 90-ых годов турецкие власти осмелились попросить коммунистических правителей Душанбе о передаче им останков знаменитого военного министра, покоящихся в таджикистанской земле.
            Опасные рецидивы сепаратизма и антирусского пантюркизма в среде тюркских коммунистов заставили Россию поторопиться с размежеванием. Кроме прочего, предложение московских партийцев имело много привлекательных сторон и для их туземных товарищей, суля последним несомненное повышение их статуса и быстрое их превращение из комиссарских прихлебателей в настоящих министров особых государств. На партийных собраниях разного уровня началось жаркое обсуждение проектов будущего устройства Центральной Азии. Бухарская женщина. Фотографии из архивовПредполагалось, что на территории Русского Туркестана, к которым планировалось "добровольно" присоединить земли Бухарской и Хивинской республик, возникнут национальные государства не только казахов, но и узбеков, туркмен и киргизов. Что характерно, статус "главного коренного народа", имеющего право на создание собственного государства, не получили лишь таджики, которые составляли этническое большинство бывшего Бухарского эмирата, Зарафшанской, Ферганской и ряда других областей Русского Туркестана. Таджиков было примерно столько же, сколько казахов, и втрое больше, чем киргизов или туркмен. Установка на рассеяние и культурное подавление иранского элемента в Центральной Азии отчетливо проглядывает в словах одного из туземных коммунистов: "Средняя Азия по национальному составу является страной, где преобладающей национальностью являются узбеки, киргизы (читай – "казахи и киргизы" – Авт.), туркмены и затем, отдельные мелкие народности" .
            Что же сами таджики? Таджики, оказавшись народом нон-грата, были полностью деморализованы. Впервые за многие сотни лет им нечем было ответить на вызов завоевателей. Их единственное оружие – культура, на этот раз им не помогло. Для русского солдата и коммуниста иранская культура виделась не более чем изощренной формой варварства. Этнические таджики приняли относительно скромное участие в антибольшевистском повстанческом движении (на территории современного Таджикистана воевали в основном тюркские повстанцы), но составили большинство тех несчитанных до сих пор сотен тысяч переселенцев, которые бежали из зоны русского контроля на юг за Амударью. Не смогли они создать и эффективной коллаборационистской структуры. Их коммунисты до самых последних времен всегда оставались слабы и не имели веса в союзной иерархии (за исключением, пожалуй, одного – Бабаджана Гафурова, действительно значительного партийного и общественного деятеля 40-70-х гг.). Вместо этого таджики породили наихудший род коллаборационизма: из их среды вышли коммунисты, поддержавшие пантюркизм и обосновавшие концепцию, по которой таджиков, как нации не существует, ибо таджики – это якобы узбеки, говорящие на испорченном языке персидских завоевателей, вторгавшихся в Центральную Азию. Эти идеи развивались в Бухаре еще до большевистской революции среди многих джадидов – пантюркистских прогрессистов, сплошь этнических таджиков. Эти-то джадиды, вступив в компартию, и заняли ключевые посты в правительстве Бухарской республики, проводившем последовательную сегрегационную политику по отношению к этническим таджикам.
            Итак, в итоге национального размежевания, произошедшего в 1924 г., в Центральной Азии возникло четыре тюркских государства: Узбекская ССР, Туркменская ССР, а также Кара-Киргизская АССР в составе РСФСР (с 1925 г. Киргизская АССР) помимо уже существовавшей Киргизской (Казахской) автономной республики. Наконец, в 1936 г. Казахская и Киргизская автономии получили статус союзных республик. Вновь образованные советские республики дружно вошли в декабре 1924 г. в СССР. Дело было сделано, московские коммунисты подчистую обыграли местное националистическое движение. Союзные и автономные среднеазиатские республики, снабженные фиктивными конституциями, оказались под полным контролем России. Этого удалось добиться в немалой степени благодаря полной централизации властных и силовых структур. Высшие ступени единых на весь СССР партийной, советской, военной и полицейской систем находились в Москве. Местные органы власти представляли собою классические сатрапии во главе с туземными царьками, деспотичными со своими подданными и искательными с русскими товарищами из Москвы.
            Уже в период обсуждения принципов национального размежевания наметились основные темы разногласий между центральноазиатскими народами. Самый значительный комплекс противоречий вызрел вокруг Узбекистана, претендовавшего на ведущую экономическую, политическую и культурную роль в регионе. Узбекистанским коммунистам, как одной из самых мощных и авторитетных партийных фракций, удалось выторговать у верховного арбитра – Москвы – воистину, львиную долю, которая включила в себя наиболее богатые и развитые земледельческие и промышленные районы бывшего Бухарского и Хивинского государств и Русского Туркестана.
            Давняя узбекско-туркменская вражда потеряла к тому времени былую остроту, однако некоторая напряженность сохранилась вокруг Хорезма – ядра Хивинского ханства, отошедшего к Узбекистану. Около 120 тысяч туркмен и поныне живет на территории Узбекистана: в Хорезмской, Бухарской областях, а также в Каракалпакии . Потенциальным предметом соперничества остаются юго-восточные территории Туркмении, а именно область Чарджоу, населенная в основном узбеками, а также проблема распределения между Туркменией и Узбекистаном воды Амударьи, от которой целиком зависит состояние сельского хозяйство обеих республик.
            Неизменной константой в отношениях между Узбекистаном и Киргизией стал территориальный спор за плодородную и издревле урбанизированную Ошскую область в Ферганской долине, населенную значительным числом узбеков, которую Москва, "пожалев" киргизов, степной и горный народ, отдала Киргизии.
            Казахско-узбекские противоречия имеют не только территориальный, но и политико-региональный характер. Во-первых, в Узбекистан вошло ряд земель, в частности, вокруг Ташкента и в Каракалпакии, населенных казахами. Во-вторых, Казахстан активно оспаривал и оспаривает у Узбекистана роль экономического и политического лидера в Центральной Азии. В советское время это выражалось в соперничестве за более высокое место в иерархии коммунистических республик, за особую приближенность к Москве.
            Однако наиболее взрывоопасные противоречия национальное размежевание заложило в таджикско-узбекские противоречия. Поначалу о создании таджикского государства не было и речи. Вопрос о таджиках попытались поднять таджикские коммунисты и были неожиданно поддержаны казахами, которые опасались чрезмерного усиления Узбекистана. С тех пор не раз в советское время казахские и таджикские коммунисты блокировались в спорах с Ташкентом. В 1924 г. Москва дала таджикам автономию в составе Узбекистана, в которую вошли самые отсталые горные районы Бухарского эмирата без единого города.
            Образование независимой от Узбекистана Таджикской ССР произошло в конце 1929 г. Этому помог случай, а именно реанимировавшиеся "индийские грезы" России. В начале 1929 г. в Афганистане вспыхнуло восстание некоего Бачаи Сакко, исламского радикала и этнического таджика, свергнувшего афганского короля Амануллу-хана, давнего друга России. Москва решила попытать счастье в Афганистане и выслала якобы на помощь королю корпус Примакова, который занял город Мазари-Шариф в 60 км южнее афганско-советской границы. Не исключено, что истинным назначением этой кампании была аннексия северных провинций Афганистана, населенных преимущественно таджиками, узбеками и туркменами. Однако авантюра не удалась, какие бы цели не преследовали тогда коммунисты, им пришлось после нескольких неудачных для них стычек с повстанцами ретироваться из Афганистана. Осенью того же года афганский король сам сумел восстановить свою власть в Кабуле и казнить лидера повстанцев.
            Тем не менее, Сталин посчитал не лишним иметь на советско-афганской границе карманную республику таджиков, к которой можно было бы при случае добровольно присоединить афганских братьев по крови. Тем самым Сталин набрасывал узду и на строптивый и националистический Ташкент. За таджиками во всеуслышанье было признано право обладания отдельной республикой высшего ранга, поэтому дальнейшая судьба трети узбекистанских территорий с их многочисленным таджикским населением (которое обрело потенциальное право "на самоопределение вплоть до отделения") теперь целиком зависела от произвола Москвы. В Центральной Азии окончательно воцарилось региональное равновесие, опирающееся на Кремль.
            В ходе реорганизации Таджикской автономии в союзную республику таджикам отказали в их претензиях на Бухару, Самарканд и другие области с таджикоязычным населением, сойдясь на том, что, по словам одного русского коммуниста, "Бухара слишком жирный кусок для таджиков" . К новоиспеченной республике присоединили лишь Ходжент с частью Ферганской долины со значительным узбекским населением.
            После раздела Центральной Азии партизанская борьба пошла на спад. Это объяснялось и истощением повстанческого движения, раздробленного на множество враждовавших друг с другом локальных отрядов самообороны, а также и тем, что Россия, завершив гражданскую войну на других территориях, смогла сконцентрировать в Азии значительные силы. Наиболее непримиримо и бесстрашно дрались туркмены, последние мятежные оплоты которых уничтожали с применением авиации и танков уже в 30-х гг. Островки сопротивления вплоть до конца того же десятилетия сохранялись в Фергане и Южном Таджикистане.


  • Община демиургов

            Коммунисты разрушили до основания исламскую социальную систему, введя в Центральной Азии, как и на всей территории СССР, однотипные европейские институты. Для укрепления своей власти они прибегли и к другому мощному средству: к русской переселенческой колонизации.
            Первенство в изобретении этого средства опять же принадлежит царским чиновникам. Первая переселенческая волна русских в XVIII–XIX вв. была направлена в казахские степи. Начальный этап переселения был связан с завоевательным движением казачества – населения русских пограничных марок. В XIX в. казаки из Оренбурга, Уральска и Сибири, принудительно переселяются правительством в устье Сыр-Дарьи и в Семиречье. Коренное казахское и киргизское кочевое и оседлое население вытеснялось при этом на юг. В связи с экономической неэффективностью казацких хозяйств с конца XIX в. администрация начинает переселение в Центральную Азию крестьян из России, большинство из которых оседало в Фергане и Закаспии. Русские поселения появляются во всех значительных городах Туркестана; русские кварталы, как правило, строились в непосредственной близости от старого города. В них поселялись чиновники местной администрации, военные, торговцы. Русские составляли в Самарканде к 1908 г. около 11% населения, в Коканде к 1911 г. – 5%, в Ташкенте – около 30 %.
            Однако настоящий переселенческий бум начался при большевиках. Колонизационная волна слагалась из двух потоков: добровольные переселенцы (в основном представители промышленных профессий, меньше – крестьяне); принудительные переселенцы – раскулаченные, ссыльные из уголовных и политических преступников. Особая тема – переселение в Центральную Азию репрессированных народов, чем-либо не угодивших коммунистам: крымских татар, поволжских немцев, турок-месхетинцев, греков, чеченцев, корейцев и других. Если в Сибирь ссылали неблагонадежных индивидов, то в Среднюю Азию – провинившиеся народы. Попутно отметим, что и в древности Центральная Азия нередко становилась убежищем гонимых сект и народов, которые, однако, в отличие от советского времени, поселялись тут добровольно.
            Москва в этом вавилонском смешении культур и народов, не имевших никогда прежде навыков сосуществования и даже не знавших о существовании друг друга, узрела (и не без оснований) мощное орудие русификации региона. Собранным отовсюду народам приходилось, чтобы хоть как-то понять друг друга, обращаться к услугам языка "интернационального общения", то есть русского.
            Именование "русские" для Центральной Азии обнимает не только этнических русских, но и других европейцев, для которых русский стал родным: украинцев, белорусов, европейских евреев, немцев, армян, а также обрусевших метисов. Сейчас термин "русскоязычное население" приобрел почти официальный статус. Русскоязычные, как некая трансэтническая группа, отделяют себя от, как они говорят, "местных", слово это также приобрело терминологическое значение, обозначая все автохтонное население.
            Согласно расхожим идеям коммунистического времени, традиционные культуры среднеазиатских народов, являются реликтом феодального прошлого, который в процессе "развития" с необходимостью будет изжит, а бытие среднеазиатских жителей предельно приблизится к "передовому" бытию населения европейской России. Русские в этой схеме играли роль "старшего брата", обучающего прогрессу, когда пряником, а когда и кнутом. Поэтому не удивительно, что русские переселенцы, заметную часть из которых составили маргиналы, не нашедшие достойного себе применения на родине, составили в Центральной Азии особый учительствующий и потому привилегированный класс.
            Следует особо подчеркнуть эту характерную психологическую установку русскоязычной общины: она ни в коем случае не вживалась в наличную этно-культурную среду, но непременно ее изживала.
            В большевистское время русская община несла в себе коллективное демиургическое и мессианское сознание разрушителей отжившего и строителей спасительного будущего. В этом смысле, конечно, ментальный опыт русских колонизаторов в среде туземцев не совсем уникален, отчасти перекликаясь, например, как давно подмечено аналитиками, с опытом французов в Северной Африке. Однако во всемирной истории колонизационного движения именно в русском колонизаторе эта демиургическая функция все же воплотилась наиболее полно. Прежде всего, в силу той первостепенной роли, которую играло "воспитание Человека" в марксистской социо-этической доктрине, в силу того, что каждый русский в Азии рассматривался не только как носитель высших гуманитарных, технических и бытовых знаний и навыков, но в идее - скорее как "вероучитель", "апостол марксизма".
            Подтверждает сказанное и уже совершенно беспрецедентное отношение русских к живым, еще не вышедшим из обращения предметам городского и сельского азиатского быта – книгам на арабице, зданиям мечетей и медресе, местным костюмам. Они, если не уничтожались, то тезаврировались, обращались в "памятники искусства", превращаясь в мертвые экспонаты "прошлой жизни". Еще не умершую цивилизационную традицию губили ее преждевременной мумификацией, переносом в плоскость музейного посмертного бытия. Этот прием оказался мощным орудием отчуждения от собственной культуры новых поколений мусульман, и, может быть, даже более мощным, чем простое уничтожение тех же самых вещей. Мусульмане продолжали физическое существование после угасания своего собственного духа, в тягостной среде их собственной разлагающейся культуры.
            Недавняя коммунистическая реальность создала уникальные в своей парадоксальности ситуации. В 60–70-е гг. в среднеазиатской русской школе изучению английского или французского языка отводилось столько же часов, сколько изучению языка и литературы коренной нации. Истинное просвещение связывалось с русской культурой. Критерий образованности для таджика и тюрка – знание русского разговорного и письменного языка в совокупности с поверхностной приобщенностью к проявлениям русского быта и культуры.
            Подавляющее большинство русских в Центральной Азии не знает языка коренного народа даже в тех пределах, чтобы переговорить с мусульманином-продавцом на базаре. О знании литературной речи русскими и говорить не приходится. Обычный среднеазиатский русский живет в "малой России", не обладая ни малейшим интересом к современной культурной жизни коренной нации. Авторам книги не раз приходилось изумляться, когда русские, родившиеся, предположим, в Душанбе или в Ташкенте, и, прожив там всю жизнь, не могли назвать ни одного современного таджикского или узбекского поэта. Экзистенциальный и онтологический опыты русских в Центральной Азии предельно не совпадали.
            Русские газеты колониальных окраин пестрили в советское время выражениями вроде "мужчина (женщина) местной национальности", "местный язык". Именование "местный" в устах русскоязычного человека невольно скрывает под собою собственное имя коренного народа, аккумулирующее в себе все своеобразие и уникальность его исторического и культурного бытия. У русскоязычного обывателя не поворачивается язык, чтобы назвать имя народа, на земле которого он живет. Этнокультурную характеристику русское сознание заменяет пространственной. Для русского обывателя все покоренные земли сливаются в некое смутное однообразное пространство, лишенное конкретных характеристик и именуемое просто "местностью", населенной "местными". Важно не то, что на этой конкретной земле живет таджик, литовец или молдаванин, важно то, что он – "местный", отличный от русского.
            Более того, "местные" – в иерархии самого русского сознания именование отнюдь не принижающее, но, напротив, скорее эвфемизм: в эмоционально окрашенной непечатной речи оно то и дело заменяется именованиями "звери", "чурки", "чернозадые", что в своей откровенности вполне отражает самоощущение русских по отношению к тем народам, что оказались под их властью.
            Описываемый феномен вполне объясняется существованием архетипического и общего для всякого человеческого сознания механизма разделения мира на "свое" и "чужое", структурации и иерархизации объектов внешней для рецептирующей культуры среды. Созревание культуры, культурного сознания идет по пути именно "о-свое-ния" этих чужих и чуждых культурных объектов; в этом и заключается исторический смысл встречи и контакта между гетерогенными культурными традициями. В этой связи излишне говорить особо о том, насколько глубоко имперский опыт изменил облик западноевропейской культуры, западноевропейского сознания. Напротив, опыт русского колониализма вряд ли в действительности расширил, как можно было бы ожидать, культурные горизонты "своего" в русском духе. Условия игры, заданные господствовавшей марксистской идеей, обрекали русских на претенциозное, невознагражденное учительство, бесплодное для них самих и мучительное для их учеников.
            Изоляционизм русских сыграл с ними, в конце концов, злую шутку и в социальной плоскости: они оказались на обочине реальных, а не придуманных марксистскими теоретиками процессов, которые развивались подспудно в советское время, а в 1980-ых и 90-ых гг. вдруг и разом стали определять ситуацию в регионе. В правление Горбачева русская община неожиданно поняла, что ее ценности уже не являются приоритетными для "местных", что ее привилегии быть хозяином положения оказались под угрозой.
            Один из новых мифов, царящих в бывшем Союзе и активно используемых в политической борьбе в самой России – миф о неком притеснении русских в соседних республиках, и даже об угрозе жизням 25 миллионов русских, живущих на чужбине. Однако отметим, что нигде, даже в зонах войны (в Таджикистане, Армении, Азербайджане, Грузии) антирусские настроения не обострились до того, чтобы вылиться в массовое физическое насилие по этническому признаку, в погромы. Россия продолжает недооценивать своих бывших младших братьев, думая о них хуже, чем те суть на самом деле. Русских, действительно, притесняют, но им не угрожают расправой – у них просто-напросто отбирают их демиургический статус. Маятник качнулся в другую сторону, русские и русскоязычные оказались людьми «второго сорта». Демиург скончался.
            Охватившая русских психологическая ломка, связанные с ней страхи за свое будущее, за саму жизнь – неизбежное следствие деколонизационных процессов. Нынешнему поколению русских приходится расплачиваться за слишком скороспелые и самоуверенные прожекты давно почивших политиков.
            Но существует и еще одна сторона жизнедеятельности русскоязычной общины в Центральной Азии. Понять современную культуру Центральной Азии без учета вклада русскоязычного и собственно русского интеллектуального компонента нельзя. Мы уже говорили о том, что Центральная Азия и в древности и в новые времена становилась убежищем не столько индивидов, сколько компактных социальных групп. В советское время Центральная Азия служила как место принудительного поселения интеллигенции из центральных районов СССР. Ученые и художники, высококлассные преподаватели и работники музеев русского и еврейского происхождения были проводниками европейской культуры в разоренной и обескровленной Центральной Азии. Их вклад в официальную советскую культуру был весьма и весьма велик. Достаточно сказать, что все более или менее значительные труды по истории, искусству и культуре Центральной Азии писались именно ими, либо при их непосредственном участии. Судьба многих из них была драматична и в то же время захватывающа. Обездоленные и униженные они нашли в себе силы принять чужую азийскую культуру и стать бескорыстными ее проводниками. Хотя последняя характеристика – бескорыстие, – точна лишь отчасти, ибо им, лишенным родины и обретшим ее вторично в столицах азиатских республик, пришлось работать под тяжелым грузом национальной конъюнктуры, пришлось превратиться в фактических разработчиков новых национальных мифологий. Особенно активны в этом были ученые (историки, искусствоведы и археологи) Ташкента.
            В 30–40-х гг. нашего столетия большая группа ярких личностей жила в Бухаре. Странное и вместе с тем закономерное явление: Бухара, один из величайших городов мира, вопреки всему так и не стала далеким провинциальным центром советской империи, а вновь, как в прежние времена, – сыграла роль средоточия творческих людей. Но теперь это были интеллектуалы гонимые, лишь волею судьбы оказавшиеся в былом центре просвещения восточной части исламского мира.
            В среде русско-еврейской диаспоры Бухары, Ташкента, Душанбе, Бишкека, Алма-Аты был и бывший высокопоставленный чиновник царской туркестанской администрации (А.А. Семенов) - русский разведчик на Востоке и блестящий востоковед, и достигший высоких ступеней посвящения масон (Юренев), ставший знатоком Бухары и ее культуры, и яркий московский искусствовед (Ремпель), разработавший мифологическую историю искусства Узбекистана. В Коканде и Душанбе жила разлученная сибирской ссылкой и вновь не соединившаяся пара прекрасных художников из Москвы (Ткаченко, Фальбов). Фальбов был последователем Сезанна и создал в ссылке собственную теорию цветовой гармонии, которую уже в преклонном возрасте он воплотил в жизнь в Душанбе. Этого художника мало кто знает даже в Москве. Надо сказать, что особенно сильными и по творческому заряду мало уступающими метрополии были русские и русскоязычные художники в Фергане, Бишкеке, Ташкенте, Алма-Ате.
            Эти художники, оказавшись изгоями на своей родине, не стали родными и для культуры Центральной Азии. Они жили своей замкнутой корпоративной жизнью, мало кто из них знал национальные языки, но к автохтонной культуре они сохраняли отношение предельно уважительное. Они безвестны, о них нет серьезных книг и альбомов. Судьба их драматична.
            Большей социальной устойчивостью и связями с европейской Россией отличались ученые. Но и они жили достаточно автономно. Тот факт, что гуманитарная русско-еврейская интеллигенция так и не оставила после себя значительных научных школ, говорит о многом. У них есть ученики, но они, как правило, уступают своим учителям если не по таланту, то по знаниям.
            Русская интеллектуальная элита, безусловно, ощущала некоторый дискомфорт от сознания того, что подъем национального самосознания посягает на их интеллектуальное доминирование в обществе. Это чувство, однако, не гнало их с насиженных мест, они продолжали пользоваться уважением и поддержкой национальной интеллигенции. Они, в отличие от большинства в русской диаспоре придерживаясь либеральных взглядов, пытались приспособиться к новым условиям. Это легко понять: диапазон их мышления достаточно широк и в подъеме национальных культур они усматривали несомненный позитивный заряд.
            Однако пришло время, когда даже русскоязычной интеллигенции пришлось складывать чемоданы. Если в большинстве стран Центральной Азии поводом для этого послужили непроглядная нищета и обеспокоенность за свое будущее, то из Душанбе наиболее яркие ученые, писатели, художники и журналисты уехали сразу после захвата города криминально-коммунистическими силами. Сосуществованию высокой таджикской и русской мысли был положен конец и вряд ли когда-либо восстановится нечто подобное. Недавно в Москве ушла из жизни чета Гордонов, а в Петербурге – Успенская, они много сделали для процветания таджикско-русской культуры. Это был удивительный по результатам и подбору личностей пласт культуры.


  • Заключение

            Итак, брак Центральной Азии с Россией, начавшийся столь многообещающе, все же нельзя назвать счастливым. Россия оставляет после себя огромные пространства, ввергнутые в экологическую катастрофу, пустые заводы (ибо за 70 лет своей власти русские культуртрегеры так и не подготовили себе замену из мусульман), задавленные национальные традиции, пребывающую в страхе русскую диаспору.
            Но нетрудно заметить и позитивные стороны русского колониального опыта. Русские развели двух могучих борцов – таджика и тюрка, которые, сцепившись во многовековой схватке, обессилили настолько, что оторвать их друг от друга мог только сторонний арбитр. Тюркские народы – казахи, узбеки, туркмены, киргизы – впервые обрели полноценную национальную государственность и шанс на развитие новой тюркской культуры, освобожденной от исламо-таджикского учительства. Заслуга русских в этом колоссальна.
            Вместе с тем, не устаешь удивляться беззаботной готовности русских к любым самым масштабным переделкам мира, к очередным "перестройкам". Вступив в Центральную Азию, они за несколько десятилетий превратили мусульманское общество в секулярное, тюрков – сельский и по преимуществу кочевой народ, они поселили во множестве городов, таджиков – народ по преимуществу городской и книжный, превратили в горных скотоводов и крестьян.
            При всех обширных и непоправимых издержках русского и, особенно, коммунистического владычества в Туркестан вторгся могучий порыв свежего ветра. Уникальное пространство Центральной Азии, в котором на структурном, глубинном уровне слились Восток и Запад, таит мощные, только начинающие развертываться творческие потенции.






 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 23 августа, среда
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000026 секунд
Сегодня 23 августа, среда
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх