logo
buhara
 

Пять столетий тайной войны

История

  Ефим Борисович Черняк
Часть XI


Людовик XVIII


  • "Заговор Робеспьера"

              Если раньше организаторами подмены и бегства дофина объявляли то Шометта и Эбера, то Барраса, то теперь очередь дошла до Робеспьера. При этом разъяснялось, что планы "подмены" дофина и последующей реставрации составлялись им в интересах революции! Еще Ж. Ленотр ссылался на попытки Робеспьера сплотить вокруг себя верных людей, его отвращение к скомпрометировавшим себя и коррумпированным политикам, его открытую проповедь деизма, которую он сознательно противопоставлял "бесстыдному кощунству сектантов Разума". Он считал, что народ устал от террора и беспорядков и будет приветствовать "человека, достаточно влиятельного и достаточно смелого, чтобы покончить с террором, добиться мира и вернуть Франции утраченное спокойствие". Проводя осторожную и продуманную политику, Робеспьер не мог не интересоваться, как и многие другие, малолетним королем, который, как полагали, постоянно содержался в Тампле, чтобы в нужный момент сделать его главным козырем в решающей игре. Подобные характеристики действий Неподкупного воспроизводятся в значительной части работ консервативных историков. Это, разумеется, относится к тем из них, которые занимаются "загадкой Тампля", и такая оценка служит у них исходным пунктом для обращения к бумагам д'Антрега. Ленотр рассказывал на основе бюллетеней д'Антрега о будто бы произведенном Робеспьером временном перемещении дофина в замок Медон. Переводя ребенка в более удобное и подходящее для его здоровья место, Робеспьер "заботился" о "достоинстве и интересах Франции". Это было одновременно "гуманным актом и хорошей политикой". Остается добавить, что, по мнению Ленотра, именно тогда впервые Робеспьер с отчаянием узнал о подмене дофина и что этим объясняется его последующее отсутствие в течение нескольких недель, в июне и июле, на заседаниях Комитета общественного спасения, о причинах которого до сих пор спорят историки...
             В бумагах Робеспьера, изъятых после его казни, есть следующая запись: "I. Назначить повара. 2. Арестовать старого. 3. Использовать Вильера, друга Сен-Жюста. 4. Поручить мэру и национальному агенту осуществить увольнения. 5. Николя обучит Вильера. б. Опиум. 7. Врач. 8. Назначение членов Совета (Тампля?-Е. Ч.). 9. Определить за два или три дня новичков. 10. Протокол представить".
             Как объясняют эвазионисты, это - заметки, сделанные робеспьеристом Пейяном, который был назначен весной 1794 г. национальным агентом (главой) Парижской коммуны. Речь идет о замене повара Гарнье, единственного из оставшихся старых слуг, хорошо знавшего дофина. Бывший драгунский офицер Вильер, когда-то сосед Робеспьера по квартире, в 1794 г. время от времени выполнял обязанности присяжного Революционного трибунала и был доверенным лицом Сен-Жюста, дававшего ему какие-то поручения. Типограф Николя, также присяжный Революционного трибунала, человек, преданный Робеспьеру, должен был проинструктировать бывшего драгуна, годившегося лишь на сугубо подчиненные роли. Руководство Коммуны должно было произвести "увольнения", которые помогли бы осуществить похищение; ребенку следовало дать опиум; в проведении операции должен был участвовать врач. Главная трудность заключалась в том, чго дофина ежедневно разглядывали через стекло четыре дежурных комиссара, дабы удостовериться, что "заложник" находится на месте. Поэтому в "заметках" предписывается назначить "новых" членов Коммуны, которые еще не видели его и не могли заметить подмены. Предполагалось, что бегство будет обнаружено через "два или три дня", но как оно было осуществлено, осталось бы неизвестным. Упоминаемый в "заметках" Совет, членов которого следует переназначить, - это, вероятно, администрация Тампля.
             Это - важная запись, позволяющая ряду историков утверждать, что Робеспьер подготовлял "бегство" дофина из Тампля. Однако есть основания и задать иной вопрос: имеют ли эти малопонятные "заметки" какое-либо отношение к плану бегства?
             В ноябре 1980 г. на заседании комиссии по старому Парижу был заслушан доклад известного исследователя М. Флери, в котором отмечалось, что изучение фотокопии оригинала "заметок" Пейяна приводит к неожиданным заключениям. Так, в тексте пункта 2 ("Арестовать старого") стоит дополнительно "Par Ie С. S. Р.". Это несомненно сокращение от "Par С (omite de) S (alut) P (ubiic)", то есть от "Комитета общественного спасения". В пункте 7 ("Врач") добавлено: "par I'acc. pub." (accusa-teur public) - "общественным обвинителем" Фукье-Тенвилем, то есть действие должно было быть произведено указанным должностным лицом. Подобные добавления и уточнения нужно внести и в другие пункты. Можно предположить, что заметки касаются какого-то госпиталя (а управление больницами и тюрьмами занимало внимание Пейяна). Повар этого госпиталя должен был быть заменен новым Вилером (а не Вильером), которого должен был проинструктировать Николя, причем все это должно было быть осуществлено под контролем мэра Парижа Флерио-Леско и самого Пейяна (оба были ревностными робеспьеристами). Далее речь идет об "опиуме" и "враче", которого предстояло назначить общественным обвинителем, Фукье-Тенвиле (кстати сказать, отнюдь не пользовавшемся в 1794 г. доверием Робеспьера и его сторонников). В пункте 9 оказалось неразобранным слово "предшествующие", и тогда его можно прочесть так: "За два и три предшествующих (назначению. - Е. Ч.) дня определить новичков". Можно предположить, что речь идет о смене администрации Совета общественных учреждений, подведомственных Коммуне (члены его были действительно сменены и арестованы 24 июня 1794 г.). Мелкие уточнения, которые следует внести в текст и других пунктов, придают им другой смысл. Разумеется, новая интерпретация является чисто гипотетической (это признает и сам М. Флери), но такой же, строго говоря, характер носит и традиционное истолкование "заметок" Пейяна.
             Многое остается неясным. Например, почему назначение доктора для госпиталя должно было зависеть от общественного обвинителя при Революционном трибунале (что понятно, если речь идет о враче для дофина), но, может быть, имелась в виду тюремная больница.
             Во всяком случае, к осуществлению предписаний, зафиксированных Пейяном, по-видимому, не было приступлено, Гарнье не был арестован и заменен другим лицом. Однако обычно "заметки" Пейяна связывают с донесением роялистского шпиона о временном увозе по приказу Робеспьера в ночь с 23 на 24 мая дофина в замок Медон.
             Эпизод, сообщенный агентом д'Антрега, если не является вымыслом от начала до конца, то повторяет слухи или, проще говоря, чужие выдумки. Его пытались интерпретировать различным образом. Одни считали, что при попытке увоза дофина выявилась подмена его, произведенная Шометтом или Эбером, и поэтому "двойника" поспешили вернуть в Тампль. Другие полагали, что именно таким путем и была осуществлена подмена: увезен дофин, а возвращен в Тампль его двойник.
             Член Конвента Куртуа, которому после 9 термидора было поручено издание некоторых бумаг, найденных у Робеспьера и его сторонников, утверждал, что при обыске в комнате, снимавшейся Робеспьером у столяра Дюпле на улице Сен-Оноре, были обнаружены между матрасами постели и в тайнике с двойным дном бумаги, спрятанные там, книги и вещи Людовика XVI и Марии-Антуанетты, перешедшие в распоряжение тюремных властей. Каким образом эти вещи оказались в комнате Робеспьера, осталось неизвестным. О том, что победители 9 термидора, чтобы опорочить память Неподкупного, были готовы на любую провокацию, в том числе на приписывание ему "улик", призванных доказать, что он обдумывал планы монархического переворота, - об этом знали или догадывались уже современники. Куртуа был весьма красочным представителем той хищной стаи термидорианцев, захвативших рычаги управления государством.
              Но на самом деле Куртуа не подбросил, а попросту присвоил, украл на всякий случай обнаруженные им где-то вещи. И эта тайна открылась, когда после Реставрации, в 1816 г., Куртуа, к этому времени много награбивший, нахватавший взяток и превратившийся в богатого землевладельца, должен был как "цареубийца", вдобавок поддержавший Наполеона во время Ста дней, подвергнуться изгнанию из Франции. Надо было добиться, чтобы для него сделали исключение из закона. И тут Куртуа стал прельщать власти тем, что преподнесет своему "августейшему монарху Его Величеству Людовику XVIII" ценные реликвии. Среди этих сувениров находилась и прядь волос дофина. Дело не сладилось. Куртуа пришлось отбыть за гранту, в Бельгию, часть вещей у него отобрали, другие он спрятал или увез с собой. Среди спрятанных была и прядь волос, которая, переходя из рук в руки, попала наконец к исследователям, занятым разгадкой "тайны Тампля". (Как показала экспертиза, проведенная уже в XX в., эта прядь и локон, который был срезан у дофина еще до ареста королевской семьи, принадлежали одному и тому же ребенку - следовательно, во время нахождения у власти Робеспьера дофин еще не был подменен каким-то двойником.)
             Споры вокруг вопроса о судьбе дофина обретали все новые повороты. Еще в 1954 г. в Париже вышла в свет книга князя Альберта Саксен-Альтенбургского, потомка рода, некогда правившего в небольшом княжестве в Центральной Германии. Книга эта называлась "Тайна дочери французского короля". Автор, опираясь на семейные предания, пытался разрешить загадку, на которую обратил внимание ряд историков, а именно на несовпадение облика сестры дофина Марии-Терезы Шарлотты, содержавшейся в Тампле, и герцогини Ангулемской - титул, который она будто бы стала носить, когда вышла замуж за своего кузена, младшего сына графа д'Артуа. В книге, о которой идет речь, утверждалось, что в роли герцогини Ангулемской выступала не Мария-Тереза, что ее (после того как ее в конце 1795 г. Директория обменяла на депутатов Конвента, находившихся в австрийском плену) в Вене подменили другой женщиной.
             Что касается Марии-Терезы, то она прожила свою жизнь крайне уединенно в Хильбургаузене, небольшом городке, являвшемся столицей Саксен-Альтенбургского княжества. При постоянно скрывавшей лицо под вуалью таинственной даме, пользовавшейся явным покровительством княжеского двора, находился мужчина, которого местные жители именовали "графом". Удалось установить, что это был голландец Корнелиус Ван дер Валк, родом из богатой купеческой семьи. Когда его спутница жизни умерла, он объявил, что она родом из Вестфалии и зовут ее София Ботта. Осталось непонятным, почему она в таком случае говорила на ломаном немецком языке и совершенно безупречно по-французски ("граф" как-то признал, что она - француженка) и зачем соблюдались столь тщательно меры по сохранению ее инкогнито. Когда "дама под вуалью" .кончалась в 1837 г., "граф" сообщил, что ей было 58 лет-столько, сколько Марии-Терезе, родившейся в 1778 г. Сам "граф" умер в 1845 г. Пастор из Хильбургаузена Кюнер, единственный человек, поддерживавший дружеские отношения с "графом", в 1852 г. опубликовал книгу, в ко-горой утверждал, что "дама под вуалью" - подлинная Мария-Тереза.
             Князь Альберт Саксен-Альтенбургский уверял, что сохранившиеся бумаги Корнелиуса Ван дер Валка были утеряны его наследником, а также исчезла переписка княгини Шарлотты Хильбургаузен и княжны Мек-ленбург-Штрелиц, подруги детства Марии-Антуанетты, удостоверявшая личность "дамы под вуалью". Оставалось лишь верить на слово титулованному автору в предположении, что у него не было поводов заниматься мистификацией. Однако, поскольку последнее тоже недоказуемо, сторонники выдвинутой им версии занялись подыскиванием дополнительных (пусть косвенных) доказательств, сопоставили привычки и вкусы Марии-Терезы и герцогини Ангулемской, оказавшиеся весьма несхожими. Первая любила, вторая, напротив, питала отвращение к собакам; одна хорошо играла на клавесине, другая совершенно не умела играть на музыкальных инструментах и была совершенно равнодушна к музыке. У одной был небольшой прямой нос, у другой - длинный с горбинкой. У одной был приятный звонкий голос, у другой - хриплый. Они имели совершенно разный почерк. Видевшие Марию-Терезу, когда ей было 17 лет, через 20 лет не могли узнать ее в герцогине Ангулемской и т. д.
             Стоит отметить, что на протяжении 18 лет (с 1833 г. до самой смерти в 1851 г.) скупая герцогиня Ангулемская подвергалась шантажу со сторо" ны некоего доктора Лаверня. Он узнал от мадам Суси, которой было поручено сопровождать Марию-Терезу при высылке ее из Франции в 1795 г., какие-то секреты. Лавернь угрожал опубликовать книгу, содержащую "признания", которые сделала Мария-Тереза мадам Суси во время их совместной поездки. Однако сама герцогиня утверждала, что по молодости и житейской наивности, вероятно, рассказала мадам Суси вещи, которые та могла дурно истолковать, но не раскрыла никаких секретов. Некоторые историки считали, что Мария-Тереза сообщила о похищении дофина. По мнению других, она призналась, что скоро ожидает ребенка. Более вероятно, что мадам Суси знала о подмене Марии-Терезы другой женщиной, что герцогиня Ангулемская - самозванка. Это была действительно важная тайна, компрометировавшая Бурбонов, которые в то время сохраняли надежды вернуть себе престол, утерянный в результате июльской революции 1830 г. Иначе почему герцогиня, отличавшаяся скупостью, женщина с твердым характером, позволила шантажисту выманить у нее за ряд лет очень крупную сумму денег?
             Князь Саксен-Альтенбургский полагал, что герцогиня Ангулемская - это дочь четы придворных по имени Мария-Филиппина Ламбрике, ее потом называли Эрнестиной. Ее считали незаконной дочерью Людовика XVI. Однако эта гипотеза оказалась быстро отвергнутой, поскольку была документально прослежена вся жизнь Марии-Филиппины Ламбрике, скончавшейся в 1813 г. в Париже. Следовательно, она не могла быть герцогиней Ангулемской, умершей без малого через 40 лет, в 1851 г.
             В 70-е годы XX в. среди литературы эвазионистов заметное место заняли книги А. Луиго. Его концепция сводится в самых общих чертах к следующему. Эбер решил превратить "малолетнего Капета" в фиктивного короля, при котором состояло бы регентство из сторонников издателя "Пер Дюшен". Таким образом, республика имела бы фактически 10 лет, чтобы пустить корни и урегулировать свои отношения с иностранными державами. Не будучи в состоянии вести сам предварительные переговоры с неприятельскими государствами, Эбер должен был тайно связаться с ними через посредство Эро де Сешеля и Фабра д'Эглантина из ближайшего окружения Дантона. Это относится примерно к августу 1793 г. К началу марта 1794 г. Эбер подготовил убежище под крышей Малой башни Тампля, которое охранялось преданной ему супружеской четой. Через давно уже державшуюся на запоре дверь можно было проникнуть с третьего этажа Тампля на четвертый. По указанию Эбера дофина можно было перевести из его камеры в этот тайник. Эбер собирался вдобавок организовать не только подмену, но и бегство в сторону Невера одного из доставленных (не известно, добавим от себя, каким путем) двойников, возложив вину на Шометта и направив подозрения против робеспьеристов. Одновременно аналогичные планы существовали и у Дантона, который стремился осуществить то, что не успел сделать автор "Пер Дюшен". Наконец, после казни эбертистов и дантонистов Робеспьер, создавший в апреле 1794 г. собственную разведку, решил использовать Д связи, которые были установлены ими, только не с целью государственного переворота, а для переговоров через банкира Перрего о достижении мира с Пруссией. Одним из условий мирного договора стала бы выдача "заложника" из Тампля.
             Луиго полностью принимает на веру заимствованную из 24-го бюллетеня д'Антрега историю о том, как в ночь с 23 на 24 мая Робеспьер якобы приказал перевести дофина в военный лагерь в Медоне, а через сутки вернуть обратно в Тампль. Более того, Луиго полагает, что возвратили не дофина, а манекен, который потом подменили другим ребенком. Через пять дней дофина незаметно все же перевезли в Тампль, но поместили в другое помещение. Это было сделано с целью держать его в надежном тайнике, поскольку существовала опасность приближения к Парижу неприятельских войск. После этого окончательное похищение стало несложным делом. Дофина вынесли в корзинке с бельем, принадлежавшей прачке Клуе. Победа французских войск над австрийцами при Флерюсе позволила Робеспьеру успешно вести секретные переговоры с Пруссией. Берлин не оказал помощи своим австрийским союзникам {Факт отказа Пруссии от выполнения ею Гаагского договора, заключенного 17 апреля 1794 г., согласно которому она обязывалась в обмен на крупную английскую субсидию выставить против Франции 62-тысячную армию генерала Меллен-Дорфа, соответствует действительности. Когда в мае 1794 г. дело дошло до выполнения договора, Пруссия отказалась послать войска в Бельгию для поддержки австрийцев. Почти одновременно 14 мая Фридрих II отдал приказ об отправке 50 тыс. солдат в Польшу, где вспыхнуло восстание под руководством Костюшко.}. Добившись такого успеха, Робеспьер собирался покончить с террором, но это не входило в планы Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенна (последний наряду с Колло и Кутоном знал о "репетиции" увоза, но не об окончательном похищении дофина). Робеспьер был намерен опереться на депутатов Болота, к которым он действительно, как известно, пытался обратиться за помощью на заседании 9 термидора. Заключив мир с Пруссией, он бы развалил неприятельскую коалицию, создал зависимую от Франции Рейнскую конфедерацию германских государств и предстал перед Европой как бесспорный лидер "пацифистской, несектантской, освободительной и братской революции". Именно на это была нацелена его речь 7 мая 1794 г. о Верховном существе. А похищение дофина он мог приписать своим противникам - ведь он, о чем опять-таки известно, шесть недель летом не принимал участия в заседаниях комитетов.
             По мнению Луиго, переговоры между Робеспьером и Гарденбергом имели шансы на успех только в том случае, если ни Лондон, ни Вена, ни их разведки не подозревали, что они ведутся. Переговоры эти, начавшиеся на новой стадии в апреле 1794 г., были с этой целью и перенесены в Невшатель, где находился Гарденберг. Одновременно для дезинформации (не только иностранных держав, но и врагов Робеспьера в Комитете общественного спасения, особенно Бийо-Варенна) он поручил Монгайяру (о нем будет говориться в другой связи) миссию тайного агента-двойника, который через ряд посредников связался со шпионской сетью лорда Элджина, руководившего из Брюсселя разведками всех армий коалиции. Из письма Монгайяра к Робеспьеру, попавшего в руки врагов Неподкупного, те предположили, что он ведет переговоры с "чистыми" роялистами, тогда как на деле это было лишь прикрытием контактов с Гарденбергом. На случай неудачи этих переговоров дофина предполагали отправить в Швейцарию к известному доктору Бартелеми Химели, бывшему придворному врачу Фридриха II. Сестра Робеспьера Шарлотта поддерживала переписку с дочерью Химели Сюзанной Екатериной Лешот, которая до 10 августа 1792 г. жила в Версале. Лешот была замужем за женевским часовщиком. Ее кузина Анна Мария Лешот оставалась в Париже и была связана с обслуживанием Тампля. По мнению Луиго, к термидору Робеспьер закончил переговоры с Пруссией, предусматривавшие выдачу дофина, который к этому времени уже был увезен из Тампля, и мог в случае победы возложить ответственность за подмену "заложника" на своих противников в обоих комитетах, Именно этого обвинения боялись Бийо-Варенн и его сообщники, которое мог выдвинуть Робеспьер, если бы после поражения его доставили в Революционный трибунал. Поэтому требовалось не дать ему возможности говорить. Ранение Робеспьера в ночь на 10 термидора обрекло его на молчание. Но оно вместе с тем поставило Бийо-Варенна и Карно в сложное положение: они знали, что дофин увезен, но не знали, кем и куда, в то же время им было невыгодно признать факт бегства - это ведь значило бы обвинить самих себя. После гибели Неподкупного тайной местонахождения беглеца владела лишь группа прусских политиков (Гарденберг, Лючезини, Гаугвиц и др.), которых Луиго называет "потсдамским сфинксом". Баррас же, посетивший Тампль 10 термидора, заподозрил неладное. Он стал расспрашивать Бийо и Карно. Вскоре было решено вновь учредить должность, причем не одного, а двух воспитателей дофина. Это произошло через шесть месяцев после того, как Симон покинул этот пост, как раз в день его казни как робеспьериста. Несколько позднее функции воспитателя передали Лорану, доверенному лицу Барраса. В марте 1795 г., покидая свой пост, Лоран повторил "сценарий 23 мая 1794 г.", тайно удалив из Тампля первого псевдодофина и заменив его новым - на этот раз немым мальчиком. Еще одну подмену осуществили Гомен и Лан, преемники Лорана, 5 июня 1795 г. с целью одурачить неприятельскую агентуру.
             Остается добавить, что концепция Луиго в ее главных линиях базируется просто на предположениях, а вмонтированные в нее реальные факты никак не способны подтвердить ее в целом.
             Часть из сторонников теории "подмены" дофина, пытаясь объяснить, почему его сестра герцогиня Ангулем екая отказывалась встретиться с претендентами, особенно Наундорфом (о нем - ниже), и тем самым выяснить, был ли кто-либо из них не обманщиком, а ее братом, повторяет слух, восходящий к прошлому веку. Они разъясняют, что герцогиня попросту боялась такой встречи, поскольку была сама не королевской дочерью Марией-Терезой, а какой-то подменившей ее женщиной.
             В 1980 г. появилась книга довольно известного автора ряда исторических исследований и романов Р. Амбелена "Тайны и государственные секреты 1785-1830 гг.", весьма спорная во многих своих разделах (особенно это касается оценки Амбеленом, являвшимся видным деятелем масонства, роли этого ордена в политические событиях революционного и послереволюционного времени). Однако она содержит и немало новых материалов, в том числе архивных, и достаточно убедительных соображений относительно того, какое политическое значение имел вопрос о судьбе дофина в первой половине XIX в. и, в частности, насколько было озабочено им правительство Реставрации.
              До революции репутация Марии-Антуанетты была весьма и весьма невысокой. В первые несколько лет ее муж (до того как он подвергся операции по удалению фимозы) был неспособен к выполнению своих супружеских обязанностей. У королевы, ходили слухи, было несколько любовников, в их числе даже младший брат Людовика XVI, граф д'Артуа (будущий Карл X). У другого брата короля - графа Прованского (будущего Людовика XVIII) были основания считать, что фактическим отцом ее дочери был, вероятно, Анри Франкето - маркиз, потом герцог Куаньи, а дофина - граф Ферзен (это шведский аристократ, в действительности очень мало напоминавший того верного рыцаря королевы, каким его рисует позднейшая легенда). Версия о том, что дофин - незаконнорожденный, могла утверждаться только с появлением все новых вероятных и безусловных любовников королевы. Жана-Луи де Риго виконта де Водрейля, барона Пьера-Виктора де Бесенваля, герцогов Армана Луи де Гонто, де Лозена, де Бирона. Уже во время революции этот список был дополнен известным политическим теоретиком лидером фейянов Пьером Жозефом Барнавом (и это не говоря уж о более чем нежной дружбе Марии-Антуанетты с княгиней де Ламбаль и мадам де Полиньяк - эта связь была столь общеизвестна, что послужила сюжетом гравюры и театрального представления в 1789 г., и, главное, вполне подтверждается письмами самой Марии-Антуанетты к мадам Ламбаль). Были подобные же обвинения, правда, не подтвержденные документально, в "дружбе" с графиней Диллон и мадам Роган-Гемене. При этом королева проявляла веселую беззаботность и нисколько не была шокирована ходившими о ней слухами. Сам обманутый муж Людовик XVI в последние часы своей жизни произнес: "Что касается королевы, то я уже давно ее простил".
             Как писал известный современный историк А. Кастело в книге "Мария-Антуанетта", до революции она вызывала почти всеобщую и откровенную ненависть. Эта вражда проявилась с первых месяцев после 14 июля 1789 г., когда "австриячку" именовали не иначе как "Мессалиной", "мадам Дефицит" (за ее безмерную расточительность), "мадам Вето" (за то, что она, по общему мнению, побуждала короля отвергать законы, одобренные народными избранниками). Несомненно, такая репутация королевы и побудила Эбера выдвинуть против нее во время судебного процесса Марии-Антуанетты в октябре 1793 г. обвинения в кровосмесительной связи с собственным сыном. Не стоило бы ворошить эти альковные секреты, тем более что они касались людей, многих из которых ожидал скорый трагический конец в годы революции, если бы эти тайны не соприкасались с тайнами государственными и не влияли на поведение лиц, находившихся у власти.
             Ферзен, возможно, являлся отцом "первого" дофина - старшего брата Людовика XVII. Граф в записях, предназначенных только для себя самого, так и именует его - "мой сын". Правда, через три года после смерти "первого", в 1792 г., он так же начинает называть и "второго" дофина, то есть Людовика XVII. В связи с официальным сообщением о смерти дофина в Тампле Ферзен записал в своем дневнике: "Это последний и единственный интерес, который еще оставался у меня во Франции. Ныне того нет. Что мне дорого, больше не существует, поскольку я придаю мало значения мадам (т. е. Марии-Терезе. -Е. Ч.)". Как упоминалось, граф Прованский не сомневался, что именно "второй" дофин - сын Ферзена. И это весьма важно. Однажды Людовик XVIII даже сделал ироническую надпись на повествовании Марии-Терезы о бегстве королевской семьи в Варенн в 1791 г.. "Можно надеяться, что рассказчица так и не узнает о причине привязанности, выказывавшейся Ферзеном королеве". Вопрос о том, был ли дофин сыном Людовика XVI, оказывается тесно связанным с вопросом о том, был ли Наундорф Людовиком XVII. У Наундорфа и его потомства эвазионисты находят ярко выраженные семейные черты Бурбонов. Но если Наундорф был дофин, такие черты могли проявиться независимо от того, кто был его отцом - Людовик XVI или Ферзен, так как в числе предков Марии-Антуанетты была герцогиня Елизавета Шарлотта Орлеанская (жена герцога Лотарингского) - представительница младшей ветви Бурбонов.
              Ненависть Марии-Антуанетты к кардиналу Рогану, ставшая прологом к пресловутому "делу об ожерелье", была вызвана тем, что он, будучи в 1772 г. (за два года до ее отъезда во Францию) послом в Вене, распространял слухи о ее распутстве, в частности что она была любовницей графа д'Артуа, и снимал копии с ее писем, компрометирующих молодую австрийскую принцессу.
             Вспомним "дело об ожерелье". В чем причина явного благоволения властей к содержавшейся в тюрьме Ла Мотт? Возможно, что причиной были угрозы ее мужа Марка-Антуана Николя Ла Мотта из Лондона, если не освободят жену, "обнародовать документы, публикации которых опасаются". Это объясняет посещение Жанны в тюрьме близкой подругой королевы княгиней Ламбаль, пенсию, которую неожиданно стали выплачивать семье преступницы, обещание перевести Жанну из тюрьмы в монастырь и, наконец, легкость, с которой она бежала из заключения, наводящая на мысль, что при этом опять-таки не обошлось без потворства со стороны власть имущих, в их числе мог быть и ее бывший любовник граф д'Артуа.
             Амбелен повторяет утверждение, что герцог Брауншвейгский, который вовлек Ферзена в ряды масонов, снабдил Наундорфа во время нахождения того в Швейцарии бумагами, удостоверявшими его происхождение. Но ведь герцог Брауншвейгский, глава большой части германских масонов, умер в 1792 г. и никак не мог совершить это, поскольку дофин (даже чисто теоретически) мог в любом случае оказаться в Швейцарии только после 1793 г. или 1794 г.
             Р. Амбелен, со ссылкой на конкретно указанные им фонды государственного архива в Мадриде, утверждает, что назначенный на должность воспитателя дофина Антуан Симон был в действительности роялистским агентом. В донесении другого разведчика из Парижа от 5 марта 1794 г., полученном через посла мадридского двора в Венеции министром иностранных дел Годоем, говорилось: "Уже давно Симон - один из наших людей, и он детально информирует нас о том, что происходит, в чем Ваше Превосходительство могли убедиться из моих донесений в течение ряда месяцев". В этом письме подробно со ссылкой на предшествующие донесения говорится об услугах, которые он оказывал роялистскому подполью до и после своего удаления с поста воспитателя дофина. Можно, конечно, усомниться в правдивости этой информации, которая поступала не только в Мадрид или в Лондон и прямо и косвенно восходит к "Парижскому агентству" и графу д'Антрегу. Однако эти сведения о роли Симона находят как будто подтверждение в вопросе, с помощью которого герцогиня Ангулемская решила разоблачить одного из мнимых дофинов, Матюрена Брюно, во время суда над ним в Руане:
             - Что Симон поручил вам передать мне и что вы мне дали в день, когда я обрезала ваши волосы?
             Этим вопросом она вроде бы давала понять, что Симон передал через дофина его сестре какое-то секретное сообщение от роялистов. Однако не исключено, что речь идет о вопросе-ловушке для разоблачения обманщика или что этот эпизод является вымыслом от начала до конца.
              Жена Антуана Симона - Мария-Жанна после казни мужа была посажена в тюрьму, но менее чем через месяц, 24 августа 1794 г., была выпущена на волю. Возможно, оказавшись на свободе, она что-то неосторожно выболтала. Во всяком случае, весной 1796 г. Марию-Жанну по ее просьбе заключили в приют для неизлечимых больных, где она оставалась вплоть до смерти 10 июня 1819 г. В годы Реставрации она находилась под наблюдением полиции. Полицейские отчеты свидетельствуют, что "вдова Симон" оставалась в здравом уме и твердой памяти. Мария-Жанна неоднократно говорила разным людям, что дофину удалось бежать из Тампля и что вместо него там поместили какого-то смертельно больного ребенка. Это же она подтвердила, исповедуясь перед смертью.
             В акте медицинского вскрытия тела дофина, подписанном четырьмя врачами, указывалось, что, как "им было сказано", речь идет о сыне бывшего короля и что двое из них (речь шла о П. Лассю и Н. Жанруа) узнали в нем ребенка, которого они лечили в течение нескольких дней, а это опять-таки совсем неравнозначно тому, что они узнали в нем Шарля Луи. Не были названы ни сестра дофина, содержавшаяся в Тампле, ни вдова Симона, ни члены Конвента, многократно видевшие дофина и до, и после падения монархии. Родная сестра Марии-Антуанетты неаполитанская королева Каролина, фактически управлявшая страной при своем ничтожном супруге, писала 8 октября 1794 г. маркизе Осмон, что совершенно не верит сведениям о смерти дофина ("юного короля") в Тампле. В 1840 г. маркиза Бролье-Солари, бывшая придворная дама Марии-Антуанетты, засвидетельствовала перед нотариусом, что зимой 1803 г. присутствовала при беседе своего мужа с Баррасом. Бывший директор негодующе воскликнул по адресу Наполеона: "Я еще доживу до того, чтобы увидеть повешенным этого корсиканского злодея! Он проявил неблагодарность ко мне и выслал меня из страны за то, что я его сделал тем, кем он стал. Но он не преуспеет в своих преступных планах, так как существует сын Людовика XVI". Об этом секрете от того же Барраса, вероятно, знала Жозефина, а от нее - Наполеон.
             Есть свидетельство того, что это не было тайной для Людовика XVIII. В склепе аббатства Сен-Дени, где были перезахоронены останки Людовика XVI и Марии-Антуанетты, Людовик XVIII приказал установить два медальона. На первом были указаны сведения о старшем брате дофина, умершем в детстве: "Луи Жозеф Ксавье Франсуа. 22 октября 1781 - 4 июня 1789. Версаль". На втором же значилось: "Людовик XVII, король Франции и Наварры". Дата рождения намеренно была опущена, чтобы не указывать дату кончины. Может, Людовик XVIII располагал сведениями от собственной агентуры, а может, от того же Барраса, с которым состоял в тайной переписке в бытность того членом Директории.
              В литературе собрано много свидетельств родственников влиятельных политиков времен Реставрации и самих представителей правящей династии, будто они слышали о том, что Людовик XVII жив и что известно место его нахождения.
             Не было ли связано с "тайной Тампля" дело об одном убийстве, наделавшее немало шума в первые годы Реставрации? 20 марта 1817 г. в Родезе был обнаружен труп крупного судебного чиновника Антуана-Бернардена Фюальде, некоторое время назад вышедшего в отставку. Подозрения пали на некого Банкаля, содержавшего дом свиданий. Банкаль подвергся аресту вместе с женой и дочерью, были посажены за решетку также контрабандист Баш, батрак Бускье, отставной солдат Колар, его любовница Анна Бенуа и сосед Банкаля, некий Мисонье. Состоялся судебный процесс. Но его результаты были отменены кассационным судом из-за каких-то формальных нарушений. Кстати, было установлено, что во время следствия у обвиняемых "выбивали" признания. Банкаль передал прокурору через какого-то незнакомца в зеленой одежде, посетившего его в камере, записку со своей "исповедью". На другой день Банкаля нашли мертвым; на теле были обнаружены следы, которые могли свидетельствовать об отравлении. Результаты судебно-медицинского вскрытия не исключали такой возможности. Однако было все-таки признано, что смерть была следствием плохого состояния здоровья. Ливреи зеленого цвета носили егеря графа д'Артуа; оружием, которым был убит Фюальде, был плохо отточенный охотничий нож.
             Согласно "исповеди" Банкаля, в убийстве участвовали близкие погибшего - его крестник Бастид-Грамон и зять Жосьон. Его показания подтвердила жена сборщика налогов Манзона, которая использовала дом Банкаля для свиданий со своими любовниками. Она заявила, что присутствовала при убийстве и молчала, опасаясь за свою жизнь. Впрочем, свидетельница в своих показаниях часто противоречила сама себе, пытаясь как-то спасти свою репутацию, и даже утверждала, что никогда не бывала в доме Банкаля. В конечном счете мадам Манзон перекочевала из свидетелей на скамью подсудимых. Новый суд в мае 1818 г. после пяти недель заседаний приговорил Бастид-Грамона, Жосьона, Колара, Баша и жену Банкаля к смертной казни, но двоим последним за чистосердечное признание и помощь суду казнь была заменена пожизненным заключением. В отношении мадам Манзон прокурор отказался от обвинения. Более того, она получила под каким-то искусственным предлогом пожизненную правительственную пенсию, а ее сын был принят за казенный счет в королевский колледж в Ниме. 5 июля 1818 г. Бастид-Грамон, Жосьон и Колар были гильотинированы, но до последнего дыхания они заявляли о своей невиновности.
             Обращали на себя внимание шаткость доказательств против Бастид-Грамона и Жосьона, отсутствие у них видимых мотивов для совершения преступления. Вдобавок батрах Бускье, присужденный лишь к году тюрьмы, а позднее жена Банкаля и мадам Манзон перед смертью в своих заявлениях, независимо друг от друга, отказались от показаний, которые были сделаны ими с целью смягчения своей участи. Последующее изучение архивов показало, что правительство почему-то стремилось добиться обвинительного приговора, не останавливаясь перед давлением на суд и "подбором" нужных присяжных. Один из членов суда получил нагоняй от начальства за свои вопросы, которые подтверждали несостоятельность необходимых для обвинения показаний, и прямой приказ не проявлять впредь ненужной любознательности.
             Вместе с тем власти почему-то хотели видеть на скамье подсудимых еще одного человека - нотариуса Бесьера-Вейнака. Но, к счастью, он имел неопровержимое алиби. Свидетелями, показаниями которых оно было установлено, являлись члены апелляционного суда в Тулузе. Но вскоре они почему-то были уволены с занимаемых должностей.
             Конечно, можно было объяснить убийство Фюальде местью ультрароялистов. Ведь он во время Ста дней преследовал тех сторонников Бурбонов, которые при первой Реставрации были организаторами жестокого белого террора. Речь шла о тайных обществах "Сподвижники Ииуя" (по имени израильского царя, получившего от пророка Елисея миссию наказать династию Ахава) и "Вердеты" (название происходило от зеленой повязки на правой руке).
             Но уже во время процесса молва упорно связывала убийство Фюальде с тем, что он обладал бумагами, удостоверявшими похищение дофина из Тампля.
             Однако прямых доказательств этого отыскать не удалось. Современники считали, что Фюальде мог получить бумаги о похищении дофина от Барраса или от маршала Дюрока, которому они были переданы на хранение Наполеоном. (Дюрок, герцог Фриульский, был убит в сражении 22 мая 1813 г.) Малоправдоподобно получение бумаг от Барраса, поскольку Фюальде проявил себя ревностным слугой Наполеона, ненавистного бывшему члену Директории. Но пока не найдено свидетельство существования связей между Дюроком и Фюальде. Бумаги могли быть получены также от доктора Николя Жанруа, который лечил дофина до падения монархии и подписал акт о результатах судебно-медицинского вскрытия трупа ребенка, умершего в Тампле. Оба, Жанруа и Фюальде, были масонами - членами организации "Великий Восток" и, вероятно, хорошо знали друг друга. Но это еще никак не доказывает, что Жанруа передал Фюальде бумаги об увозе дофина из тюрьмы...
             Теперь несколько слов о трагической судьбе герцога Беррийского. Сохранившиеся документы (в том числе полицейские донесения) указывают на то, что о предстоящем покушении на жизнь герцога Беррийского властям стало известно по крайней мере за две недели до 13 февраля, когда он был убит ремесленником Лувелем. Нечто подобное, как напоминают исследователи, происходило за два века до этого, незадолго до убийства Генриха IV.
             Возможность такого убийства казалась реальной из-за множества врагов, которых имел ненавистный непримиримым католикам Генрих Наваррский или республиканцам - наследник престола герцог Беррий-ский, с именем которого связывали надежду на увековечение династии Бурбонов. В случае, если в феврале в действительности готовился заговор, непонятно, каким образом слухи об этом докатились до различных городов - ведь они были зафиксированы помимо Парижа в Руане, Орлеане, Нанте и ряде других мест, включая глухие деревни. Стало быть, данная аналогия не есть еще доказательство, что как в первом, так и во втором случае существовал заговор, тем более что сведения о нем еще ранее получили распространение.
             Вместе с тем имеются сведения, что у герцога Беррийского испортились отношения с его дядей Людовиком XVIII и влиятельным премьер-министром Деказом. Существуют записанные несколько десятилетий спустя показания ряда современников, будто они были свидетелями того, как герцог Беррийский требовал от Людовика XVIII уступить престол законному королю Наундорфу. Р. Амбелен считает, что герцог Беррийский как член узкого Королевского совета выдвинул это требование после того, как был ознакомлен с документами, похищенными у убитого Фюальде. Историк приводит вдобавок немало косвенных данных о том, что Лувеля подтолкнули к покушению люди, действовавшие по поручению Деказа (впрочем, подобные подозрения высказывались уже его современниками).
             Все новые и все более бездоказательные гипотезы. Одна из последних "неортодоксальных" работ - уже упоминавшееся двухтомное сочинение М. Раски под сенсационным заголовком "Французская революция: семейное дело" (Париж, 1977 г.). Дальний предок М. Раски служил при дворе Людовика XVI, и эта уходящая в глубь веков родовая связь, кажется, служит единственной "веской" причиной, позволяющей ей считать себя специалистом по истории Великой французской революции. (Это, между прочим, далеко не единственный случай, когда ссылками на такие генеалогические связи или на не имеющие отношения к делу фамильные архивы обосновываются самые абсурдные "интерпретации" событий революционного времени.) А "семейным делом" М. Раски именует французскую революцию, поскольку считает ее, собственно говоря, результатом интриг "Каина" - брата Людовика XVI, графа Прованского (будущего Людовика XVIII), мечтавшего о престоле. В первом томе этой работы читатель узнает, что была не одна подмена дофина, а несколько (производившихся до лета 1794 г., при соучастии Робеспьера, что и привело к его падению; автор здесь повторяет клевету термидорианцев на Неподкупного). Первый "двойник" был помещен в комнату дофина сразу после отставки Симона. Именно с ним имел дело Лоран после 9 термидора, а дофин был скрыто увезен из Тампля. Какое-то время дофина изображал восковой манекен, потом последовательно - несколько детей. Некоторые из них впоследствии стали фальшивыми дофинами, которых полиция Людовика XVIII использовала против "подлинного дофина". Что же касается Марии-Терезы, то ее, оказывается, подменили в декабре 1795 г. в Базеле" (Швейцария) при обмене на членов Конвента и других республиканцев, которых держало под стражей австрийское правительство. Место Марии-Терезы заняла воспитывавшаяся вместе с ней Эрнестина Ламбрике, бывшая в действительности незаконной дочерью Людовика XVI, а та, в свою очередь, была "подменена" во Франции одной из своих сестер, причем был пущен слух, что она умерла, и т. д. Кто совершил эту подмену - шуаны, желавшие "освободить" Марию-Терезу, или агенты графа Прованского, объявившего себя Людовиком XVIII, остается неясным. Далее, зачем Людовику XVIII было осуществлять эту подмену, а потом выдать замуж "мнимую" Марию-Терезу за своего племянника? Каким образом он осуществлял многие действия для скрытия "подмены" во Франции, когда там правил Наполеон I? А сама Мария-Тереза была таинственной особой, которая жила уединенно в одном из замков Тюрингии, в Центральной Германии (между прочим, тоже находившейся под фактическим владычеством Наполеона), сохраняя с помощью семьи владетельной княгини Шарлотты Гессен-Дармштадтской инкогнито вплоть до смерти 25 ноября 1837 г.
             Было бы, разумеется, напрасно искать у М. Раски, как и у ее предшественников, доказательства всех этих необыкновенных историй и даже элементарной логики, хотя она приводит в своих книгах массу ничего не доказывающих деталей о тюрьме Тампль, о процедуре обмена Марии-Терезы на французских пленных и т. п.
             Во второй половине декабря 1795 г. Мария-Тереза из Базеля, куда ее доставили французские жандармы, прибыла в Вену. Точнее, прибыла молодая девушка, которую представили как Марию-Терезу. Интересно, что она сразу же дала понять прежде знавшим ее придворным, что не желает их видеть, и оставалась потом в совершенной изоляции во дворце Хофбург.
             В январе 1796 г. неаполитанская королева Мария-Каролина, тетка Марии-Терезы, в письме к маркизе Осмон выражала опасение, что эта девушка "вовсе не дочь моей сестры". Виновником подмены королева считала французское правительство, но имеющиеся документы свидетельствуют, что Директория отослала в Швейцарию именно Марию-Терезу, да и не могла она в Париже рассчитывать провести австрийцев. Следовательно, подмена, если она имела место, могла быть произведена только австрийскими властями или по крайней мере с их ведома и согласия.
             Каковы могли быть мотивы для такой подмены? В сохранившихся письмах самой Марии-Терезы и в корреспонденции осведомленных современников можно найти намеки, что она была беременна (однако ничего не известно ни о том, кто был отцом ожидавшегося ребенка, ни о его дальнейшей судьбе).
             В случае подмены Марии-Терезы ее двойником не могла быть Мария-Филиппина (Эрнестина) Ламбрике, поскольку, как мы уже знаем, она умерла в 1813 г. в Париже, тогда как "дублерша", ставшая герцогиней Ангулемской, скончалась в 1851 г. Но у Марии-Филиппины была сестра, старше ее на два года, Луиза-Катерина. Официально ее крестным отцом был граф Прованский, но есть все основания подозревать, что он был фактическим отцом девочки. Он находился в связи с ее матерью, служившей фрейлиной при дворе, еще прежде, чем пришла очередь его старшего брата Людовика XVI воспользоваться благосклонностью этой любвеобильной особы. О судьбе Луизы-Катерины ничего не известно. Вероятно, что это она скрывалась под именем служанки мадам де Суси, сопровождавшей Марию-Терезу при ее переезде из Парижа в Базель. Судя по австрийским архивам, венский двор требовал, чтобы вместе с Марией-Терезой была отправлена дама по имени Эрнестина Ламбрике. С другой стороны, французский министр внутренних дел затребовал на один иностранный паспорт больше лиц, чем число людей, перечисленных им в качестве сопровождающих Марию-Терезу. Из письма ее самой мы узнаем, что у мадам Суси была камеристка. Между тем она отсутствует в упомянутом списке. Поскольку ею не могла быть Мария-Филиппина (Эрнестина) Ламбрике, очень вероятно, что ее заменила Луиза-Катерина, следы которой теряются после декабря 1795 г. Она играла роль своей младшей сестры. Венский двор, возможно, и не знал об этой подмене. Но он наверняка должен был быть участником второй подмены Марии-Терезы той, которую он принимал за Марию-Филиппину Ламбрике, незаконную дочь Людовика XVI. Со своей стороны, граф Прованский был тем более заинтересован в этой подмене своей крестницы или дочери Марией-Терезой. Он к тому же ведь считал, что отцом Марии-Терезы был не его старший брат, а любовник Марии-Антуанетты герцог де Куаньи.
             Типичным примером подобной "научной продукции" является работа Жаклин Дюкассе "Людовик XVII и его политические агенты (по неопубликованным документам)", (Париж, 1984 г.). Документов действительно приводится в книге немало, но они нисколько не доказывают главный тезис автора, что стараниями неких известных и неизвестных лиц дофин был похищен и подменен 3 июля 1793 г. Далее излагается теория "нескольких подмен", которая, как мы уже убедились, не является изобретением Ж. Дюкассе. Ей принадлежит другое "открытие" - что некоторые из явно подложных претендентов в дофины были лишь "политическими агентами" подлинного, который скрывался, опасаясь покушения на свою жизнь со стороны сменявших друг друга правительств Франции и их союзников. В числе участников похищения Ж. Дюкассе называет своего прапрадеда тайного роялиста Арнуля Морена де Гери-вьера, который занимал пост полицейского чиновника секции Доброй новости. При обыске в доме банкира Кока, знакомого с издателем "Пер Дюшен", этот полицейский действовал, как если бы он был "соучастником (заговора. - Е. Ч.) банкира и Эбера с целью похищения (дофина. - Е. Ч.)". Он сорвал в квартире Кока печати, наложенные накануне по приказу судьи Денизо. Это, возможно, позволило уничтожить или утаить переписку заговорщиков с эмигрантами. За нарушение долга Морен де Геривьер был арестован, но через несколько дней освобожден; он хранил позднее полное молчание об упомянутых событиях и относительно судьбы дофина. Было ли это следствием опасности, которой подвергались посвященные в тайну (его сын в 1830 г. поддерживал дружеские связи с одним из претендентов, "бароном Ришмоном", поскольку узнал в нем Людовика XVII или его представителя)? Этот вопрос остается без ответа. При этом надо добавить, что Морен де Геривьер не имел никакого отношения к "заговору Эбера и Кока", если таковой и существовал в действительности. На основе данных некоторых газет за 4 июля 1793 г., свидетельствующих, что Марии-Антуанетте якобы была разрешена прогулка с сыном в Сен-Клу, Ж. Дюкассе полагает, что дофин был передан фавориту королевы графу Ферзену (или одному из его помощников), сама же королева вернулась в Тампль с другим ребенком.



  • Напрасное сходство

            Вопрос о законности монарха или наследника престола всегда имел важное значение в феодально-абсолютистских государствах. Даже когда борьба в связи с вопросом законности определенного претендента оставалась чисто династическим спором и не принимала, как это случалось сплошь и рядом, форму, в которую облекались те или иные общественные противоречия.
             Разумеется, споры о законности рождения или "подмены" лиц, имевших права на престол, приобретают исторический интерес только в случае, если они явно или тайно принимали политический характер, влияли на поведение государственных деятелей, служили мотивом их тех или иных важных поступков.
             Каково происхождение претендентов, являлись ли они сыном или дочерью того, кто был их "официальным" отцом, не были ли они плодом "незаконной" связи или детьми, тайно подмененными в младенчестве, - все эти вопросы возникали на почве монархического мировоззрения, господствовавшего веками и сохранявшего прочные позиции в эпоху Великой французской революции. Было бы большим упрощением представлять последнее лишь как механическое отражение интересов дворянского класса. Вместе с тем общеизвестная вольность придворных нравов постоянно воссоздавала почву для обоснованных подозрений насчет законности монарха, его потомства или претендентов на трон. Говоря о "тайне Тампля" и связанных с нею загадках, было бы неисторичным не учитывать, насколько субъективно многие роялисты считали превыше всех других соображений безоговорочное соблюдение принципов легитимизма (иными словами, соблюдение династических прав, законов престолонаследия, даже если это могло нанести политический ущерб). Поэтому вопрос о судьбе дофина сохранял значение на протяжении десятилетий, в периоды Реставрации и июльской монархии.
             Слухи о похищении дофина, как отмечалось выше, не могли не вызвать появления претендентов, уверявших, что каждый из них является этим чудесно спасшимся наследником французского престола. Все они оказались более или менее искусными мошенниками и были разоблачены без особого труда. Претендент обнаружился даже за океаном. Им оказался уроженец штата Нью-Йорк метис Элизар Вильяме, который имел немалое число последователей. В разное время объявилось не менее 40 претендентов! (Окончательно деградировавшего представителя этой малопочтенной компании "Людовиков XVII" Марк Твен весьма красочно изобразил, повествуя о приключениях Гекльберри Финна.)
             Внимание к ним не ослабевало ввиду столкновения личных и политических интересов влиятельных кругов в период, когда речь шла о реставрации монархии Бурбонов, которая вновь стала правящей династией в 1814-1830 гг. Да и позднее, после их падения, возможность новой реставрации Бурбонов отнюдь не исключалась, причем многие современники считали ее значительно более реальной, чем это было в действительности. В эпоху Реставрации и июльской монархии притязания будто бы "спасшегося" дофина вызывали смущение среди приверженцев Бурбонов и нескрываемую иронию среди республиканцев, остривших по поводу появления каждого нового "самого законного", "легитимного" из всех претендентов на французский престол.
             Как уже отмечалось, в претендентах не было недостатка. Они появились еще в годы правления Наполеона. Один из них, авантюрист Жан Мари Эрваго, по всей видимости, даже пользовался в 1802 г. тайным покровительством наполеоновского министра полиции. Остается неясным, что при этом имел в виду многоопытный предатель Фуше: объявить от имени фальшивого дофина о его отказе от своих прав в пользу первого консула Бонапарта или, напротив, держать под рукой человека, которого при благоприятном стечении обстоятельств удобно было бы противопоставить Наполеону? Зная характер Фуше, можно смело предположить, что он учитывал и ту и другую возможность.
             С пропавшими дофинами иногда происходили курьезы. После смерти одного из претендентов, Эрваго, в 1812 г. появился "претендент в претенденты", утверждавший, что он - Эрваго. Это был некий Жан Демазо, доживший до 1846 г. В числе претендентов было немало и просто психически больных людей.
             В 1967 г. была опубликована в Париже книга Л. Бланкали (промелькнуло сообщение, что это псевдоним какого-то весьма важного лица) "Король неизвестный и король исчезнувший", в которой сообщалось родословное древо потомков Людовика XVII и... "железной маски", среди которых фигурирует много известных исторических персонажей, включая даже Гарибальди! И поныне во Франции и других странах насчитывается около 60 семейств, объявляющих своим предком дофина, бежавшего из Тампля. И все же, надо сказать, число их сократилось по сравнению с прошлым веком.
             После смерти Эрваго в 1812 г. новые "дофины" оказывались явными мошенниками. К тому же очень быстро и без особого труда удавалось выяснить их действительные фамилии и место рождения. Самое интересное, что в отношении их полиция во времена Реставрации, а потом, после 1830 г., - июльской монархии, по существу, не предпринимала никаких действий, не мешала выходу в свет книг, которые они выпускали под именем Людовика XVII. Один из претендентов, Ришмон, в 1834 г. был за различные "художества" приговорен к 12 годам каторжных работ и... вскоре отпущен на все четыре стороны. Уже тогда задавали вопрос, не состояли ли все эти (или большинство) заведомо фальшивые "Людовики" платными полицейскими агентами, единственным смыслом появления которых было сделать смешным в глазах общественного мнения "подлинного" претендента.
             Таким претендентом, притязания которого нельзя было отвергнуть с легкостью, был некий Карл Вильгельм Наундорф, появившийся неизвестно откуда в Берлине и ставший часовщиком. По его словам, в 1810 г. он явился к полицей-президенту прусской столицы Лекоку и передал имевшиеся у него документы, которые свидетельствовали о его истинном имени и происхождении. Лекок взял бумаги для передачи прусскому королю, а взамен претендент получил паспорт на имя Наундорфа, уроженца Веймара, и поселился в Шпандау. Бесспорным фактом является то, что не удалось найти следов происхождения Наундорфа и прусские власти пошли на выдачу ему заведомо фальшивого паспорта. Это было установлено, когда Наундорф связался с какими-то темными личностями при покупке дома и в результате попал на скамью подсудимых. Выяснилось, что в Веймаре не родился и не проживал никакой Карл Вильгельм Наундорф. Рассказы Наундорфа о своем происхождении вызвали, естественно, недоверие судей, и претендент, ставший к этому времени главой умножавшегося семейства, попал на три года в тюрьму (1825-1828 гг.). После выхода на свободу, получив известие о том, что прусский король якобы отдал распоряжение о его новом аресте, претендент бежал из Пруссии и после скитаний по другим германским государствам в 1833 г. прибыл во Францию. (Изучение вопроса о Наундорфе сильно облегчено публикацией корпуса всех относящихся к этому претенденту первоисточников в двухтомном труде архивиста Мантейера "Подложные Людовики XVII", Париж, 1926 г.)
             Когда Наундорф появился в Париже, его сразу признали Жоли, последний министр юстиции при Людовике XVI, и мадам Рамбо, гувернантка дофина. Насколько имеет цену это узнавание - отождествление 50-летнего человека с 5-летним ребенком, которого они видели много десятилетий назад? Другие "доказательства" уже совсем малоубедительны. Пытаются связать "тайну" бегства из Тампля с расстрелом герцога Энгиенского Наполеоном и самоубийством после июльской революции его отца принца Конде, огромное наследство которого досталось сыну Луи Филиппа герцогу Омальскому. Сторонники претендента уверяют, что герцог Беррийский был склонен "признать" Наундорфа и что убийство герцога в 1820 г. ремесленником Лувелем было спровоцировано полицией. Наундорф утверждал, что получил письмо герцога Беррийского, в котором говорилось: "Или я обеспечу успешное восстановление Ваших прав, или погибну". Между прочим, в донесении прусского посла в Париже графа Гольца указывалось, что герцог Беррийский за несколько дней до покушения Лувеля предсказывал свою смерть. Ходили слухи, что отношения герцога с Людовиком XVIII стали крайне обостренными. Однако, если даже это было правдой, отсюда вовсе не следует, что причиной был вопрос о претенденте. Между прочим, защитники Наундорфа указывают, что окончательный отказ графа Шамбора, по мнению легитимистов, законного короля Франции, от возникшей в 1873 г. перспективы новой реставрации Бурбонов будто бы был связан со стремлением не нарушать права наследников претендента. На деле этот отказ был вызван нежеланием признать трехцветный национальный флаг Франции - наследие революции XVIII в., а главное, конечно, осознанием, что попытка восстановления монархии не имеет шансов на успех.
             Сестра Шарля Луи Мария-Тереза, герцогиня Ангулемская, демонстративно отказывалась вступать в какие-либо переговоры с Наундорфом и обсуждать детские воспоминания, о которых он рассказывал и источником которых, если бы они соответствовали действительности, мог быть только Шарль Луи. Однако герцогиня была замужем за сыном графа д'Артуа, позднее короля Карла X, и ее шансы стать королевой Франции зависели от признания брата умершим. По утверждению Наундорфа, на него не раз совершались покушения в Париже и в Лондоне, куда он перебрался после высылки из Франции.
             В 1845 г. претендент умер. Его наследникам, натурализовавшимся в Голландии, нидерландский король предоставил право носить фамилию Бурбонов. Французские суды столь же неизменно отказывали им в этом праве. Вопрос постепенно терял политическое значение, превращаясь в одну из неразгаданных загадок истории. Интерес к ней подогрел известный французский историк А. Кастело, опубликовавший в 1947 г. книгу "Людовик XVII. Раскрытая тайна". Главное внимание в этой книге привлекал рассказ о произведенной судебно-медицинской экспертизе - сравнении прядей волос Наундорфа и дофина (сохранившихся в его деле). Экспертиза подтвердила, что они принадлежат одному и тому же лицу! К этому надо добавить процесс в Высшем апелляционном суде, который был затеян потомками Наундорфа, настаивавшими на аннулировании акта о смерти дофина и признании его умершим в 1845 г. В ходе судебного разбирательства, отвергшего притязания истцов, была внесена ясность в ряд вопросов.
             Например, было установлено, что переговоры с Мадридом могли побудить некоторых членов термидорианского правительства участвовать в похищении мальчика или способствовать усилиям роялистов в этом деле. Испанские Бурбоны ставили условием заключения мира (весьма выгодного для Франции, которая, как отмечалось, была вынуждена воевать с вражеской коалицией держав) выдачу дофина. Открыто согласиться с этим требованием термидорианцы не могли, не роняя своего престижа; тем более желательным становилось для них "исчезновение" Шарля Луи.
             Многие считали утверждение Наундорфа о том, что он передал свои бумаги полицей-президенту Лекоку, выдумкой, притом не очень ловкой. Трудно представить себе, чтобы бумаги могли сохраниться после всех тех бесчисленных приключений и злоключений, которые, по уверению Наундорфа, ему пришлось пережить. Однако один немецкий аристократ клятвенно засвидетельствовал в 1949 г., что принц Август Вильгельм Прусский сообщил ему в 1920 г., будто видел в немецком архиве эти бумаги, безусловно подтверждавшие притязания Наундорфа.
             Таковы новые аргументы "за". Но число доводов "против" или по крайней мере недоуменных вопросов возросло еще более. Мог ли Наундорф не знать французского языка, если он был дофином и до 10 лет говорил только по-французски? Между тем в своей декларации Наундорф прямо заявил, что "забыл" родной язык. Сторонники его пытаются ослабить силу этого аргумента "против" ссылками на то, что после приезда во Францию Наундорф уже умел говорить по-французски, объясняясь со многими "признавшими" его лицами. Очень серьезным доводом "против" является отсутствие сведений о том, кем именно было осуществлено похищение.
             Сторонники Наундорфа в течение целого века упорно утверждали, что герцогиня Ангулемская сообщила всю правду в своем завещании, которое по ее желанию должно было быть вскрыто через 100 лет после ее смерти, то есть 19 октября 1951 г. Однако и после этой даты не было найдено никаких следов завещания. На запросы ученых заведующий архивом Ватикана, где, по слухам, хранилось завещание, ответил, что не обнаружено никакого подобного документа. (Это не мешает сторонникам претендента утверждать, что позднее папа Иоанн XXIII, ознакомившись с досье Наундорфа, признал притязания его потомков.) На запросы, посланные в Вену, были получены менее категоричные ответы. Вместе с тем опубликованные сравнительно недавно письма герцогини Ангулем-ской доказывают, что она, вопреки своим публичным заявлениям, не верила в смерть брата в Тампле.
             Была проведена новая экспертиза волос. А. Кастело приложил много усилий, чтобы раздобыть пряди волос дофина, сохранившиеся еще со времени до августа 1792 г., и сравнить с локоном, срезанным дежурным комиссаром Дамоном у ребенка, скончавшегося в Тампле 8 июня 1795 г. Судебно-медицинская экспертиза доказала, что они принадлежат разным людям. Если не оспаривать безусловную аутентичность этих прядей, то следует, видимо, признать, что мальчик, умерший в июне 1795 г. в Тампле, не являлся дофином {Волосы, срезанные с головы трупа, который считали, во время раскопок на кладбище Сен-Маргерит останками ребенка, скончавшегося в Тампле, также оказались отличными от пряди, срезанной комиссаром Дамоном.}. Кастело пришлось выпустить новое издание своей книги, доказывая, что Наундорф - самозванец.
             Уже знакомый нам А. Луиго попытался в своих книгах доказать, что, вопреки всем сомнениям, Наундорф был действительно увезенным из Тампля дофином. Для обоснования этого Луиго свел воедино ряд "частных" гипотез, которые были почерпнуты в статьях, опубликованных в различных журналах конца прошлого и начала нашего века. В этих гипотезах фигурировала в качестве достоверной информация, требовавшая, однако, тщательной проверки, которая так и не была проведена.
             Лондон, пишет Луиго, вскоре после победы французов при Флерю-се и особенно после 9 термидора узнал, что Берлин фактически разорвал секретный англо-прусско-нидерландский союз и повел сепаратные мирные переговоры с Парижем. Сохранение в тайне контактов между Пруссией и Францией приобрело для прусского правительства первостепенную важность. Талейран Пруссия держала "Капета" заложником на случай, если понадобится использовать его в своих интересах. Возможно, в 1815 г. Гарденберг, Фуше и бывший французский маршал Бернадотт, ставший шведским наследным принцем, строили планы обнародования факта, что Людовик XVII жив. Быть может, им удалось бы склонить к этому и царя Александра I. Но вмешательство Талейрана, опиравшегося на поддержку Англии и Австрии, положило конец этим планам.
             Как и некоторые другие эвазионисты, Луиго считает, что отдельные претенденты были теми лицами, которыми подменили подлинного дофина. Именно одного из них в 1803 г. Баррас угрожал бросить к ногам первого консула Бонапарта. После бегства из Тампля дофин будто бы нашел убежище в Швейцарии. Луиго опирается здесь на показания Марии Лешот (1834-1919 гг.). Она была племянницей Фридриха Лешота, которого отождествляют с "Фридрихом" из рассказа Наундорфа о своих скитаниях, и внучкой Сюзанны Екатерины Лешот, урожденной Химели (1755-1845 гг.), о которой уже говорилось. Мария Лешот составила записку (своего рода мемуары), насчитывавшую 60 страниц, в которой излагала тайну, которую в 11 лет узнала от бабки. Эта записка была опубликована в журнале "Лежитиме" в марте 1900 г., но оригинал потом оказался утерянным. Эту записку использовали в своих книгах два швейцарских историка - сторонники кандидатуры Наундорфа. Речь идет о работах Э. Навиля (1908 г.) и Ф. Макюа (1922 г.). М. Лешот писала о прибытии в Женеву в 1798 г. ребенка, увезенного из Тампля. (Оба упомянутых историка относят этот приезд к 1803-1804 гг.) Луиго считает, что речь идет о двух его приездах (в 1794-1795 гг. и 1804 г.). Интерпретация Луиго базируется на том, что "молодой Капет", как мы знаем из ряда свидетельств, страдал от нервного заболевания. Больного лечил доктор Бартелеми Химели - широкоизвестный специалист по заболеваниям нервной системы. К 1804 г. доктора уже не было в живых, и речь шла о предоставлении временного убежища потерявшему память больному. Доктор Химели был врачом прусского короля Фридриха II и после его смерти дернулся в Женеву, сохранив тесную связь с придворными кругами Берлина. Семейство Химели, видимо, было знакомо с прусским дипломатом Гарденбергом (впоследствии министром и главой правительства). В 1794 г. он был губернатором Невшателя - владения прусского короля - и послом в Берне. Вскоре после вступления на престол нового прусского короля Фридриха Вильгельма III сын доктора пастор Жан Жак Химели и его 10-летний племянник Фридрих Лешот посетили Берлин и были приняты королем и королевой Луизой, известной в истории Пруссии.
             Отцом Фридриха был Жан Фредерик Лешот (1746-1824 г.), до революции живший во Франции. Он участвовал в создании кукол-автоматов, рисовавших или игравших на музыкальных инструментах. Эти куклы были модной забавой в Версале накануне 1789 г. Жан Фредерик в 1786 г. женился на Сюзанне Екатерине Химели, дочери доктора Бартелеми Химели. Его кузен Тите ди Генри Лешот (1752-1792 гг.) служил в швейцарской гвардии короля и был женат на Елизавете, кузине Сюзанны Екатерины. Оба Лешота были лично знакомы с членами королевской семьи. После падения монархии Жан Фредерик под псевдонимом Леба помогал роялистам бежать в Швейцарию. А его жена Сюзанна Екатерина рассказала своей внучке Марии Лешот (тогда маленькой девочке), что поддерживала переписку с Шарлоттой Робеспьер и сожгла эту корреспонденцию в присутствии Марии. Елизавета, овдовевшая в 1792 г., оставалась в Париже. Наряду с Жаном Фредериком Лешотом (по-немецки - Фридрихом), о котором уже шла речь, в семье были младший сын Георг, ставший отцом Марии Лешот (автора "Мемуаров), и две сестры, старшая была с 1805 г. замужем за неким Луи Шеневьером. Он некоторое время жил в Англии и лишь в 1798 г. отправился в Швейцарию, где выявились его тесные связи с известным роялистским шпионом Фош-Борелем (о нем ниже), который под маской книгоиздателя являлся руководителем разведывательного центра, работавшего на графа Прованского (и, добавим, в какой-то мере также на английскую разведку). По мнению Луиго, "Шеневьер и его единомышленники пытались раскрыть тайну дофина с чувствами Ирода к Иисусу". Однако он не проник в тайну, которой владели другие члены семьи, хотя тщетные поиски следов дофина от Вандеи до Рима и были причиной ссоры между ним и его шурином Фридрихом Лешотом.
             После 9 термидора "тайну Тампля" знали лишь Гарденберг, Бартелеми Химели и его племянница Елизавета Лешот, остававшаяся в Париже. Самый факт похищения, не более того, был известен Сюзанне Екатерине Лешот и Шарлотте Робеспьер. Все это и тогда, и в последующие годы совершенно ускользнуло и от находившегося поблизости в Соле-ре центра группы конституционных монархистов, и от Фош-Бореля, который к тому же перебрался из Невшателя на север Германии, в Гамбург, продолжая свою активность в качестве роялистского разведчика. Местная легенда утверждает, что на ферме семьи Химели жил ребенок, которого считали французским принцем. Он исчез из поля зрения, когда в 1803 г. к нему было привлечено внимание наполеоновской полиции (Швейцария была тогда оккупирована французскими войсками).
             В 1806 г. Фридрих неожиданно уехал, не сообщив родным о том, куда направляется. Позднее стало известно, что он принял участие в боевых действиях вольных стрелков против французских войск в Германии и был одно время заключен в тюрьму в Страсбурге (о том же рассказывал и Наундорф). После освобождения Фридрих совершил еще несколько таинственных путешествий и, как узнали родители, вновь был арестован французами в Вестфалии. На выручку Фридриха был послан Шеневьер, хотя трудно было сделать худший выбор. Шеневьер недолюбливал или даже ненавидел брата жены и в своих последующих рассказах родственникам пытался представить его в крайне невыгодном свете. Вместе с тем Шеневьер не догадался, кем является какой-то бродяга, которому покровительствовал Фридрих. В бродяге было легко узнать На-ундорфа. Все это как будто подтверждают рассказы Наундорфа о его "бегстве" из Тампля и последующей жизни, вплоть до появления в Берлине. Первые мемуары Наундорфа появились в 1834 г., но потом были дезавуированы и заменены в ноябре 1836 г. новыми, озаглавленными "Очерк истории несчастий дофина, сына Людовика XVI". Они были напечатаны в Лондоне адвокатом Грюо де ла Баром и другими советниками Наундорфа, без сомнения, с его полного согласия.
             Наундорф не перенапрягал свою фантазию. Другой кандидат в дофины - Ришмон ловко включил в свой рассказ для придания ему правдоподобия Фротте, Шаррета и еще нескольких известных персонажей. Новый же претендент не упоминал ни одной фамилии. "Он рассказывал совершенно фантастическую историю, которая ни с чем не совмещалась и не допускала никакой проверки, - отмечал М. Гарсон. - Не известно, ни кто вмешался в его судьбу, ни каким образом этот неизвестный смог проникнуть в Тампль... Далее следовала цепь загадочных приключений, ни одно из которых не могло быть увязано с каким-либо известным фактом..."
             Во втором, более подробном варианте своих воспоминаний Наундорф демонстрирует лучшее знание бытовых деталей жизни в Тампле, сообщает о ряде эпизодов, которые либо были уже известны из опубликованных сочинений, либо не поддаются проверке. Он вдобавок намекает, дабы избегнуть неприятных вопросов, что ему приходится многое скрывать, хотя неясно, какие мотивы требовали в Лондоне в 1836 г. сохранения в секрете происшествий, происходивших в Тампле более чем за 40 лет до этого, в 1794 г. В рассказе содержится настоящая басня о том, что у него в Тампле была даже какая-то неизвестная гувернантка. Далее следовало повествование, как его, подменив манекеном, перевели из комнаты на втором этаже в тайник на четвертом этаже, где он провел сравнительно долгое время. Потом манекен заменили немым ребенком, а того, в свою очередь, - рахитичным мальчиком, который вскоре умер.
             После посмертного вскрытия труп перенесли в тайник, а дофина, которому дали большую дозу опиума, спустили на второй этаж. Далее его положили в гроб, который поставили в фургон. По дороге дофина спрятали в ящике на дне повозки, набили гроб старыми бумагами, чтобы он сохранял прежний вес. После того как гроб был зарыт в братской могиле, дофин и его друзья вернулись в Париж. (Заметим, что, как явствует из официальных документов, гроб ребенка, умершего 8 июня 1795 г., был отнесен на руках, а не доставлен в карете на кладбище Сен-Маргерит в сопровождении муниципальной стражи.) Как повествуется далее, в каком-то неизвестном месте в Швейцарии дофина поручили заботам гувернантки, он стал говорить по-немецки, забыл свой родной язык. Однажды ночью дом, где он жил, подвергся нападению, его увезли силой, провели через подземный ход в одиночную камеру, через некоторое время заставили принять снотворное и доставили связанным по рукам и ногам в какое-то огромное здание и поместили в сводчатом зале. Дофин ожидал, что его убьют, но в этом помещении появился закутанный в плащ человек с потайным фонарем в руках. Он вывел дофина в коридор, где тот увидел труп сторожившей его жестокой старухи тюремщицы. Спаситель проводил мальчика в какой-то гостеприимный дом, где поручил заботам молодой девушки по имени Мария.
             Вскоре, однако, было решено, что этот дом является недостаточно надежным убежищем, и дофин вместе со своим покровителем отправился в дорогу. Их путь лежал через Милан в Венецию. В Триесте спутники сели на корабль и после долгого путешествия и страданий, причиненных морской болезнью, высадились в незнакомом месте, про которое рассказчику сообщили, что оно находится в Северной Америке. Там дофин вновь встретился со своей гувернанткой, у которой брал уроки немецкого языка. Эта женщина вышла замуж за часовщика, который обучил его своему ремеслу. Часовщик и его жена умерли. Оставшись один на свете, дофин в свои 15 лет обручился с Марией. Вскоре на сцене появился его прежний спаситель, сопровождаемый человеком, которого называли "охотником". Тем временем неизвестные преследователи снова напали на след дофина. Пришлось спешно бежать. Его дом оказался заминированным и взлетел на воздух после их отъезда. Беглецы скрывались в пещере, потом сели на корабль, не подозревая, что его капитан был в числе преследователей. Мария и спаситель были отравлены, а дофин и "охотник" доставлены во Францию и брошены в тюрьму. Вскоре после этого дофина с завязанными глазами в закрытой карете доставили в какую-то небольшую комнату, где от него тщетно требовали подписать отречение от престола. Однажды в комнату, где содержали дофина, вторглись трое незнакомцев в черных масках. Они привязали его к стулу, двое при этом держали его силой, тогда как третий вынул из кармана какой-то портрет и, кидая взгляд то на последний, то на связанную жертву, подал знак своим сообщникам, которые вооружились небольшими инструментами с множеством острых шипов, напоминающими связки иголок. Этими инструментами они искололи лицо юноше, нанеся бесчисленные ранения. Дофин истекал кровью. Люди в масках губкой, пропитанной какой-то жидкостью, обмыли лицо, что только еще больше изуродовало его, и удалились с сатанинской усмешкой, не произнеся ни единого слова. (Это происшествие, как отметил М. Гарсон, легко объясняет недоумение, которое могло бы возникнуть из-за несхожести некоторых черт лица Наундорфа с сохранившимися портретами Шарля Луи, что, впрочем, не помешало сторонникам претендента "узнать" в нем дофина.)
             Через несколько дней незнакомцы в масках вернулись и усадили дофина в карету. У одного из незнакомцев случайно сдвинулась маска, и дофин с изумлением узнал в нем "охотника". Тот сразу же подал ему знак молчать. "Охотник" втерся в ряды преследователей, чтобы спасти его. Карета опрокинулась, воспользовавшись этим, дофин и "охотник" бежали, сумели встретиться в Эттенгейме с герцогом Энгиенским, близким родственником королевской семьи. Потом беглецов снова поймали и препроводили в тюрьму Страсбурга, а оттуда дофина увезли и бросили в подземную темницу какого-то замка. Дофин с помощью "охотника" опять бежал, его поймали, ему снова удалось спастись и после многих приключений добраться до герцога Брауншвейгского. Тот дал ему эскорт, который подвергся нападению. Дофина еще два или три раза заключали в тюрьму, откуда он снова и снова спасался бегством. Ему приходили на помощь какие-то старики и старухи. Однажды в дороге он встретил неизвестного, который дал ему паспорт на имя Наундорфа, что позволило ему обосноваться в Берлине в качестве часовщика. Там он передал бумаги, которые сумел сохранить и которые устанавливали его подлинное имя и происхождение, полицей-президенту Берлина Лекоку. Бумаги бесследно исчезли, и он был лишен возможности доказать, кем является.
             Впрочем, один эпизод, хотя он тоже не поддается полной проверке, все же сам по себе не выглядит неправдоподобным. Первоначально в своем заявлении властям Бранденбургской тюрьмы 23 сентября 1825 г. и впоследствии в своих рассказах Наундорф утверждал, что в 1810 г. на границе Чехии вступил в отряд вольных стрелков под руководством герцога Брауншвейгского - Эльса, который вел партизанскую войну против наполеоновских войск, расквартированных в Германии. В стычке под Дрезденом "дофин" был тяжело ранен, попал в плен и после излечения был направлен этапом во Францию. Там в одной церкви, где колонна пленных остановилась на отдых, ему вместе с неким Фридрихом удалось бежать. Они отправились в Берлин и пытались поступить в гусары. Наундорфу как иностранцу это не было разрешено. Тогда-то он и явился к полицей-президенту Берлина Лекоку. Пленных стрелков, которых французские власти рассматривали как преступников, действительно направили на каторгу в Тулон, откуда они были освобождены по амнистии в следующем году. Нет ничего невероятного в том, что в данном случае Наундорф передает подлинный эпизод из своей жизни, который, разумеется, не подтверждает ни одну из остальных частей его повествования.
             Рассказ Наундорфа о последовавших событиях, в отличие от всего предшествующего, легко поддается проверке. Из Берлина он перебрался в Шпандау, потом в Кроссен, был (разумеется, ложно, по его уверениям) обвинен в фальшивомонетничестве и тогда открыто объявил о своем подлинном имени. Рассказ Наундорфа заполнен ссылками на анонимных "покровителей" и "преследователей", мотивы действий которых не поддаются разумному истолкованию, а все повествование составлено так, что не допускает возможности никакой проверки. Нередко явно для достижения такого результата Наундорф заявлял, что в том или ином случае опускал ряд подробностей и эпизодов, поскольку, мол, это необходимо из каких-то только ему известных соображений предосторожности. Рассказ этот вдобавок, как справедливо напоминал М. Гарсон, повествует о времени, когда во Франции, Австрии и Пруссии, где происходили эти таинственные и не оставившие ни малейших следов в документах аресты, преследования, бегства, существовали четко действовавшая полиция и судебная система. М. Гарсон назвал рассказ Наундорфа "попросту смешным романом". Краткий пересказ этих мемуаров не способен передать их характер, по словам А. Кастело, "колеблющийся между абсурдным и невозможным".
             Напротив, А. Луиго, отвергая некоторые несуразицы мемуаров, готов видеть доказательства правдивости рассказа Наундорфа в его... явной неправдоподобности, поскольку выдумать можно было бы нечто не столь невероятное. Однако, сколь ни кажутся вымышленными отдельные эпизоды, они свидетельствуют, что Наундорф продолжал все это время находиться под наблюдением каких-то закулисных политических сил. Сторонники Наундорфа ссылаются на важные показания, приписываемые целому ряду лиц, причем показания, будто бы зафиксированные письменно, но все соответствующие бумаги неизменно оказываются исчезнувшими. Читателю предлагают основываться на пересказах из третьих рук, причем отделенных полувековым, а то и вековым промежутком от самих свидетельств. А. Луиго, опять возведя нужду в добродетель, предлагает видеть в этом существование таинственной руки, из "государственных интересов" систематически уничтожавшей "опасные" документы. Как уже отмечалось, Луиго хотел бы видеть доказательство правдивости Наундорфа из материалов, которые обнаруживаются при изучении "швейцарского следа".
             Можно было бы согласиться с Луиго, если не вспомнить, что все поездки Фридриха Лешота и Шеневьера нам известны лишь из рассказа племянницы Фридриха Марии, которая, по ее собственным словам, узнала о них маленькой девочкой из уст своей бабушки через почти 40 лет после описываемых событий, и что сама Мария Лешот впервые поведала об этом миру еще через полстолетия с лишним, уже в конце XIX в. Стоит ли добавлять, что в 1845 г. - год смерти Наундорфа - его претензии и рассказанные им приключения были широко известны и вполне могли повлиять на "признание" бабушки, которой, кстати, было в то время уже 90 лет, своей внучке, которой было всего 11 Неясно также, что побуждало Марию Лешот молчать более чем полстолетия. Именно этих соображений, думается, достаточно, чтобы не следовать за рассказом Марии Лешот о дальнейшей судьбе Фридриха Лешота, который, видимо, с умыслом или без такового был написан для того, чтобы подкрепить утверждение Наундорфа.
             Как мы упоминали, в рассказах Наундорфа о его приключениях немалое место занимает некий "охотник", "егерь Жан", который, как позднее выяснилось, носил фамилию Монморен. Это наводило на мысль, что речь, возможно, идет о каком-то родственнике королевского министра иностранных дел Монморена. Однако в 1929 г. была сделана попытка другой идентификации личности "егеря Жана". Майор Казенав де ла Рош, наундорфист, в книге "Людовик XVII; или Заложник революции" на основе изучения архивов наполеоновской полиции утверждает, что "Монморен" - псевдоним Казимира Лесейньера, морского офицера. Вымышленную фамилию он использовал, подвизаясь в качестве агента уже известной нам "Корреспонданс", крупной разведывательной организации, созданной английской разведкой в сотрудничестве с роялистами и действовавшей в 1792 г. в течение целых полутора десятков лет.
             Из официальной переписки о Лесейньере, в которой участвовали сам наполеоновский министр полиции Фуше, министр внутренних дел Шампаньи, генералы, префекты, видно, что он предпринимал неоднократные попытки как-то легализовать свое положение во Франции в годы Директории, Консульства и империи, даже стремился занять место мэра юрода Сен-Валери, чрезвычайно важного пункта для переправки шпионских донесений и занятия контрабандой. Французские власти, в целом отлично осведомленные о роли Лесейньера в "Корреспонданс" и других подобных организациях, решительно пресекли его планы заделаться мэром и другие подобные прожекты, но от соблазна использовать опытного разведчика в качестве шпиона-двойника, видимо, не удержались, хотя и не строили на его счет никаких иллюзий. В качестве капитана корабля Лесейньер совершил в 1801 г. путешествие на острова Карибского бассейна, в Вест-Индию, а не в Ост-Индию, как первоначально давал понять. На обратном пути его корабль был перехвачен англичанами, но потом отпущен. Вернувшись в Гавр, он на короткий срок посетил Швейцарию. Лесейньер стал, видимо, шпионить в пользу Англии, наблюдая за передвижением французских кораблей. В 1808 г. Лесейньер исчез из Гавра, имея при себе необходимые документы на право поездки, но больше уже не возвращался. Майор Казенав, обследовавший место рождения разведчика, не обнаружил среди документов, отражающих акты гражданского состояния родственников Лесейньера, никакого свидетельства о его смерти.
             А. Луиго считает, что ничто не противоречит отождествлению Лесейньера-Монморена с "егерем Монмореном" в рассказах Наундорфа. Мы не будем следовать за А. Луиго в его стремлении подыскать приемлемые "кандидатуры" для Марии и ее отца, найти свидетельства, подтверждающие их путешествие в Европу и гибель, роль во всем этом "егеря Монморена", из "Мемуаров" отождествить других лиц, там упоминаемых, с реальными персонажами во Франции и Ирландии, объяснить все неувязки тем, что Наундорф пережил во второй раз нервное потрясение, приведшее к полной потери памяти, и т. п.
             В 1908 г. появилась книга некоей Джорджины Уэлдон, бывшей актрисы варьете, заполненная по большей части различными фантазиями по поводу "тайны Тампля". В частности, Дж. Уэлдон утверждала, что в XVIII в. в Пруссии под именем графа Наундорфа проживал Александр Тронсон дю Кудре, которого считали незаконным сыном Людовика XV. Из этой информации можно извлечь, что, возможно, в Пруссии фамилия Наундорф была псевдонимом для "незаконных" отпрысков династии Бурбонов. Книга Уэлдон, из которой А. Луиго позаимствовал многое для своей концепции, была написана в начале XX в., в годы расцвета антимасонского мифа. Уэлдон, а вслед за ней и Луиго, как и следовало ожидать, включили многие детали этого мифа в свои сочинения. А. Луиго ссылается на вышедшую в 1970 г. действительно фундаментальную монографию Л. Ле Форестье об оккультном течении в германском масонстве XVIII в., но ссылки на этот труд служат лишь для утверждения решительно отвергнутых современной наукой слухов, будто ордена "иллюминатов" и "золотых розенкрейцеров" существовали и после их роспуска в 80-е годы XVIII в. Это, мол, был лишь отправной пункт "секретного движения", которое глубочайшим образом затронуло французскую революцию, стояло за борьбой партий, в частности политических группировок внутри якобинского блока в 1794 г., и, конечно, за увозом дофина из Тампля. Не будем останавливаться на этих давно опровергнутых вымыслах.
             Вызывает вопросы или по крайней мере чувство недоумения содержание договора, заключенного между голландским правительством и Наундорфом 30 июня 1845 г., менее чем за два месяца до смерти претендента. Согласно этому договору, часовщик из Берлина неизвестного происхождения назначался директором Политехнической мастерской с выплатой ему в первые четыре года 72 тыс. флоринов, а после доработки его изобретений - фантастической суммы - 1 млн. флоринов. Хотя "бомба Бурбона", изобретенная Наундорфом, использовалась потом в голландской армии в течение целых 60 лет, тем не менее, как писал в 1953 г. голландский архивист Остербан, этот документ напоминает все же не деловую сделку, а галлюцинации, знакомые по романам Гофмана. Мотивы, определившие поведение голландского правительства, остаются неясными. Объяснения эвазионистов, утверждавших, что оно диктовалось желанием раскрыть наконец тщательно охранявшуюся (в течение целого полувека!) тайну, в сохранении которой было заинтересовано несколько европейских держав, весьма невразумительны. Но не очень убедительным кажется и предположение М. Гарсона, что это поведение было продиктовано желанием голландского короля Вильгельма II и его правительства путем такого признания "прав" Наундорфа причинить неприятности французскому королю Луи Филиппу, войска которого в 1830 г. активно содействовали отделению Бельгии от Нидерландов.
             Один из еще не опровергнутых аргументов защитников претендента - это сохраняющаяся неизвестность места рождения Наундорфа. Но мало ли есть людей, происхождение которых не удается выяснить, особенно если они сами принимали меры, чтобы скрыть свое прошлое! Поиски обнаружили, что Наундорф даже после своей женитьбы выдавал некоторое время себя за лютеранина, а не за католика. Путем сопоставления ряда бумаг из немецких архивов можно с известной долей правдоподобия отождествить Наундорфа с Карлом Вергом - дезертиром из прусской армии. Тем не менее это отождествление базируется лишь на предположениях. К тому же во время произведенного в сентябре 1950 г. медицинского анализа останков Наундорфа эксперт доктор Хулст заявил, что, судя по скелету, исключено, чтобы Наундорф умер в возрасте старше 60 лет. Если бы Наундорф был дофином, ему в момент смерти, в 1845 г., было бы как раз 60 лет, а Карлу Вергу, родившемуся в 1777 г., было бы 68 лет.
             В паспорте, полученном Вергом в 1812 г., указывалось, что у него черные глаза и волосы. Если верить этим данным, исключается отождествление Верга с Наундорфом. Добавим, что паспорт был выдан тем же берлинским полицмейстером Лекоком, который еще в 1810 г. снабдил документами Наундорфа. Верг служил в полку герцога Брауншвейгского, а в него, если верить точности разысканных архивных данных, принимали рекрутов ростом не ниже 1,76 метра. Наундорф был значительно ниже - 1,68 метра.
             Имеется свидетельство, будто бы дочь герцога Беррийского подтверждала признание ее отцом притязаний Наундорфа, о чем претендент неоднократно заявлял. Очевидно также, что часовой подмастерье в 1810 г. возбуждал почему-то особый интерес у берлинского полицмейстера Лекока.
             Может быть, Наундорф имел какое-то отношение к бегству из Тампля, если оно имело место. Это может объяснить знание им каких-то подробностей жизни дофина, чем он и убедил мадам Рамбо и других бывших придворных Марии-Антуанетты. Один из участников судебного процесса 1954 г., затеянного потомками Наундорфа для юридического признания его "прав", заметил, что вопрос может получить окончательное решение, вероятно, только в двух случаях - если будут найдены какая-то тайная бумага, которая исходила бы от Бурбонов и признавала бы притязания Наундорфа, или документ, который устанавливал бы происхождение "берлинского часовщика".
             В 1986 г. в Париже вышел в свет роман Жаклин Монсиньи "Король без короны", в котором автор сообщает, что будто бы нашла в небольшом городке в Новой Англии (на северо-востоке США) документы, свидетельствующие о пребывании там дофина, который уже носил фамилию Наундорфа.
             Полемика продолжается. Вышли в свет новые объемистые книги эвазионистов и их оппонентов. П. Сори издал книгу "Людовик XVII. Маленький принц Тампля" (Париж, 1987 г.), демонстративно даже не упоминая о "загадке" и не касаясь ни одного из документов (подлинных или подложных, введенных в научный оборот эвазионистами.
             Одновременно появилась книга Эдмона Дюплана "Жизнь и смерть Людовика XVII" (Париж, 1987 г.). В ней были использованы и новые архивные материалы, которые освещают некоторые обстоятельства, сопутствующие пребыванию дофина в тюрьме, но не очень продвигающие решение "загадки Тампля". В мае 1793 г., как следует из нее, здоровье ребенка ухудшилось, и особым приказом Коммуны тюремному доктору Тьерри было предписано заняться его лечением. В конце декабря была нарушена обычная ротация представителей Коммуны, направлявшихся для несения дежурства в Тампле, с целью заменить их специально отобранными людьми. В приказе по охране, датированном 3 января 1794 г., предусматривалось, что если дежурные, очередь которых наступала на следующий день, не явятся на свой пост, то они должны быть принуждены к этому жандармами. Это единственный из нескольких сотен аналогичных приказов, упоминающий о такой подмене. Приказ от 4 января не сохранился в архиве - это можно объяснить стремлением скрыть имена этих комиссаров. А 5 января последовал отъезд четы Симон из Тампля.
             В счете, представленном доктором Тьерри для оплаты своих визитов, который был составлен значительно позднее, отмечалось, что из 107 визитов к больному за девять месяцев последние посещения пришлись на "первые дни января". Важно отметить, что этот врач, специально назначенный Коммуной, не появлялся после этих дней в Тампле. Несомненно, что были специально тщательно подобраны четверо комиссаров, которые 19 января заверили передачу Симоном ребенка в "добром здравии". Записи, сделанные прачкой Клуе, доказывают, что за месяц до 4 января 1794 г., в отличие от предшествующего времени, ей не передавались для стирки чулки ребенка, следовательно, он был болен и лежал в постели. После 4 января исчезают упоминания о голубятне дофина и покупке зерна для птиц. В течение двух недель - с 5 по 20 января - успешно проводились работы по полной изоляции помещения, где содержался Шарль Луи, несмотря на то что сама Коммуна признала невозможность бегства при существовавшей системе охраны. Во время переоборудования помещения самого дофина никто не видел, а после окончания работ уже невозможно было в полумраке комнаты ясно разглядеть ребенка, который неожиданно перестал отвечать на вопросы. Баррас, 10 термидора посетивший Тампль, увидел больного мальчика, почти немого, страдающего золотухой. Болезнь прогрессировала. Доктор Десо, назначенный для его лечения, ранее никогда не видел дофина. Назначенные после смерти Десо доктора Пеллетан (5 июня) и Дюманжен (6 июня) не могли спасти больного. Он скончался 8 июня, но официально о смерти было объявлено на следующий день.
             После медицинского вскрытия, которое производилось в полумраке, из нескольких десятков солдат и офицеров тюремной охраны и администрации Тампля, более чем 400 представителей Коммуны, дежуривших в Тампле, лишь девять письменно подтвердили, что умерший - дофин, причем их свидетельство может считаться весьма спорным. Для удостоверения личности не был вызван никто из знавших ранее дофина, даже врачи, лечившие его до 1793 г., в том числе и упоминавшийся Тьерри, который по-прежнему сохранял пост тюремного лекаря. Первоначально указанные размеры гроба, которые были определены для низкорослого 10-летнего ребенка, пришлось значительно увеличить. Никакой другой ребенок не мог умереть в Тампле 8 июня и быть похороненным на кладбище Сен-Маргерит. Дофин не мог незаметно умереть в тюрьме, пока его двойника не поместили в изолированное помещение. Сравнение пряди волос мальчика, умершего в Тампле (сохраненной доктором Пеллетаном), с локоном, несомненно принадлежавшим дофину, доказывает, что это два разных ребенка. Дофин явно не был увезен из Тампля, иначе бы он не мог не объявиться у вандейцев, у эмигрантов, в Испании, которая требовала его выдачи, в других странах. Все же претенденты, включая Наундорфа, оказались обманщиками.
             По мнению Дюплана, из сказанного следую вывод, чго дофин умер 4 января 1794 г. Военное положение страны оставалось в январе 1794 г. сложным, и было решено утаить его кончину, сообщение о которой могло еще более ожесточить всех врагов республики. Кроме того, дофин был важным заложником, поэтому было принято решение скрыть смерть Шарля Луи. Невозможно было тайно вынести труп из Тампля, и было решено похоронить его у подножия тюремной башни. Там, по свидетельству генерала д'Андинье, который в 1801 г. некоторое время находился в заключении в Тампле по подозрению в связях с роялистами, он обнаружил скелет 9-летнего ребенка, закопанного в яме с известью. Когда в 1795 г. Испания настаивала на выдаче Шарля Луи в качестве непременного условия подписания мирного договора, который был бы весьма выгодным для Франции, термидорианцы вынуждены были отвергнуть даже обсуждение этого условия: они не могли ведь вместо дофина представить его двойника. Дюплан заключает свою книгу утверждением, что "не существует тайны Людовика XVII". Быть может, это и так, но аргументы, представленные Дюпланом, при сопоставлении с доводами эвазионистов никак не кажутся безусловными доказательствами. Они не убедили его оппонентов, продолжающих искать ответ на "загадку Тампля".
             В 1987 г. увидела свет книга X. Роша "Людовик XVII" - объемистый том в 1000 страниц крупного формата, который, как сообщается, вдобавок является лишь сокращенным изложением 5000-страничного опуса! Рош всячески стремится объявить ненаучными исследования противников эвазионистов. Так, об уже известной нам работе М. Гарсона "Людовик XVII, или Ложная дилемма" он пишет: "Эта книга в значительно большей степени является речью адвоката (к тому же весьма поверхностной), чем серьезным историческим трудом". Рош предпринял попытку свести воедино и модернизировать с привлечением новых материалов все "достижения" эвазионистов. Автор ссылается на своих аристократических предков и других родственников (некоторые из них были как-то причастны к "тайне Тампля"), называет себя ярым ненавистником революции типа ультрароялистов начала прошлого века. 30 тыс. ливров, которые Законодательное собрание вотировало почтмейстеру Друэ, задержавшему королевскую семью во время ее бегства в Вену, Рош сравнивает с 30 сребрениками Иуды. Пруссия, в традициях французских монархистов и клерикалов, объявляется вечным врагом католической Франции и ее "законных" королей. Естественно, поэтому Рош отвергает "все сведения", затрагивающие честь Людовика XVI и Марии-Антуанетты, шпотезу о подмене Марии-Терезы другой женщиной. Рош повторяет старый миф (его главным автором был современник Великой французской революции аббат О. Баррюэль), будто революцию организовали масонские ложи, действующие вкупе с такими недругами католической веры, как Вольтер и Дидро, а также прусский монарх Фридрих II и царица Екатерина II. Неизвестно уже в который раз "разъясняется", что герцог Брауншвейгский, командовавший войсками в битве при Вальми в сентябре 1792 г., был лидером радикально настроенного ордена иллюминатов, что некоторые якобинцы якобы стремились сделать герцога "королем протестантской Франции". Словом, уже явная чушь. Как и следовало ожидать, Рош полностью доверяет бюллетеням д'Антрега и информации, которую доставляли Ш. Аткинс ее агенты. Люди Кромье, мол, действительно проникли в Тампль в начале июня 1794 г., похитили содержавшегося там ребенка, но потом вернули, убедившись, что это не дофин. Роялист Фротте вначале поверил в смерть дофина, но потом осознал свою ошибку и помогал его бегству. Из-за того, что Фротте был посвящен в "тайну Тампля", и был отдан Наполеоном приказ о расстреле вандейца, хотя тому была обещана неприкосновенность личности. (Это утверждал в письме в английскую газету "Тайме" в декабре 1838 г. де Тьерри - близкий родственник семьи Фротте.) Рош объясняет увоз дофина результатом соглашения между "масонскими и продажными руководителями термидорианского якобинизма" (Баррасом, Тальеном, Фрероном, Сиейесом, Гупилло и др.), прусскими "розенкрейцерами" (Гарденбергом, Гаугвицем) и агентами Людовика XVIII (Фош-Борелем, "Парижским агентством"), не забывая при этом "агентов английских, австрийских и испанских, которые кишели в этой атмосфере темных интриг и аморальных сделок". Нарисовав впечатляющую картину, которая (если не считать фантазий насчет заговора масонов и "розенкрейцеров") недалека от действительности, Рош считает, что сообщение о смерти дофина было сделано с целью лишить его в будущем возможности действовать самостоятельно, без согласия участников похищения, а те вместе с тем сохраняли бы беглеца как орудие против своих противников. Людовик XVII был принесен в жертву интересам участников сговора, которые так и не передали его "подлинным" роялистам, а потом и вовсе надолго потеряли его следы.
             Что же касается объяснения того, как было устроено бегство из Тампля, то Рош идет здесь по проторенной дороге - он лишь уточняет версию, отшлифованную многими исследователями, которые пытались обосновать возможность организации бегства дофина, если уж не удалось установить, что оно имело место в действительности. Шарль Луи был спрятан на четвертом этаже Малой башни Тампля (как это и утверждал Наундорф) и подменен сначала немым ребенком, которого видел депутат Конвента Арман из Меза. Имелись и другие двойники - про запас. Их удалили из Тампля после официальной смерти Шарля Луи. Сам же дофин находился в укрытии с октября 1794 г. до конца марта 1795 г., во время подготовки Базельского мира, подписанного 5 апреля. Шарля Луи вывезли в гробу, предназначенном для двойника - больного мальчика, взятого из больницы. Этот ребенок скончался, его тело было зарыто поблизости от тюремной башни и обнаружено в 1801 г. генералом д'Андинье. Дофина, усыпленного опиумом, увезли в гробу, какие-то мнимые огородники подменили гроб другим с камнями и бумагой. После этого носильщики доставили гроб на кладбище. По другим воспоминаниям, дофина увезли в продолговатой корзинке, в которой приносили для него птиц, и поместили 30 или 31 марта 1793 г. в доме банкира Птиваля.
             Весь этот роман основывается на позднейших свидетельствах, которым вольны доверять все, кто пожелает. В рассказах масса несообразностей. То считают, что 10 июля 1794 г. умер мальчик, взятый из больницы, то какой-то другой двойник, возможно, даже отравленный. Среди этой массы ничего не доказывающей информации Рош передает и сведения, заслуживающие внимания. Например, что один из руководителей "Парижского агентства", Сурда, еще до революции знал сапожника Симона - будущего воспитателя дофина.
             Рош на основе детального сравнения телесных примет дофина и претендентов - цвета глаз, рубцов на лице, следов прививок и т. п. - показывает, что они не совпадали ни у кого, за исключением Наун-дорфа. (Надо напомнить, что в XVIII и начале XIX в. не было точных способов идентификации личности - фотографии или снятия отпечатков пальцев.)
             Рош воспроизводит и историю "швейцарского следа" - все, что до сих пор раскопали эвазионисты о возможном пребывании дофина, - и дополняет свой рассказ "подробностями" о переезде его в Португалию, первой женитьбе и т. п., столь же слабо документированными, как и все остальное.
             В истории "тайны Тампля" зафиксирована пропажа - исчезновение или уничтожение - множества официальных или неофициальных документов (часть из них, впрочем, возможно, существовала только в воображении различных исследователей). Вместе с тем книги эвазионистов изобилуют не только ничего не доказывающими или сомнительными свидетельствами, но и прямыми подлогами, от которых отказываются с большой неохотой и оговорками. Так, Рош относит к числу документов, подлинность которых является спорной, самые явные подделки: уже упоминавшиеся письма Лорана, протокол мнимого заседания Директории по поводу убийства банкира Птиваля, а также опубликованный в 1923 г. явно фальшивый отчет сапожника Симона, якобы направленный 19 января 1794 г. в Вену и Ватикан, о бегстве дофина. Тот же Рош отмечал не без иронии, что в 1924 г. многие приняли за чистую монету "воспоминания графа Вэзона, содержащиеся в романе О. Обри "Потерянный король". Сам Обри писал, что речь идет о литературном персонаже, но и это не помешало через четверть века (в 1951 г.) А. Деморрейю опубликовать монографию "Похищение Людовика XVII" на основе мемуаров мифического графа. (Существовал, правда, дворянский род Вэзонов из Южной Франции, но ни один из его представителей не занимал влиятельного поста в правительстве Реставрации и не мог обладать сведениями, которые приписывает своему герою О. Обри.)
              Ж. Ленотр писал: "Люди, совсем не интересующиеся вопросом о Людовике XVII, не подозревают об обостренных наслаждениях, доступных для посвященных". А. Деко добавляет, что этот вопрос "является тайной чистой воды, единственной исторической проблемой, при анализе которой возможно придавать документам диаметрально противоположный смысл. Рассматриваемая таким образом тайна стала игрой ума, ребусом наивысшего класса".
             Стоит отметить, что одного из особо усердных немецких исследователей вопроса о борьбе разведок за "Людовика XVII" французы в 1914 г. уличили во вполне реальном шпионаже в пользу Германии. Его обвиняли в том, что он в своем владении на острове Бель-Иль в Атлантическом океане подавал сигналы немецким подводным лодкам. А французские монархисты в порыве шовинизма объявили, что наследники Наундорфа пытались своими интригами проложить путь к воцарению во Франции сына кайзера Вильгельма II. Словом, далее началась уже чистая чепуха. А после второй мировой войны некоторые авторы всерьез утверждали, будто гитлеровцы собирались поставить правителем Франции взамен коллаборациониста Петена кого-либо из потомков Наундорфа. Сторонники другого "претендента" на французский престол - графа Прованского (потомка Карла X) пытались таким образом скомпрометировать "конкурентов", забывая, что и у них самих было совсем неблагополучно по части патриотизма и оппозиции гитлеровским оккупантам...
             Еще ранее какой-то историк, перетрудившийся над разгадками "тайны Тампля", нашел ей несколько неожиданное решение, объявив самого себя Людовиком XVII. Не угрожает ли его участь и другим рьяным эвазионистам? Как бы то ни было, число их не убывает, и они претендуют на то, что, раскрывая "тайну "Тампля", проливают свет не только на историю тайной войны в конце XVIII в., но и на всю секретную историю французской революции.



  • Гинеи и качели

              1 ноября 1794 г. в Берн прибыл новый английский поверенный в делах Уильям Уикхем. Поддержание связей со Швейцарией было лишь сугубо второстепенной задачей британского дипломата. Главными же целями были сбор разведывательной информации о Франции и руководство роялистскими группировками, стремившимися ликвидировать республику. Молодой англичанин, вполне разделявший взгляды, симпатии и антипатии правительства Питта, оказался хорошо подготовленным для выполнения возложенной на него миссии. В 1782 г. после окончания колледжа Кристчерч Оксфордского университета Уикхем отправился в Женеву продолжать изучение права. Там он женился на дочери профессора математики Л. Бертрана, влиятельного лица в городе, и через него стал своим человеком среди женевских нотаблей. Уже в это время Уикхем состоял агентом британской секретной службы, потом ему была поручена конфиденциальная корреспонденция министерства иностранных дел. Летом 1794 г. он занял пост начальника отдела министерства внутренних дел, ведавшего вопросами, связанными с проживавшими в Англии иностранцами, что дало ему ясное представление о различных течениях среди французских эмигрантов.
             Позднее, в 1800 г., нарушая обычную сдержанность, министр иностранных дел лорд Гренвил писал своему посланнику: "Все, что Вы сделали, было сделано в том же мастерском стиле, который отличает Вашу работу от всех других артистов в этой сфере".
             Что же было характерным для "стиля" Уикхема? Пожалуй, прежде всего возможность расходовать такие суммы (десятки и даже сотни тысяч фунтов стерлингов), которые и не снились другим "артистам". Отсюда возможность сразу делать несколько ставок, наделять своих агентов способностью говорить голосом власть имущих, настаивать на принятии их планов, касавшихся политических маневров и интриг в масштабе целой страны.
             Первыми препятствиями, с которыми столкнулся Уикхем, были ограниченность и тупое упрямство ближайшего окружения графа Прованского, который после смерти в июне 1795 г. дофина был провозглашен эмигрантами королем Людовиком XVIII. Его окружение состояло из крайних, "узколобых" роялистов, считавших, что монархию погубили только слабость и уступки, стремившихся к реставрации абсолютизма точно в том виде, в каком его застала революция 1789 г. Уикхем отлично понимал, что такая программа делает совершенно безнадежным дело роялистской контрреволюции, отталкивает от него основную массу имущих классов, не желавших восстановления старого режима. Крайние роялисты смертельно враждовали даже с конституционными монархистами, мечтавшими об утверждении строя, напоминающего тот, который существовал в Англии после переворота 1688 г. Положение осложнялось еще и тем, что разведывательная сеть ("Парижское агентство" и другие люди д'Антрега) имелась только у крайних роялистов и что без согласия Людовика XVIII трудно было надеяться на успех монархического переворота. Поэтому Уикхем прежде всего занялся примирением крайних роялистов с людьми типа Тальена и других термидорианцев, готовых пойти на реставрацию конституционной монархии. Гинеи Уикхема оказали немалое воздействие на "политику качелей", как современники называли колебания в политическом курсе правительства Директории. В страхе перед выступлением масс качнувшись вправо, Директория после разоблачения очередного роялистского комплота, организованного с помощью английского золота, сдвигалась влево - и так происходило несколько раз.
             1795 г. прошел у Уикхема в попытках с помощью щедрых финансовых вливаний организовать мятежи на восточной границе Франции, которые должны были начаться одновременно с наступлением австрийских войск, и превратить эмигрантскую армию Конде в крупную военную силу. Одновременно намечалась высадка на севере страны. Выступления роялистов должны были послужить детонатором для общего антиправительственного восстания. Ничего из этих планов не вышло (отчасти вследствие проволочек со стороны австрийцев).
             Высадка на севере, в заливе Киберон, все же состоялась в июне 1795 г. Войсками эмигрантов командовал граф Жозеф Пюизе, которого приближенные Людовика XVIII считали слишком поддающимся английскому влиянию. В "Обращении" к французскому населению Пюизе пытался играть на противоречиях в политике термидорианцев. Он обвинял парижское правительство в том, что, декларируя свою "умеренность", оно не вступает в соглашение с роялистами, именовал руководителей всех течений, принимавших участие в революции, преступниками и отцеубийцами. В "Обращении" содержался призыв к республиканским войскам: "Генералы, офицеры и солдаты, не желающие оставаться орудием угнетения, отказывайтесь быть палачами ваших братьев!" Республиканским солдатам рекомендовалось переходить на сторону роялистов, чтобы "вернуть Франции ее старинное благоденствие" и стать "спасителями родины". "Обращение" сочетало типичные лозунги монархической реакции с использованием фразеологического словаря революции, твердило о "свободе", о борьбе против "тиранов". Гренвил и Уикхем знали, за что платили полновесные английские гинеи, ничем не напоминавшие те фальшивые французские ассигнации, которые на круглую сумму - 10 млрд. ливров - привезли с собой роялистские поборники "свободы". Эти "миллиарды" вместе с более существенными трофеями - вооружением для армии в 40 тыс. человек - попали в руки солдат генерала Гоша, которые к 21 июля полностью разгромили войска эмигрантов.
             Агенты Уикхема, получая английское золото, далеко не всегда снабжали его доброкачественной информацией - точнее, они непомерно преувеличивали роль роялистов, в частности в восстании парижских секций, подавленном войсками термидорианского Конвента под командованием Наполеона Бонапарта.
             Осенью 1795 г. секретная служба Уикхема потерпела серьезный урон. Был схвачен один из руководителей "Парижского агентства", Леметр, у которого при аресте была найдена переписка роялистского подполья. Французский посол в Швейцарии Ф. Бартелеми и консул в Базеле Т. Баше пытались не без успеха установить слежку за Уикхемом, которого правильно считали "центром всех звеньев организации и переписки".
             Эти неудачи обострили отношения Уикхема с д'Антрегом. Граф пытался обвинить Уикхема в использовании некомпетентных агентов (иными словами, людей, не подчинявшихся д'Антрегу или принадлежавших к числу конституционных монархистов). После ареста Леметра "Парижское агентство" возглавили аббат Бротье и Дювернь, пытавшиеся свергнуть правительство Директории с помощью военного заговора. Их сообщниками стали командир 21-го драгунского полка полковник Мало и генерал Рамель, которому подчинялась охрана законодательных органов республики - Совета пятисот и Совета старейшин. Бротье (Дювернь уехал в это время в Лондон) был далек от мысли, что оба офицера сознательно дурачили его с согласия французских властей. В конце января 1797 г. более полутора десятков агентов Уикхема и роялистов были схвачены полицией Директории.
             Сведения о действиях роялистской агентуры Директория получала не только от Мало и Рамеля, но и от некоего князя де Каренси. Этот молодой аристократ стал шпионом-двойником. Он был связан с роялистским подпольем и выдавал себя за агента британской секретной службы, перехватывая корреспонденцию, предназначенную для Конде и Крауфорда, английского представителя при командующем войсками эмигрантов. Самозванство помогло де Каренси выудить немалую толику денег у швейцарского банкира, который по поручению Уикхема финансировал роялистов. Каренси раскрыл все секреты "Парижского агентства" Баррасу;, наиболее влиятельному члену Директории, и вдобавок позднее поведал о них на страницах сразу двух парижских газет. Так был положен конец "заговору Бротье", на который возлагал столько надежд Уикхем. Но английская секретная служба продолжала действовать с еще большей настойчивостью.
             После провала "заговора Бротье" английская разведка перенесла свои надежды на конституционных монархистов. Уикхем попытался консолидировать силы "легальной" роялистской оппозиции, ставившей целью устранить правительство Директории и поставить у власти людей, которые осуществили бы "мирную" реставрацию монархии. Главным агентом Уикхема в Париже стал конституционный монархист Антуан д'Андре. В большинстве департаментов были образованы филиалы руководимой роялистами организации "Филантропический институт", которая служила прикрытием для монархического подполья. Созданная на деньги, полученные от Уикхема, эта организация сумела добиться значительных успехов на выборах 1797 г. Однако 18 фрюктйдора (4 сентября 1797 г.) с помощью армии Директория сумела подавить оппозицию справа (в числе арестованных заговорщиков был генерал Пишегрю). Английские и роялистские агенты во главе с д'Андре едва унесли ноги из Парижа.
             В 1798 г. под нажимом Директории Швейцария потребовала отозвать английского дипломата-разведчика. Однако преемник Уикхема поверенный в делах Джеймс Талбот продолжал линию своего предшественника. По-прежнему главным агентом английской разведки был д'Андре, имевший многочисленные связи в Париже и провинции. По-прежнему делались попытки подкупить крупных французских военных.
             В ноябре 1798 г. Талбот сообщил в Лондон, что командующие войсками в Бордо, Тулузе, Гунинге и Седеете .обещали сдать эти города и крепости, что удалось привлечь на сторону противников парижского правительства помощника начальника гарнизона в Бефоре, а командиры в Безансоне и Страсбурге пока колеблются, что генерал Бернадотт готов принять сделанные ему предложения. Речь шла о предполагаемом вооруженном перевороте в Париже. В декабре 1798 г. Талбот просил Гренвила послать оружие роялистам в Южную Францию, в район Бордо, сообщал о намеченных выступлениях в других районах, чтобы перерезать коммуникации французских войск. Многие из этих планов были явно нереальными. В марте 1799 г. Талбота перевели секретарем посольства в Стокгольм, а на его место был послан полковник Роберт Крауфорд. Его целью стала организация сопротивления французским войскам в Швейцарии. А еще через два месяца вслед за ним отправился сам Уикхем. Снова началось широкое финансирование роялистского подполья наряду со сбором информации о французских армиях на Рейне и в Италии. Однако Директорию свергли не роялисты, а Наполеон Бонапарт. Немногим более чем через полгода после переворота 18 брюмера Наполеон одержал решительную победу над австрийцами при Маренго, в Италии. Уикхему пришлось вернуться на родину.



  • Портфель графа д'Антрега

              С лета 1796 г., когда армия молодого генерала Бонапарта стала одерживать победу за победой в Северной Италии над превосходящими ее силами австрийцев, д'Антрег имел уже своих агентов в числе офицеров штаба молодого командующего. В письмах Ф. Дрейка, хранящихся среди бумаг английского министерства иностранных дел, встречаются намеки, что д'Антрег поддерживал связи даже с самим Бонапартом. К этому вопросу мы еще вернемся, а пока посмотрим, что же за агенты Дрейка и д'Антрега были в штабе армии генерала Бонапарта. Еще в письме от 23 июня 1796 г., посланном Ф. Дрейком из Венеции в Лондон, указывалось, что его человек поддерживает контакт с "генеральным комиссаром" французских войск. Такого поста во французской армии тогда не существовало. Имелся, однако, глава военной администрации, которого называли "главным комиссаром-распорядителем". На этой должности в июне 1796 г. быстро сменились трое. Первого из них, Денние, уволили из-за плохого состояния здоровья и "недостатка энергии". О преемнике Денние - Ламберте генерал Кларк, инспектировавший в ноябре 1796 г. армию, сражавшуюся в Италии, сказал, что он "обладает талантом, но не честностью". Ламберта сменил Вильманзи, который, по мнению того же Кларка, относился "прохладно к республике". Все трое, таким образом, подозрительны, кто более других - сказать трудно за отсутствием фактов.
             Но был и еще один агент Дрейка и д'Антрега - "генерал Булар". Сохранилось много его писем, содержащих шпионские сведения. Имена всех генералов армии Бонапарта хорошо известны, и среди них нет никого с фамилией Булар. Следовательно, либо агент не имел генеральского чина, либо Булар - вымышленная фамилия, заменявшая настоящую в целях конспирации. Письма, посланные "Буларом", датированы одним и тем же месяцем - июлем 1796 г., после чего сведения о нем прерываются до 1798 г. В марте 1798 г. один из агентов д'Антрега сообщил из Парижа, что генерал Булар должен вскоре прибыть в столицу и получить назначение командиром дивизии, направляемой в Гавр. Еще через несколько месяцев тот же агент передавал, что Булар собирается принять участие в экспедиции, которую подготовляет Бонапарт (это была экспедиция в Египет), и с этой целью отплыл на корабле "Ориент". В донесении указывается фамилия спутника Булара - генерала Казабиянки, хорошо известного по сохранившимся документам.
             В бумагах д'Антрега имеется важный ключ для определения действительной фамилии Булара - указывается, что он родился в Ардеше и был до поступления на военную службу адвокатом. Среди генералов французской армии, действовавшей в Италии, из Ардеша родом был только Байяр де Боревуар. Он, однако, никогда не был адвокатом и, кроме того, оставаясь в Италии до 1799 г., не мог, следовательно, отправиться с Бонапартом в Египет. Генерал Сервье родился неподалеку от Ардеша и придерживался (по характеристике Кларка) взглядов, не очень благоприятных в отношении республики. Но он не служил в армии после марта 1797 г. Адвокатом до поступления в армию был генерал Сервони. Он родился на Корсике. Вполне возможно, что до революции Сервони мог быть адвокатом в Ардеше, где его в таком случае, вероятно, знал д'Антрег. Но об этом нет никаких документальных свидетельств. Военная карьера Сервони в общем совпадает с карьерой "Булара". Сервони в 1798 г. был переведен в армию, сосредоточенную на севере Франции для действий против Англии. 15 февраля 1798 г. Сервони был назначен дивизионным генералом. Всего этого, однако, еще мало, чтобы превратить догадку в уверенность, гипотезу в точно установленный факт.
             В связи с действиями роялистских и иностранных агентов в штабе армии генерала Бонапарта надо рассмотреть обстоятельства ареста их шефа графа д'Антрега. Обстоятельства эти таковы. Д'Антрег с семьей находился в Венеции, когда она была осаждена французскими войсками. Граф попытался, спешно приняв русское подданство, выехать из города в свите царского посла Мордвинова. Французские власти знали и о том, что д'Антрег находится в Венеции, и о том, каким образом он собирался ускользнуть из города. Тем не менее д'Антрегу удалось в составе сотрудников посольства благополучно проехать через расположение французских войск. Однако в Триесте 27 мая 1797 г. он был опознан и арестован французскими жандармами. При нем находился только один портфель, очевидно, содержавший особо важные бумаги.
             Из Триеста д'Антрега под сильной охраной доставили в Милан, где держали в строгом заключении. В Милан же прибыли жена и сын д'Антрега. В своих воспоминаниях Наполеон Бонапарт так описывает дальнейшие события (о себе он пишет в третьем лице): "Генералы Бертье и Кларк произвели проверку всего найденного у него (т. е. д'Антрега. - Е.Ч.) в портфеле, составили об этом протокол, разобрали все документы и отослали все в Париж. В ответ французское правительство приказало, чтобы д'Антрег был предан суду военной комиссии для обвинения по законам республики. Но тем временем он заинтересовал Наполеона, который виделся с ним несколько раз. Сознавая всю опасность своего положения, он постарался понравиться тому, от кого зависела его судьба, говорил с ним без утайки, раскрыл все тогдашние интриги и выдал секреты своей партии. Понравиться ему удалось. Он добился разрешения проживать в городе под честное слово, без охраны. Через некоторое время ему дали бежать в Швейцарию. Наполеон, как это часто случалось с ним при писании мемуаров, сообщая формально все обстоятельства дела (особенно если они были и так известны), о многом умалчивал. Нет сомнения, что он так поступил и в данном случае.
             Незадолго до ареста д'Антрег имел встречу с другим организатором , роялистского подполья - Монгайяром. В ходе беседы Монгайяр ознакомил д'Антрега со всеми деталями организации роялистов во Франции. Протокол беседы находился в портфеле д'Антрега и был прочтен Наполеоном. Однако этого протокола не оказалось среди бумаг, пересланных в Париж! Взамен сохранилась лишь копия, составленная д'Антрегом по требованию Бонапарта во время их долгого свидания без свидетелей. Впоследствии д'Антрег, рассказывая об этом эпизоде Мордвинову, сообщил, что протокол имел 33 страницы. В "копии", которая сохранилась в архивах, всего 16 страниц. Д'Антрег, чтобы успокоить встревоженных роялистов, уверял, что копия содержала лишь фальшивые сведения и была написана под диктовку Бонапарта. (Весьма вероятно, что Бонапарт, помимо всего прочего, пытался скомпрометировать д'Антрега в глазах роялистов и таким путем перетянуть опытного заговорщика на свою сторону.) Это заверение д'Антрега опровергается, однако, тем, что данные копии протокола совпадают с другими материалами о деятельности роялистов агентуры. Словом, обе стороны - и Наполеон, и д'Антрег - в своих объяснениях о чем-то умалчивают и хитрят. Можно лишь догадываться о том, что счел нужным изъять Наполеон из текста протокола - вероятно, что-то компрометирующее его офицеров или других лиц, падения которых он не хотел допустить. Бумаги, которые были пересланы в Париж, сообщали лишь об измене генерала Пишегрю.
             Понятно, что д'Антрег после своего ареста и освобождения стал подозрительной фигурой в кругах роялистов и их главы Людовика XVIII, хотя и не потерял доверия своих иностранных заказчиков. Интереснее отметить, что и отношения Наполеона с д'Антрегом, как мы убедимся, отнюдь не отличались сердечностью. Вероятно, обе стороны при торге основательно надули друг друга. Наполеон в своих мемуарах особенно негодует на д'Антрега за памфлет, который тот опубликовал, расписывая темницы, а также пытки, которым он якобы подвергался, с достойной скромностью знакомя вдобавок человечество с проявленной им при этом отвагой. Наполеон опять-таки умалчивает о том, как он попытался отомстить. Но об этом потом, прежде - об измене Пишегрю.



  • Потасовка на рассвете

              Граф Морис де Монгайяр был одним из наиболее важных агентов-двойников, действовавших в период Великой французской революции. Настоящее имя этого уродливого, горбатого человека с длинным носом было Роке. Он происходил из обедневшей дворянской фамилии и до революции служил офицером в полку, сражавшемся с англичанами на острове Мартиника. После возвращения во Францию он по расчету женился и сумел втереться в доверие к министру финансов Неккеру, что в большой мере способствовало его карьере. После начала революции Монгайяр поступил на секретную службу короля и был в числе организаторов безуспешного бегства Людовика XVI в Варенн. В годы якобинской диктатуры Монгайяр остался во Франции, причем не подвергся ни аресту, ни преследованиям. Это было явно результатом того, что хитрому авантюристу удалось поступить на тайную службу революционного правительства.
              Когда в 1794 г. Монгайяр прибыл в расположение австрийской армии, а потом переехал в Лондон, одни считали его тайным эмиссаром Робеспьера, другие - французским аристократом, сумевшим спастись от санкюлотов. Монгайяра принимали в Лондоне представители придворной знати и сам премьер-министр Питт, который предложил ему поступить на английскую секретную службу. Француз согласился на это предложение, так как знал, что англичане щедро оплачивают ценных агентов. Вернувшись на континент, Монгайяр быстро проник в число приближенных руководителя 5-тысячнои эмигрантской армии принца Конде. Тот послал его в Лондон с просьбой о финансовой помощи, поскольку роялисты испытывали острый недостаток в средствах. Авантюрист возвратился с обещанием большой английской субсидии и дополнительного ассигнования на секретную службу, главой которой его немедля назначил принц Конде.
              Монгайяр стремился сразу же добиться какого-либо крупного успеха и с этой целью решил попытаться переманить на сторону эмигрантов одного из самых известных в то время, в 1795 и 1796 гг., республиканских генералов - Пишегрю, который втайне сочувствовал роялистам. Трудность заключалась в том, как завязать связь с Пишегрю, за которым наблюдали три специальных представителя французской Директории. Монгайяр прибег к услугам некоего Луи Фош-Бореля, книготорговца из небольшого швейцарского городка Невшателя. Монгайяр обещал ему золотые горы в случае реставрации монархии: 1 млн. луидоров, место главного инспектора французских библиотек, высшие ордена и другие блага. В случае же неудачи Фош-Борель должен был получить все же солидную сумму - 1000 луидоров.
             В июле 1795 г. Фош-Борель, которому был придан в качестве помощника старый прусский шпион Куран, отправился в дорогу. В конце концов Фош-Борель добрался до Пишегрю и, щедро расходуя английские деньги, сумел завязать с ним переговоры. Но книготорговец чем-то вызвал ненависть к себе генерала; тот даже сказал своему адъютанту: "Вы очень обяжете меня, если пристрелите этого господина, когда он еще раз явится ко мне".
             Сведения о переговорах Пишегрю с иностранными агентами не ускользнули от внимания французской секретной службы в Швейцарии, которую возглавляли секретарь французского посольства Баше и бывший член Конвента Бассаль. Французское правительство отдало приказ об аресте Фош-Бореля. 21 декабря он был захвачен в Страсбурге. Фош-Борель сжег все опасные бумаги, кроме одной. (Возможно, что сам Пишегрю и местный начальник полиции Фишер дали роялистскому лазутчику время уничтожить компрометирующие документы, заранее уведомив его о предстоящем аресте.) Это была записка от принца Конде, которую он получил незадолго до ареста и спрятал в потайном отделении своего портфеля. Полицейские Фишера, видимо, не очень внимательно осмотрели портфель записка осталась необнаруженной. Фош-Борелю удалось подкупить тюремщика и обеспечить себе поддержку влиятельных лиц. Вскоре его выпустили за недостатком улик.
             Переговоры Монгайяра, Курана и других роялистских прусских и английских агентов с Пишегрю длились довольно долго. Пишегрю колебался, не доверяя принцу Конде и вдобавок опасаясь комиссаров Конвента, следивших за всеми его действиями. Отказавшись открыто перейти на сторону неприятеля, он, вероятно, сознательно 23 сентября проиграл сражение у Гейдельберга, а через два месяца сдал Мангейм. Его действия вызвали подозрения. Правительство Директории, пришедшее на смену комитетам Конвента, сместило Пишегрю сначала временно, потом через месяц с небольшим постоянно. Пост командующего французской армией Рейна и Мозеля занял генерал Моро, продолжавший отступление и в то же время, хотя и с постоянными колебаниями, согласившийся на установление тайных контактов с роялистскими лазутчиками.
             21 апреля 1797 г. солдаты французской армии Рейна и Мозеля захватили у австрийцев фургон, в котором перевозили корреспонденцию генерала Клинглина Зашифрованную переписку поручили прочесть главе армейской разведки лейтенанту Бранде, который быстро разобрался в том, что в бумагах речь идет об измене Пишегрю. Моро, который в конце апреля узнал о содержании бумаг, решил выждать. Пишегрю был его другом и как раз в это время готовил захват власти роялистами после успешных для них выборов. Лишь узнав 19 фрюктидора о победе Директории над ее врагами, Моро отправил бумаги в Париж, датировав свое сопроводительное письмо задним числом (17 фрюктидора). Хитрость не удалась вполне, Моро был смещен с занимаемого поста, хотя его не предали суду. А присланная им корреспонденция была немедля напечатана для оправдания действий Директории.
             Надо лишь прибавить, что наведшим французские власти на след Фош-Бореля был, вероятнее всего, не кто иной, как Монгайяр. Он рассчитывал вначале, что Фош-Борель будет поддерживать связь с Лондоном исключительно через него, Монгайяра, и ему перепадет немалая толика тех денег, которые правительство Питта выделило на подкуп Пишегрю. Но Фош-Борель рассудил, что этим деньгам куда более место в его собственном кармане, и завязал прямую переписку с английским посланником в Швейцарии Уикхемом. Со своей стороны, англичане, хотя и с опозданием, сообразили, что деньги, щедро отпускаемые ими Монгайяру, не обязательно шли на свержение правительства Французской республики, что граф считал целесообразным тратить их на более неотложные нужды, к которым он относил преимущественно личные расходы, и, главное, что от Монгайяра можно было ожидать всего. Монгайяр предлагал вручить генералу Бонапарту взятку в 36 тыс. ливров. Англичане раскошелиться не пожелали. Дрейк писал, что Монгайяр - это шулер, выманивающий деньги. В ноябре 1797 г. от Дрейка было направлено в Лондон на имя Джорджа Каннинга тревожное предупреждение: "Лорду Мэлмезбери (одному из крупных дипломатов того времени. - Е. Ч.) будет небесполезным принять к сведению, что Монгайяр обладает талантом к точному подделыванию любого почерка. Зная это, я обращал особое внимание на то, чтобы он не заполучил образца моей подписи. Всякий раз, когда я имел случай отвечать на его письма, мой секретарь писал ему записку, формально обращенную к третьему лицу". Дрейк, правда, немного ошибся "талантом" обладал не сам Монгайяр, а его столь же достойный соратник аббат Монте. Но английской разведке не было от этого, разумеется, легче. Однако и графу стало утомительно выносить столь обидное недоверие.
             Что же оставалось делать оскорбленному в своих лучших чувствах руководителю секретной службы эмигрантов, как не вознаградить себя продажей Директории сведений о Фош-Бореле и его переговорах с Пишегрю? Для этого Монгайяр специально съездил в Венецию, повидался с французским послом Лальманом и рассказал ему о попытке подкупа Пишегрю. После отъезда из Венеции Монгайяр был арестован австрийцами. Его допрашивали эрцгерцог Карл и сам "король эмигрантов" Людовик XVIII. Показания графа, которому было уже нечего терять в глазах роялистов и австрийского правительства, были столь красочными, что сильно пошатнули доверие к графу д'Антрегу Конечно, после такой поездки возвращение в армию Конде становилось делом рискованным. Вместо этого Монгайяр написал принцу убедительное письмо о том, что собирается порвать с политикой и поселиться мирно во Франции. Вот только он, Монгайяр, не знает, что делать с хранящейся у него секретной корреспонденцией Конде - не передавать же ее Директории? Принц понял намек, если это можно назвать намеком, и выслал ему чек на 20 тыс. франков. Монгайяр чек принял с удовольствием. Можно было бы даже сказать - с благодарностью, если бы мошенник не усвоил так хорошо английскую поговорку, что "благодарность - это живое предвкушение будущих благодеяний". Ждать их от Конде более не приходилось, и Монгайяр, сочтя посему излишним продолжать ставшую бесполезной переписку с принцем, отправился со всеми секретными документами во Францию. Правда, во время поездки не обошлось без досадной неприятности. Фош-Борель настиг Монгайяра в одной швейцарской гостинице. Неблаговоспитанный гость поднял путешественника со сна в 6 часов утра. Бывший книготорговец имел крепкие мускулы и, кроме того, для верности прихватил с собой двоюродного брата...
             Что произошло потом, мы знаем главным образом из "Мемуаров", опубликованных впоследствии обоими участниками потасовки. И тот и другой, не сговариваясь, опускают в своем рассказе неприятные для них подробности (они всплыли при изучении писем Фош-Бореля, написанных по свежим следам событий). Однако оба рассказа вместе с тем мало походят один на другой. Каждый авантюрист пытался представить себя в ореоле благородного рыцаря без страха и упрека, поливая ушатами грязи своего противника.
             Как бы то ни было, Фош-Борель силой вырвал у Монгайяра его портфель. Однако в портфеле не оказалось никаких важных документов. Тогда невшателец заставил Монгайяра, очень уважительно относившегося к кулачному праву, сознаться, что бумаги спрятаны в потайном месте в Базеле. Узнав о месте нахождения бумаг, Фош-Борель наконец отпустил своего вороватого сообщника и поспешил в Базель. Там его ждало горькое разочарование. В тайнике действительно находились немаловажные бумаги, но самые секретные и опасные для роялистов документы Монгайяр благоразумно припрятал в другом убежище, сохранив их как удобное орудие шантажа.
             Вскоре после этого печального происшествия французские войска заняли Венецию, и Бонапарт овладел бумагами д'Антрега, часть из которых, в том чисче и материалы о Пишегрю, переслал в Париж. Пишегрю был арестован и обвинен в измене, но сумел бежать. А граф Монгайяр сделался рьяным республиканцем, а потом - столь же ярым бонапартистом. В 1810 г. графа посадили было в долговую тюрьму, но Наполеон выплатил его долги и назначил солидное ежегодное жалованье в 14 тыс. франков, используя Монгайяра для различных шпионских заданий. После реставрации Бурбонов Монгайяр, конечно, всюду разъяснял, что всегда был и оставался в душе роялистом, но уверения эти уже не имели успеха.




 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 13 декабря, среда
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000037 секунд
Сегодня 13 декабря, среда
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх