logo
buhara
 

Пять столетий тайной войны

История

  Ефим Борисович Черняк
Часть III


Уильям Сесил


  • Почерк Роберта Сесила

             После заключения мира с Испанией в июле 1604 г. Роберт Сесил столкнулся в числе других с одной очень неприятной проблемой. Культивируя внешне добрососедские отношения с недавним врагом, нельзя было открыто держать сторону своих союзников, продолжавших войну. Невозможно было поэтому по-прежнему разрешать голландцам набирать в Англии добровольцев в свои войска, сражавшиеся против испанцев, и отказывать в этом праве правительству эрцгерцога Альберта, назначенного Мадридом правителем Южных Нидерландов (представителя австрийской ветви Габсбургов, женатого на испанской инфанте). Можно было, конечно, вообще запретить эту вербовку на иностранную службу, но такая мера нанесла бы ущерб военным усилиям Голландии, что было не в интересах английской политики и ухудшило бы отношения Лондона с обеими враждующими сторонами.
             Сесил, судя по имеющимся - как обычно, неполным и противоречивым - данным, предпочел действовать иным, более изощренным способом. Он разрешил испанцам вербовку английских католиков, считая, что таким образом можно лучше всего выявить и круг недовольных и отправить наиболее горячие головы среди них за пределы Англии. Вместе с тем это выглядело как серьезная услуга испанцам, за которую можно было потребовать известную компенсацию (в том числе и в виде щедрых пенсий для Сесила и еще нескольких его друзей-министров и придворных). Что же касается голландцев, то их недовольство можно было успокоить доверительными разъяснениями, что навербованные в Англии солдаты никак не будут способствовать успехам испанской армии. И для этого должен быть использован арсенал тайной войны.
             ...Сэр Томас Эрандел принадлежал к одному из наиболее известных дворянских родов в Англии, далеко превосходившему по знатности выскочек тюдоровского времени. Однако Эранделы остались католиками в период Реформации, некоторым из них это стоило имений или даже головы.
             В молодости, в 1580 г., Томас Эрандел отправился с разрешения Елизаветы в заграничное путешествие и отличился, сражаясь добровольцем в войсках императора Рудольфа II против турок в Венгрии. При штурме одной из крепостей он захватил неприятельское знамя, и в декабре 1595 г. Рудольф II возвел его в сан графа "Священной Римской империи германской нации". Однако на пути домой Эрандела стали преследовать неудачи. Во время кораблекрушения около английского побережья он потерял золото и брильянты, с помощью которых рассчитывал умилостивить Елизавету. А уцелевший императорский патент не помешал отправить Эрандела в Тауэр. Правда, вскоре его освободили, но доступ ему как католику к влиятельным постам и почестям был наглухо закрыт.
             Фортуна снова улыбнулась опальному воину только через добрый десяток лет. 4 мая 1605 г. Томас Эрандел был возведен в звание барона. Любопытно отметить, что тем же днем датирован королевский патент, по которому Роберт Сесил, тогда носивший титул барона Эссендена, стал графом Солсбери. Вряд ли можно сомневаться, что милость, оказанная Эранделу, была связана с какой-то его предварительной договоренностью с главным министром.
             Правительство Якова I ясно дало понять испанскому послу графу Виламедиана, что разрешение на набор в Англии и Шотландии добровольцев обусловливается согласованием с Лондоном назначения командиров комплектуемых отрядов. Испанцы пошли на это, но возникли проблемы. Ведь кандидатуры, как правило, не могли одновременно устраивать и испанцев, и Сесила. Лица, предложенные испанской стороной (сэр Эдвард Стенли - для английского контингента, граф Юм - для шотландцев), никак не подходили для Сесила. С точки зрения Сесила, нужно было подсунуть испанцам внешне приемлемое для них лицо, которое, однако, на деле являлось бы исполнителем повелений главного министра. На эту роль и был ангажирован Томас Эрандел.
             Однако, чтобы он мог ее сыграть с успехом, надо было прежде всего рассеять естественные подозрения испанских властей, которые с недоверием относились даже к рядовым добровольцам, если только их лояльность не была удостоверена такими экспертами, как иезуит Болдуин и наш старый знакомец Оуэн. Кандидатура, угодная Сесилу, должна была быть преподнесена испанцам как их собственный выбор. Поэтому Сесил официально уведомил английского посла в Брюсселе сэра Томаса Эдмондса и через него испанцев, что английское правительство, поскольку ни одно знатное лицо не командует английскими волонтерами в Голландии, не может допустить, чтобы добровольцев во Фландрии возглавил столь знатный шотландский вельможа, как граф Юм. Или тем более лорд Эрандел, кандидатура которого также начала обсуждаться, - недавнее присвоение баронского титула могло бы тогда рассматриваться как поощрение к поступлению на испанскую службу.
             В самом начале сентября 1605 г. на борт английского военного корабля "Эдвенчур" под командой капитана Мэтью Бредгейта был доставлен какой-то бородатый, одетый в лохмотья человек, которого сразу увели в пушечное помещение, чтобы скрыть от любопытных взглядов. Это был Эрандел, прицепивший фальшивую бороду и переодевшийся бродягой. Вряд ли об этом был поставлен в известность даже непосредственный начальник Бредгейта адмирал Монсон, который на своем флагманском корабле "Вэнгард" отвозил во Фландрию испанского посла графа Виламедиана. Возможно, маскарад предназначался не только для испанцев, но и для голландских капитанов, корабли которых господствовали в проливах и которые (в отличие, быть может, от правительства в Гааге) никак не могли быть в курсе маневров Роберта Сесила. Голландцы были готовы пропустить по просьбе Якова I испанского посла, пользовавшегося дипломатическим иммунитетом, но никак не барона Эрандела.
             По прибытии в Гравелин адмирал Монсон и граф Виламедиана были встречены Эранделом, не делавшим более секрета из своей поездки, хотя утверждавшим, что он добрался во Фландрию через Кале. Однако разгневанный Монсон вскоре выяснил, что Эрандел прибыл на корабле капитана Бредгейта, несмотря на категорический приказ адмирала не брать никого постороннего на борт. Бредгейт был явно повинен в тяжком нарушении воинской дисциплины, грозившем тюрьмой. Было, конечно, неясно, что побудило опытного капитана совершить столь опасный проступок. Как бы предупреждая эти неудобные вопросы, Сесил 12 сентября информировал Эдмондса, что Эрандел "подкупил Бредгейта и отправился во Фландрию вопреки явно выраженной воле монарха и даже без уведомления об этом испанского посла, который сам заявил об этом при встрече с бароном в Гравелине". Последовал, конечно, протест со стороны дипломатического представителя голландских Генеральных штатов в Лондоне Ноэля Карона, но это нисколько не портило игру Сесила, скорее наоборот. В конечном счете Сесил дал себя уговорить и в качестве дружеского жеста по отношению к эрцгерцогу объявил, что английское правительство готово временно согласиться на службу Эрандела в должности полковника.
             Эрандел был с почетом принят в Брюсселе. Барона сразу же посетил папский нунций, но англичанин явно более интересовался немедленным установлением связей с британским послом Эдмондсом. Это было сразу же замечено нунцием, который попытался использовать мнимого беглеца как посредника в тайных переговорах с послом Якова I. Вдобавок Эранделу даже не было нужды особо скрывать от испанцев свои контакты с Эдмондсом. Ведь без молчаливого согласия Лондона испанский наместник не мог назначить Эрандела командиром британского полка, не ставя под угрозу вербовку добровольцев в Англии. Эрандел формально заявлял, что неправильно понял предоставленную ему в Англии свободу действий и поэтому не спросил разрешения Якова на поездку во Фландрию. Но самое любопытное: новым волонтерам из Англии еще только предстояло прибыть, а Эрандел должен был вступить в командование частью, состоявшей из эмигрантов-католиков, бежавших во Фландрию еще до заключения мира и явно для борьбы против собственного правительства.
             Впрочем, пыл у многих из эмигрантов к этому времени основательно угас. Об этом британскому послу доносили его шпионы, служившие в полку. Так, некий капитан Юз сообщал, что среди солдат царит недовольство, часть из них даже за это уволена. Объектом вражды стали в особенности майор Томас Стаддер - явный ставленник иезуитов, метивший на пост командира, и его сторонники. Они враждебно встретили перспективу назначения Эрандела новым полковым начальником. Полк в это время сократился вдвое и насчитывал всего около 1000 солдат. Командование раздиралось враждой между партиями Стаддера и Эрандела, детально информировавшего об этом Эдмондса или - под видом покаянных писем - самого Сесила. В них вместе с тем Эрандел открыто подчеркнул, что все ныне им делаемое осуществляется с разрешения Якова, а также просил в случае получения приказа о возвращении в Англию переправить его на британском военном корабле, так как голландцы жаждут крови командира английского полка. В Лондоне же официально делали вид, что по-прежнему раздражены действиями Эрандела, хотя и несколько смягчены выказанным им послушанием.
             Английский полк принимал участие в осаде испанцами голландского города Вохтендонка, который должен был капитулировать. Этот успех заставил, кажется, Сесила и Эдмондса усомниться в верности Эрандела. Однако весной 1606 г., видимо, не без его усилий полк был доведен до плачевного состояния. В конечном счете в мае испанским властям пришлось расформировать разложившийся полк, передав часть солдат в другие соединения. Эдмондс 28 июня 1606 г. сообщил Сесилу, что Эрандел твердо действовал против злонамеренных лиц. Голландцы, не понявшие или не желавшие понять тонкости "игры", в которой участвовал Эрандел, перехватили на море его письма различным лицам в Англии и после этого сочли барона своим злейшим врагом. Эрандел, возможно, опасаясь убийства из-за угла, подстроенного голландцами, счел поэтому необходимым объясниться. В написанном в марте или начале апреля 1606 г. по-французски и подписанном им письме Эрандел заверял Генеральные штаты: "Мое намерение и главное стремление - служить вашему государству и не давать никакого повода к недовольству. Вместе с вашими соседями и лучшими друзьями я хочу в пределах разумного подчиняться вашим желаниям". Летом 1606 г., выполнив свою задачу, Эрандел отбыл из Фландрии на родину.



  • Подвалы Винегр-хауза

             День 5 ноября и поныне проходит очень беспокойно для английских пожарных. Участники порохового заговора Им приходится то и дело спешить на помощь слишком рьяным любителям фейерверков, чтобы спасти от огня соседние здания. Более трех с половиной веков ежегодно в "день Гая Фокса" повсеместно сжигают его чучело в память о спасении короля и парламента от опасного покушения. А между тем Гай Фокс вовсе не был ни вдохновителем, ни руководителем знаменитого "порохового заговора".
             ...В начале XVII в. в Энфилд-Чезе, расположенном на границе графств Эссекс и Хертфорд, стоял одинокий дом. Энфилд-Чез был в те времена далекой окраиной Лондона, а вернее - пригородным селением. 14 миль отделяли его от центра столицы - немалое расстояние, хотя город широко раскинулся в стороны за счет садов, парков, рощ и полян, окружавших дома.
             Одиноко стоявший дом в Энфилд-Чезе мало чем выделялся среди сотен похожих на него строений. Быть может, только хозяева проявили особую склонность к уюту, который создается уединением от городской суеты. Поэтому, вероятно, и был огражден со всех сторон этот дом большим садом, а густая листва деревьев вместе с высоким забором прочно заслоняла его от нескромных взоров.
             По обычаю, сохранившемуся в Англии вплоть до наших дней, многие дома имеют собственные имена, подобно тому как дают названия улицам или кораблям. Здание в Энфилд-Чезе именовалось Уайт-Уэбс. Оно лишь внешне походило на соседние постройки. В этом приземистом, наполовину каменном, наполовину деревянном здании было много укромных углов, многочисленных входов и выходов, скрытых дверей в стенах, раздвигавшихся полов, потайных комнат, подвалов, от которых вели подземные пути к протекавшей рядом небольшой речке...
             Впрочем, немногие соседи и еще более редкие прохожие вряд ли задумывались над странностями планировки Уайт-Уэбса. Немало тайников было в лондонских зданиях, воздвигнутых в бурные годы войны Алой и Белой розы, когда власть много раз переходила из рук в руки, или в не менее опасное время (которое было если не на памяти многих еще здравствовавших тогда людей, то, во всяком случае, при жизни их отцов), когда по несколько раз менялась официальная религия Англии и при каждой перемене виселицы и отрубленные головы еретиков составляли постоянное "украшение" лондонских мостов и Тауэр-хилла. Словом, своя голова никому не бывает лишней, а лишний потайной ход не раз помогал ей оставаться на плечах.
             У Уайт-Уэбса была достаточно солидная репутация, чтобы он не привлекал внимания шпионов Роберта Сесила. Как и весь Энфилд-Чез, дом лет за 30 до времени, о котором идет речь в нашем рассказе, принадлежал короне. Елизавета подарила его Роберту Гевику, придворному медику, а тот через некоторое время сдал здание внаем Роланду Уотсону, королевскому клерку. Вскоре появился новый претендент на аренду дома. Незадолго до раскрытия в 1601 г. "заговора Эссекса", когда этот всемогущий вельможа стремился завязать связи с католическими эмигрантами и недовольными католиками-дворянами в Англии, к Роберту Гевику явился посетитель. Это был довольно полный человек средних лет; по костюму его можно было принять за зажиточного деревенского арендатора. Посетитель с готовностью сообщил, что его зовут Миз и что он родом из графства Беркшир. У него есть сестра по фамилии Перкинс, женщина довольно состоятельная. Ей хотелось бы снять дом в спокойном месте, где она имела бы возможность жить вдали от городского шума и где ее могли легко навещать друзья из Лондона. Вероятно, условия, предложенные Мизом, были достаточно выгодными, так как королевский медик без колебаний сдал Уайт-Уэбс новой арендаторше. Она, правда, не спешила перебраться в снятое для нее здание. Вначале, видимо, было нужно переоборудовать дом, учитывая вкусы хозяйки. Этим и занялся ее дворецкий Роберт Скинер. Закончив работы, он отправился в Лондон, оставив в доме только что нанятого им слугу по фамилии Джонсон.
             Судя по всему, миссис Перкинс была не просто религиозной женщиной, а исключительно усердной богомолкой. Одна из комнат в ее доме была превращена в часовню, да и в остальных повсюду можно было заметить книги религиозного содержания и все необходимое для отправления католической службы. Миссис Перкинс была католичкой, как, впрочем, и еще значительная часть англичан того времени. Ничего удивительного не было и в том, что все ее довольно многочисленные слуги, включая Скинера и его жену, также оказались католиками. Было естественно стремиться окружить себя единоверцами, тем более что отношение протестантов к людям, сохранявшим приверженность католицизму, было далеким от терпимости.
             Миссис Перкинс оказалась молодой женщиной, любившей собирать в своем доме друзей и знакомых. Некоторые из них гостили у нее подолгу, другие часто приезжали и уезжали. Иногда происходил настоящий съезд гостей, которые жили по два-три дня. О том, что общество отнюдь не занималось коллективным постом, свидетельствовало внушительное количество дичи и красного вина, которое каждый раз перед таким приездом завозилось в Уайт-Уэбс. Пожалуй, Перкинс вела себя слишком вольно для незамужней женщины. Впрочем, имелись основания и думать, не была ли она замужем. В числе ее гостей был некий мистер Перкинс, который часто приезжал в Уайт-Уэбс как в собственный дом и оставался там порой на долгое время. К тому же вскоре в доме поселилась еще сестра госпожи Перкинс и, следовательно, мистера Миза, назвавшаяся женой лондонского купца Томаса Дженгинса. Ее муж - низкий, плотный человек с рыжей бородой - изредка навещал свою жену. Несколько неожиданным для слуг было то, что мистер Миз, вернувшийся после очередного, довольно длительного отсутствия, приказал теперь именовать себя мистером Фармером, а в разговоре один из гостей неосторожно назвал его отцом Валеем. Слуга Джеймс Джонсон - тот самый, которого нанял Скинер, - с изумлением узнал, что брат хозяйки - католический священник, да и сама она, как выяснилось вскоре, никакая не миссис Перкинс, а дочь католика лорда Уильяма Уокса, а "миссис Дженгинс" - его вторая дочь Елена, бывшая замужем за рыжебородым Варфоломеем Бруксби. Этот богатый сквайр уплачивал из своего кармана большую часть арендной платы за Уайт-Уэбс, следуемой королевскому медику.
             Однако никто, кроме немногих посвященных в тайну, не мог предполагать, что Уайт-Уэбс стал центром очередного международного заговора контрреформации против ее противников, удар по которым она снова пыталась нанести на английской земле.
             Благообразный мистер Миз (он же Фармер) был не кто иной, как сам глава английской провинции ордена иезуитов Гарнет. Иезуитами были и его слуга Джон - опытный заговорщик Ник Оуэн, и слуга "мистера Перкинса" священник Олдкорн. Гостили в доме также иезуиты, приезжавшие туда под различными личинами: Фишер, принимавший фамилии Перси и Ферфакс, Джерард, называвший себя то Стандишем, то Бруком, и, наконец, Гринвей, известный под именами Гринвелла и Тесмонда.
             Заезжали в Уайт-Уэбс и другие лица, не носившие сутану. Это были большей частью католики - участники восстания, впавшие в немилость елизаветинского фаворита Эссекса. Они советовались с иезуитами о дальнейших планах действий. Подобные посетители вообще не называли своих имен - просто опытный дворецкий Скинер сразу провожал их к действительному хозяину дома мистеру Мизу.
             Почему же это заговорщическое гнездо приобрело впоследствии кличку гарема, или сераля? Конечно, пребывание в уединенном доме отца Гарнета с двумя своими "духовными дочерьми" наводило потом на многие фривольные мысли. Их было особенно трудно избежать, так как Елена Бруксби даже родила сына, а Гарнет должен был сознаться, что сам крестил ребенка. Малыш родился лысым, и верховный судья Кок позднее бесцеремонно спрашивал, не было ли у мальчика тонзуры - выбритой макушки, свойственной католическим патерам.
             Именно в Уайт-Уэбсе, вернее - среди частых гостей этого дома, и зародился "пороховой заговор". Его организаторами являлись несколько молодых католических дворян, раздраженных отказом Якова I отменить репрессивные законы против католиков. Душой заговора стал энергичный Роберт Кетсби, участник мятежа Эссекса. Этот бывший кутила и прожигатель жизни неожиданно (что было нередко в ту эпоху) превратился в фанатика, считавшего даже иезуитов недостаточно ревностными слугами господними. Впрочем, с главой английской провинции иезуитского ордена отцом Гарнетом у заговорщиков установились тесные связи. Один из участников заговора, Томас Винтер, вошел в контакт с правительством Испаиии и властями испанских Нидерландов (Фландрии). Видный заговорщик, значительно более старший, чем его друзья, - ему минуло 45 лет, - Томас Перси был двоюродным братом графа Нортумберлендского и вращался в придворной среде. Перси мог узнавать новости, которые имели первостепенное значение для его сообщников. И наконец, в заговоре участвовал Гай Фокс, который был, по существу, лишь простым исполнителем чужих планов. Этот английский католик, много лет проведший на испанской службе, для которого преданность вере заменила верность родине, был характерной фигурой для той эпохи.
             Большинство своих тайн заговорщики унесли с собой в могилу. Не известно, кто первым предложил план, который решили осуществить Кетсби и его друзья, - взорвать здание Вестминстера, когда король будет открывать сессию парламента. Возможно, что идея была навеяна памятью о взрыве дома Кирк о'Филда в шотландской столице, во время которого погиб Дарнлей - отец Якова I. Впрочем, этот случай не был единственным - делались попытки взорвать государственные здания в Гааге, в Антверпене. Подобный же проект собирался осуществить Майкл Муди в царствование Елизаветы.
             Заговорщики пытались извлечь уроки из прошлого. Они вскоре убедились, что им нельзя рассчитывать на поддержку Испании, которая теперь явно делала ставку на примирение с Яковом. К тому же над католической партией долгие годы тяготело подозрение, что она готова отдать английский престол Филиппу II или испанской инфанте. Теперь представлялась возможность сыграть на непопулярности короля-шотландца и привезенных им с собой фаворитов. После гибели Якова и наследника престола заговорщики предполагали захватить кого-либо из младших детей короля и, подняв восстание католиков, провозгласить регентство. В апреле 1604 г. пятеро заговорщиков, собравшись в доме Кетсби на Стренде, поклялись хранить тайну, не выдавать товарищей и не отступаться от своего намерения. После этого в соседней комнате они прослушали мессу, которую отслужил иезуит отец Джерард, специально приехавший для этого из Уайт-Уэбса. Патер утверждал впоследствии, что ничего не знал о том, что происходило за несколько минут до начала мессы. Подобную же позицию заняли сам отец Гарнет и все его коллеги. Позднее Гарнет уверял, что не мог ничего поделать, так как был связан тайной исповеди, во время которой ему только и стало известно о планах Кетсби и его друзей. Приступив к исполнению этих планов, Томас Перси снял в аренду Винегр-хауз - дом, примыкавший к той части Вестминстера, где размещалась палата лордов и где должно было состояться открытие парламентской сессии. Заговорщики начали рыть подкоп. Они предполагали, что попадут из Винегр-хауза в необитаемый подвал Вестминстера. Оказалось, что подвал сдали под торговый склад. С немалыми хлопотами Перси удалось договориться, чтобы ему уступили аренду этого помещения. Затем в подвал были перенесены доставленные ранее в Винегр-хауз мешки с порохом. Сверху сделали настил из угля, камней и битого стекла. Все было готово, но правительство неожиданно перенесло дату открытия парламентской сессии с 7 февраля на 3 октября 1605 г. В июле было объявлено, что сессия откроется еще позже - 5 ноября.
             Заговорщики использовали это время для подготовки других своих действий - восстания в средних графствах и переброски из Фландрии эмигрантского полка, состоявшего из английских католиков. Кетсби и Перси получали право принимать в число заговорщиков новых людей. Это было необходимо и для пополнения финансовых ресурсов, так как приготовления потребовали много средств. Одним из последних уже 14 октября примкнул к заговору Френсис Трешам, кузен Кетсби и Томаса Винтера.
             Через две недели после этого, 26 октября, когда до открытия парламента оставалось 10 дней, лорд Монтигл неожиданно отправился ужинать в свой замок Хокстон (полученный как приданое его женой Элизабет Трешам). Монтигл был участником мятежа Эссекса против Елизаветы в 1601 г., его заставили уплатить за это разорительный штраф в 5 тыс. ф. ст. Но через некоторое время он тайно сообщил правительству о намерении принять англиканство, после чего ему были возвращены имения и он стал членом палаты лордов. Монтигл пользовался доверием Роберта Сесила, о чем, конечно, Кетсби и его единомышленники не имели понятия. Это стало известным лишь через три с половиной века, после опубликования семейного архива Сесилей.
             Во время ужина в Хокстоне, на котором присутствовал один из заговорщиков, Томас Уорд, паж принес хозяину замка только что полученное письмо. Тот сломал печать и передал Уорду бумагу с просьбой прочесть ее вслух.
             В этом знаменитом письме, составленном очень туманно, Монтиглу советовали, если ему дорога жизнь, не присутствовать на заседании парламента, так как бог и люди решили покарать нечестивого "страшным ударом". Двусмысленное, но полное тревожных намеков письмо было прочитано Уордом в присутствии пажей и слуг. Монтигл немедля встал из-за стола и приказал седлать лошадей. В 10 часов вечера после бешеной скачки он на взмыленном скакуне подлетел к правительственному зданию - Уайтхоллу. Несмотря на поздний час, в нем находились сам Сесил и четыре лорда-католика - Нотингем, Нортгемптон, Вустер и Сеффолк, которые были введены в состав королевского Тайного совета. Лорды пришли на ужин к Сесилу, но, несмотря на довольно поздний час, еще не сели за стол. Поспешно вошедший в зал Монтигл передал Сесилу полученное загадочное послание. Присутствующие прочитали письмо и приняли решение сохранить все дело в глубокой тайне, ничего не предпринимая до возвращения короля, который охотился в Ройстоне и вскоре ожидался в столице. Монтигл не скрыл этого решения от Уорда, который был знаком с письмом. Уорд немедленно сообщил о случившемся Кетсби, но упрямый сквайр не считал еще дело проигранным. Фокс, спешно направленный в подвал, вернулся в Уайт-Уэбс, где его ждали руководители заговорщиков, и сообщил, что мина остается нетронутой.
             1 ноября Кетсби встретился с Трешамом, которого подозревали, что он написал Монтиглу. Кетсби решил заколоть кинжалом предателя, но Трешам с негодованием отверг обвинение. Он уговаривал Кетсби отказаться от попытки осуществить план заговорщиков, тайна которых, вероятно, известна правительству. Кетсби не соглашался бежать и потребовал от Трешама дополнительных средств. Трешам дал сначала 100, потом через день еще 90 ф. ст. - все, что он мог собрать за такой короткий срок.
             3 ноября Уорд через Винтера сообщил своим друзьям, что король, вернувшийся в Лондон, прочел письмо к Монтиглу и приказал лордам - членам Тайного совета хранить все в строгой тайне. Был отдан приказ немедля и незаметно обыскать подвалы под зданием палаты лордов. Выполняя этот приказ, лорд-камергер Сеффолк и Монтигл спустились в подвал, где встретили Фокса. Сеффолк спросил Фокса, кто он такой. Тот ответил, что он слуга мистера Перси, арендовавшего этот подвал. Лорд-камергер пошутил по поводу больших запасов угля к предстоящим рождественским праздникам и удалился вместе с сопровождавшими его лицами. Заговорщики, которым Фокс сообщил о посещении Сеффолка, вздохнули с облегчением - видимо, Яков и Сесил ничего не заподозрили.
             Приближался решающий час. Фокс отправился в подвал, подготовил фитиль, который вел к мешкам с порохом, и поднялся наружу... Не успел он выйти, как к нему кинулись поджидавшие его в засаде люди во главе с мировым судьей Ниветом, посланным для нового осмотра подвала. Минуты было достаточно, чтобы пленник, которому связали руки, понял, что все пропало. На вопрос Нивета, что он здесь делает, Фокс не счел нужным скрывать. "Если бы вы меня схватили внутри, - ответил он, - я взорвал бы вас, себя и все здание". По приказанию Нивета подвал был подвергнут тщательному обыску. Бочки с порохом были открыты и обезврежены.
             Заговорщики начали спешно покидать столицу еще до того, как узнали об аресте Фокса. Это делалось в соответствии с их планом, который предусматривал одновременное начало восстания в ряде графств на северо-востоке Англии. Однако известие о неудаче заговора лишило мужества католических помещиков, возглавляемых Э. Дигби, которые ранее дали обещание участвовать в вооруженном выступлении. Кетсби и его друзья решили бежать в горы Уэлса и поднять там восстание среди довольно многочисленного католического населения.
             В доме одного из заговорщиков, Литлтона, в графстве Стаффордшир сделали короткий привал, Кетсби и несколько его спутников попытались просушить порох, который они подмочили, переплывая реку. При этом искра упала на блюдо, на котором лежал порох. Кетсби и другие стоявшие поблизости были отброшены в сторону с обожженными черными лицами. Мешок пороха силой взрыва был выброшен через пробоину в крыше. Большинство оставшихся невредимыми заговорщиков бежали, остальные вскоре были окружены отрядом, собранным шерифом графства. Кетсби и Перси были убиты в перестрелке вместе с другими заговорщиками. Раненный в руку Томас Винтер и еще несколько человек были взяты в плен. В течение последующих недель были схвачены в разных местах другие участники "порохового заговора".
             ...В средней Англии на высоком холме, с которого просматривались на много миль окрестные места, стоял замок Хиндлип-хауз. Он был создан со специальной целью служить убежищем для отца Гарнета и его христова воинства.
             Весь замок представлял сплошную загадку. Каждая комната имела скрытые ниши, стены были полны тайников, потолки маскировали невидимые чердачные помещения. Даже печи были если не с двойным дном, то с двойным выходом: один - для дыма, другой - для иезуитов, когда им почему-либо требовалось исчезнуть, не оставляя следов. Камин в спальне хозяйки был соединен узкой трубой с одной из ниш, куда таким образом можно было, не вызывая подозрений, доставлять пищу и вино, которое обитатели тайников явно предпочитали воде. Иезуитский архитектор работал не по шаблону: каждый тайник имел свой секрет, и раскрытие одного из них мало облегчало поиски других. Тем не менее спрятать концы в воду не удалось. Из Лондона было предписано судье Генри Бромли произвести тщательный обыск в Хиндлип-хаузе. Бромли и его команда неожиданно нагрянули в замок. Находившиеся там Гарнет и трое его подчиненных едва успели скрыться в двух тайниках. Однако укрытия не были подготовлены к длительной осаде замка. Изголодавшиеся Гарнет и другие иезуиты вышли из убежища и сдались на милость победителя.
             21 января 1605 г. собрался парламент. По предложению нижней палаты были приняты дополнительные ограничения для католиков, а 5 ноября - день раскрытия "порохового заговора" - объявлен навечно днем вознесения благодарственной молитвы. Захваченные живыми заговорщики сложили головы на эшафоте. В предсмертной речи Гарнет предостерег католиков против участия "в мятежных и изменнических предприятиях против короля". Таково было окончание "порохового заговора".
             Но такой ли была его история, какой ее традиционно представляют, следуя официальной версии английского правительства? Впервые сомнение стали высказывать в прошлом веке католические историки, исходя, разумеется, из своих собственных мотивов. В литературе возник спор, не закончившийся и поныне. Он выявил, насколько всесильный Сесил был заинтересован в "пороховом заговоре", который дал желанный повод усилить репрессии против католиков. Вряд ли можно сомневаться, что Сесил заранее что-то знал о планах Кетсби и что его агенты-провокаторы действовали в рядах заговорщиков. Но это еще не доказывает, что весь "пороховой заговор" был сфабрикован министром (на чем особенно настаивают авторы-иезуиты, защищающие честь ордена). В истории заговора многое остается невыясненным. Куда девали заговорщики огромное количество земли, вырытой во время подкопа? Малоправдоподобно, чтобы они могли незаметно разбросать ее в крохотном садике около дома или (как считал известный английский историк С. Гардинер) выбросить в Темзу. Где заговорщики добыли такую массу пороха, производство которого было государственной монополией? Интересно, что, когда в связи с какими-то финансовыми расчетами решили проверить данные о расходе пороха, хранившегося в Тауэре, это было разрешено сделать лишь за период с 1578 по 1604 г. Расследование было прекращено как раз в год "порохового заговора", а впоследствии сведения за этот год и вовсе затерялись. В правительственной версии изложение обстоятельств ареста Фокса полно противоречий. Исследования архивных материалов показали, что судья Кок производил какие-то сложные подчистки и исправления в протоколах допросов, снятых под пыткой с арестованных заговорщиков.
             Большая часть того, что мы знаем о заговоре, известна из исповеди Томаса Винтера. Однако действительно ли сохранившийся ее экземпляр, считаемый подлинником, написан Винтером? Он подписан "Winter", хотя сам Томас Винтер в других случаях неизменно писал свою фамилию по-другому - "Wintour". Имеется немало косвенных данных, заставляющих предполагать, что действительный текст исповеди был переписан - с добавлениями и исправлениями - кем-то другим, ловко подделавшим почерк Винтера. Им мог быть наш старый знакомец Томас Фелиппес, сыгравший роковую роль в гибели Марии Стюарт. После воцарения Якова, который любил сохранять внешние приличия, шпион был уволен со службы и переведен на пенсию. Фелиппес на собственный страх и риск завязал провокационную переписку с английскими эмигрантами на континенте и угодил в Тауэр за самовольное вмешательство в государственные дела. Но через некоторое время он был выпущен из тюрьмы по ходатайству его бывших сослуживцев - Левинса Мунка, правой руки Сесила, и коменданта Тауэра Уильяма Уода. У Роберта Сесила были в подчинении и другие эксперты по подделке документов. Если "пороховой заговор" был действительно спровоцирован Сесилом, ловкий министр мог заронить мысль о взрыве парламента в голову Кетсби, прибегнув к помощи лорда Монтигла. Через него же, вероятно, Кетсби был осведомлен о том, что король будет присутствовать на заседании парламента. Юридически оно являлось не открытием новой сессии, а возобновлением работы старой. В таких случаях король обычно не появлялся в парламенте, исключение было решено сделать потому, что в 1605 г. предстояло обсуждение особо важного вопроса о законодательной унии с Шотландией. О решении короля прибыть в парламент заранее было известно только очень узкому кругу. И все же Кетсби, близкий к придворной среде, мог узнать об этом решении не только от Монтигла.
             Сцена в замке Хокстон, очевидно, была заранее разыгранным представлением. Сесил хотел, вероятно, таким путем предоставить возможность тщеславному королю самому разъяснить туманный смысл письма и считать, что он лично разоблачил заговор. Несомненно, что Сесил имел не одного своего шпиона в среде заговорщиков, в их числе мог быть и Томас Уорд. Очень двусмысленна роль Трешама, с арестом которого Сесил медлил несколько дней и который умер в Тауэре до суда (официально - от удушья) при довольно подозрительных обстоятельствах. Правда, "предосторожности" в отношении Трешама могли быть вызваны тем, что он слишком много знал о роли Монтигла. Некоторые исследователи считают, что правительственным шпионом мог быть один из главных организаторов "порохового заговора" - Томас Перси.
             В 1967 г. в издательстве Оксфордского университета вышла книга литературоведа Б. Н. Де Луна, в которой высказывается предположение, что ????аюнтом Сесила был известный драматург Бен Джонсон, встречавшийся с Кегсби. По-видимому, попытки Бена Джонсона оправдать свою роль можно усмотреть в его трагедии на сюжет из древнеримской истории "Заговор Катилины" (эта пьеса была впервые поставлена на сцене в 1611 г.).
             Министр, несомненно, многое знал о заговоре, особенно о том, что касалось подготовки католического восстания. Ему об этом сообщали агенты и в Англии, и за рубежом; было получено также предостережение от французского короля Генриха IV. И все же это еще не доказательство, что весь заговор - результат умелой провокации Роберта Сесила...
              Английское новое обуржуазившееся дворянство и буржуазия выиграли еще один раунд в длительной борьбе против католической реакции и ее верного орудия - иезуитского ордена. Однако уже в первые годы правления Якова I выявилось, что английский абсолютизм перестал играть прогрессивную роль; он вступал во все большее противоречие с интересами буржуазии и нового дворянства. Абсолютизм начинает искать поддержку у своих недавних врагов - у тех слоев дворянства, которые не были затронуты новым капиталистическим развитием страны и тяготели к старым феодальным порядкам, делает шаги к примирению с католической церковью постепенно претерпевает изменение и внешняя политика Англии, которая заключила мир с Испанией.
             В этой связи оживилась деятельность испанской разведки в Британии. Испанский посол Хуан де Таксис стал щедро сыпать золотом в Лондоне. Его преемник опытный и умелый дипломат Гондомар быстро приобрел большой вес при дворе Якова I. Гондомар создал в Англии шпионскую сеть, состоявшую из профессиональных разведчиков. Он не брезговал покупать новости и "поштучно". В его бумагах можно прочесть такие записи: "Г. Ла Форесту и другим лицам во французском посольстве за ценные новости - 4533 реала; слуге министра Лейка за изложение важных депеш - 300 реалов; лицу, которое дало мне копии договоров... из английских архивов, - 1200 реалов".
             Гондомар вкрался в доверие к Якову и под видом дружеских расспросов выведывал у короля его планы. Однако собеседник испанского посла оказался натурой на редкость капризной и склонной к надувательству, причем по прихоти, а не ради каких-либо определенных целей. После встречи с Яковом испанцу всякий раз приходилось ломать голову над тем, что из выуженных им у его коронованного приятеля сведений соответствовало действительности, а что было только порождением причудливой королевской фантазии. Так как речь шла о намерениях Якова, только ему до конца известных, а король говорил правду или лгал без всякой задней мысли, просто по наитию, то задача, которую приходилось решать послу мадридского двора, была совсем не из легких.
             Значительную часть черновой работы аристократ Гондомар оставлял на долю посла эрцгерцога Альберта, тогдашнего наместника (формально суверенного правителя) испанских Нидерландов Жана Батиста ван Мале. Этот выбившийся из писцов дипломат занимался вербовкой на испанскую службу всякой мелкой сошки. Так, например, в августе 1620 г. он усердно пытался подкупить правительственного шифровальщика, некоего Винсентио, который еще до этого отсидел шесть лет в Тауэре за связи с испанской разведкой. Ван Мале хотел побудить Винсентио отказаться расшифровывать важные письма испанского посла в Вене к эрцгерцогу Альберту, перехваченные английскими разведчиками. Винсентио предлагались деньги - разумеется, с прямо противоположной целью - также и от имени голландского посла. Все договаривающиеся стороны торговались при этом как на рынке. Вдобавок, прежде чем платить, ван Мале хотел убедиться в качестве "товара", которым в данном случае была способность Винсентио раскрыть испанский шифр. От продавца потребовали принести образчик его изделия. А тем временем английские власти спохватились и предложили Винсентио поторопиться с расшифровкой, если он не желает познакомиться с пыточной камерой. Словом, опытные шифровальщики были в цене. Долгое время историки не знали, что приключилось с Томасом Фелиппесом после событий, связанных с "пороховым заговором". След отыскался в переписке Гондомара. В 1621 г. испанец сообщал о намерении подкупить и отправить во Фландрию этого "бесстыдного старика, которому перевалило за семьдесят".
             Напротив, английская разведка приходила в упадок уже в последние годы жизни Роберта Сесила (он умер в 1612 г.). Сесил сам согласился получать крупную пенсию от испанского двора и не был намерен особенно усердно разыскивать своих сообщников. Сменившие Сесила руководители секретной службы больше использовали ее не для борьбы против враждебных держав, а для наблюдения за своими противниками при дворе. Они не могли соперничать с Гондомаром, приобретшим к тому же влияние на самого Якова I.
             Тем не менее случались неудачи и у ловкого испанского посла. Особенно странным было то, что происходило с депешами Гондомара, которые он направлял в Мадрид. Там копии с них каким-то неведомым путем добывал английский посол сэр Джон Дигби, расшифровывал места, написанные кодом, и пересылал свою добычу в Лондон Якову I. Это происходило в течение многих лет вопреки бессильному гневу Гондомара. Правда, в Лондоне верные люди немедленно ставили в известность посла, что его очередная депеша в Мадрид доставлена английскому королю. Обычно эту новость сообщал Гондомару подкупленный придворный. Тщетно Гондомар менял шифры и курьеров, просил, чтобы в Мадриде его донесения попадали только в руки абсолютно доверенных лиц. Тщетно "главный шпион" дон Андре Веласкес де Веласко засылал все новых и особенно доверенных лазутчиков в английское посольство. Напрасно испанский министр герцог Лерма расставлял ловушки членам Государственного совета и их клеркам, пытаясь обнаружить предателя.
             Источник информации так и не был обнаружен. Гондомар решил, что это все же кто-то из членов Государственного совета. Через много лет, уже вернувшись из Испании, Дигби, уступая настойчивым просьбам Гон-цомара, раскрыл секрет. Депеши перехватывались и копировались, пока курьер отдыхал на последней почтовой станции неподалеку от испанской столицы. Остается неизвестным, сообщил ли Дигби правду или и в этом случае попытался провести за нос своего удачливого коллегу.
             Джону Дигби удалось навлечь подозрение испанских властей на отца Кресуэлла, который десятилетиями был при испанском дворе вырази гелем взглядов английских эмигрантов-католиков. Основой для слухов послужили беседы, которые лукавый дипломат вел, соблюдая видимость тайны, с Кресуэллом по вопросу о дозволении молодым англичанам поступать в иезуитские семинарии. В феврале 1613 г. испанский главный министр герцог Лерма даже приказал провести полное расследование деятельности Кресуэлла, окончившееся, впрочем, благополучно для одураченного иезуита. Тем не менее генерал ордена счел за благо удалить Кресуэлла из Мадрида.
             Между прочим, Дигби имел возможность на основе донесений Гондомара составить полный список лиц, которым выплачивались пенсии из Мадрида. Среди них было много приближенных Якова. Однако сэр Джон Дигби имел достаточно такта, чтобы не включить в этот список самого короля, также получавшего немалую испанскую субсидию.
             Одним из удачливых разведчиков стал английский посол в Венеции сэр Генри У от гон. Это ему принадлежит известное определение обязанностей посла: "Муж добрый, отправленный на чужбину, дабы там лгать на пользу своей страны". Тому же Уоттону приписывают и такой совет молодому дипломату: "Всегда говорите правду, так как вам никогда не будут верить. Таким способом только вы будете знать правду, а ваши противники окажутся в невыгодном положении". Другим видным дипломатам "та идея пришла в голову лишь со столетним запозданием.
             Уоттон прошел длительную выучку участника придворных интриг, одно время был секретарем графа Эссекса, но оставил эту службу, прежде чем фаворит впал в немилость. В 1602 г. Уоттон тайно прибыл в Венецию, именуя себя Октавио Бальди. Герцог Тосканский послал его в Шотландию предупредить Якова о подготовлявшемся против него очередном заговоре. Подобное поручение снискало Уоттону расположение шотландского короля, который после вступления на английский престол отправил сэра Генри послом в Республику Святого Марка. На этом посту и развернулись способности Уоттона как руководителя секретной службы. Обстановка в Венеции мало благоприятствовала проявлению талантов иностранных разведчиков. Чиновников, просто замеченных в беседе с иностранными дипломатами, без долгих слов приговаривали к пожизненному тюремному заключению. Приходилось действовать с крайней осторожностью, к тому же мешал недостаток средств - Уоттону давали всего 400 ф. ст. в год, большую часть из которых надо было тратить на содержание посольства и оплату курьеров. Для пополнения этой суммы Уоттон принял пенсию герцога Савойского, продавая добытую им информацию правительствам, находившимся в дружественных отношениях с Англией. Венецианцы получали от него за соответствующую мзду сведения об иезуитском ордене, с которым республика находилась в то время в крайне враждебных отношениях. Уоттон имел своих лазутчиков не только в самой Венеции, что было, как уже отмечалось, вовсе не простым делом, но также в Риме, Милане, даже в отдаленной Турции. Агенты Уоттона перехватывали в дороге чужую дипломатическую корреспонденцию, уделяя особое внимание почте иезуитов. "Должен признаться, что имею особую склонность к пакетам, которые посылают или которые адресованы этим святым отцам", - иронически сообщал Уоттон. Корреспонденция "Общества Иисуса" после снятия с нее копий отправлялась строго по назначению.
             Английские разведчики неоднократно прямо выступали глашатаями и проводниками британской внешней торговой и политической экспансии. В этом убеждает история русско-английских отношений, которые приобрели регулярный характер во второй половине XVI в. В инструкции английскому послу Рэндолфу в 1568 г. лорд Берли ("боярин Бурлы", как называли его в русских официальных документах) рекомендовал добиваться привилегий британским купцам, уклоняться от переговоров о союзе, на котором настаивал Иван Грозный. Царь был осведомлен уже в это время о заговорах против Елизаветы и предлагал ей даже заключить договор о предоставлении друг другу права убежища. Убедившись в нежелании английского правительства, московский самодержец в известной своей грамоте от 24 октября 1570 г. писал: "Мы чаяли того, что ты на своем государстве государыня... ажио у тебя мимо тебя люди владеют и не токмо люди, но мужики торговые, а ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая девица..."
             После смерти Грозного английские "торговые мужики" стали усердно ходатайствовать о британском вмешательстве в русские дела. Во время социально-политического кризиса, переживавшегося русским государством в начале XVII в., агенты британской "Московской компании" Джон Меррик и Уильям Рассел пытались предложить боярам ни больше ни меньше как установление английского протектората над Россией. Английские разведчики и дипломаты даже обсуждали при этом планы занятия и укрепления Архангельска, захвата русского Севера. Одним из авторов подобных проектов был шотландец капитан Чемберлен, который служил в шведских войсках, захвативших Новгород. Эта политика получила одобрение короля Якова, но вскоре потерпела неудачу вследствие разгрома русским народом армий иностранных интервентов. Авантюристам пришлось умерить свои аппетиты.
             Если при Елизавете разведчики порой маскировались под астрологов, колдунов, то теперь король, считавший себя великим знатоком наилучших способов укрощения нечистой силы, поручил своей секретной службе... сыск ведьм и оборотней. Разве не пыталась эта челядь сатаны умертвить его еще в Шотландии? Впрочем, и здесь традиции Берли и Уолсингема оказались очень живучими. В 1621 г. в Москву был послан врач Артур Ди, сын уже знакомого нам астролога и разведчика Елизаветы. Артур Ди стал лекарем царя Михаила Федоровича, объявил себя также специалистом по магии и алхимии. Очевидно, у него, как и у его отца, была и другая, неафишируемая специальность. В 1634 г. Ди лишился царского расположения и вернулся в Англию, где получил завидную должность личного врача короля Карла I.



  • Тайная война и Вильям Шекспир

             В 1606 г., когда происходил суд над Гарнетом, или немного позднее появилась новая трагедия Вильяма Шекспира "Макбет", которую его труппа даже сыграла в присутствии короля Якова. В этой зловещей трагедии есть одна юмористическая сцена, мало, впрочем, меняющая общий мрачный колорит пьесы. Это - монолог привратника, в котором содержится прямой намек на иезуитского провинциала и его трактат об использовании лжи. Намек не слишком благожелательный.Уильям Шекспир И тем не менее нашлись сторонники того, чтобы приплести Шекспира к деятельности иезуитов и связать имя гениального писателя с тайной войной контрреформации против ее врагов, кипевшей с таким ожесточением в конце XVI и начале XVII столетия.
             Знакомы ли Вы, читатель, в общих чертах со знаменитым "шекспировским вопросом", иначе говоря - с вопросом о том, действительно ли Вильям Шекспир является автором великих творений, изданных под его именем?
             Об этом на Западе за 100 лет написаны целые библиотеки книг, большое количество их издано и в самые последние годы. В нашей стране с полным основанием уже довольно давно не проявляют особого интереса к этой литературе, и она у нас сравнительно мало известна.
             Поводом для поднятия вопроса об авторстве послужила крайняя скудость биографических сведений о Шекспире. Главные из них сводятся к тому, что он родился в 1564 г. в Стратфорде, что родители его, возможно, были неграмотны и что не известно, посещал ли он школу. Восемнадцати лет Шекспир женился на Анне Хезевей, которая была старше его на восемь лет, был отцом троих детей. Покинув Стратфорд, Шекспир приехал в Лондон, стал актером и получил пай в знаменитом театре "Глобус". Современники считали его автором некоторых пьес. Возвратившись за несколько лет до смерти, последовавшей в 1616 г., в Стратфорд, он приобрел недвижимую собственность, занимался отдачей денег в рост (хотя в своей пьесе "Венецианский купец" страстно обличал ростовщичество), составил завещание, в котором заботливо упомянул даже о "кровати поплоше", но ни словом не обмолвился о своих гениальных творениях (может быть, актер Шекспир знал, что они чужие и не принадлежат ему?). Не упомянуто в завещании и о книгах - весьма дорогих в начале XVII в., которые должны были быть в его доме, будь он таким разносторонне образованным человеком, каким несомненно был автор сочинений, изданных под именем Шекспира. Не уцелело рукописи ни одной из пьес Шекспира, ни одного его письма. Сомнительны даже сохранившиеся подписи Шекспира под несколькими юридическими документами. Возникает вопрос, не подписывались ли нотариусы за клиента, в таком случае явно обнаруживающего свою неграмотность. В завещании, составленном за несколько дней до смерти Шекспира, его имя транскрибировано раз одним, а в остальных четырех случаях - другим образом (Willim Shackspeare - William Shakespeare). Завещание явно составлено нотариусом Френсисом Коллинсом.
             А между тем пьесы Шекспира, по мнению многих исследователей, говорят о выдающемся знании автором античной литературы, римского и английского права, географии, ряда иностранных языков, многих вопросов государственного управления, которое можно встретить лишь у опытного политического деятеля. В некоторых своих пьесах автор откровенно выражает симпатии к аристократии и презрение к черни, довольно странные у сына обывателя мелкого провинциального городка.
             Кончина Шекспира в Стратфорде и тем более за его пределами прошла совсем незамеченной. На его смерть не было написано ни одной элегии, как это было в обычае того времени. Ни один современник прямо не говорит об актере Шекспире как авторе выходивших под этим именем произведений. А остальные, более глухие упоминания современников допускают двоякое толкование. Не называет имени Шекспира и актер Аллен, который вел дневник, где отмечал многие театральные события и происшествия. Зять Шекспира доктор Холл также в своем дневнике не обмолвился ни единым словом о том, что его тесть - автор известных произведений.
             Все портреты Шекспира апокрифичны. Подозрение вызывает даже памятник, установленный на его могиле. Он изображает человека, мало похожего на портрет, приложенный к первому собранию сочинений Шекспира, вышедшему в 1623 г., то есть через семь лет после смерти актера в Стратфорде.
             И дополнительная странность. В 1665 г. было опубликовано антикваром Уильямом Дугдейлом описание достопримечательностей графства Уорик. В этом сочинении находится изображение памятника Шекспиру. Другой подобный же рисунок помещен в первой биографии Шекспира, принадлежащей перу Роу и увидевшей свет еще через полвека, в 1709 г. На этих двух рисунках надгробие выглядит совсем по-другому, чем впоследствии, когда оно стало предметом поклонения бесчисленных почитателей гения великого драматурга. Памятник на этих первых рисунках изображает грузного бородатого человека, прижимающего к животу обеими руками какой-то мешок (или подушку). Следовательно, жители Стратфорда после 1709 г., когда имя Шекспира стало завоевывать всемирную славу, переделали памятник. Вместо мешка теперь в одной руке находится перо, а в другой - лист бумаги. В восторженном похвальном слове Шекспиру, составленном в связи с появлением первого собрания сочинений в 1623 г., близко знавший его современник - выдающийся драматург Бен Джонсон бросил таинственные слова: "Ты - памятник без могилы" (Thou are a Monument without a tombe). Разве только этого не достаточно, чтобы возбудить серьезное сомнение в том, был ли актер Шекспир автором приписываемых ему пьес, не скрывается ли за этим многовековая тайна, которую должны разгадать настойчивые исследователи?
             В авторстве Шекспира высказывали сомнение крупные писатели, даже Байрон, а также Диккенс, писавший, что должна вскрыться "тайна" "шекспировского вопроса".
             Отрицание авторства актера Шекспира порождалось различными причинами. Очень нередко это было стремление отрицать возможность того, что гениальные шекспировские творения принадлежат перу выходца из народа, и приписать их одному из представителей правящих верхов. Часто играли немалую роль и погоня за сенсацией, и желание предложить новое эффектное решение вековой загадки. А порой были здесь и искренняя любовь к великим творениям английского гения (недаром работы ряда противников авторства актера Вильяма Шекспира немало способствовали изучению шекспировских сочинений), и протест против того образа довольного собой, благонамеренного и чинного стратфордского обывателя, который на основе немногих биографических черт рисовало западное литературоведение.
             "Кандидатов в Шекспиры" было выдвинуто немало. В XIX в. среди них главное место принадлежало выдающемуся современнику Шекспира, философу и государственному деятелю Френсису Бэкону. Потом в число претендентов был зачислен граф Ретленд (эта гипотеза приобрела в 20-е годы некоторое распространение и у нас). Позднее Ретленда сменили графы Дерби и Оксфорд, сохраняющие роль главных претендентов вплоть до наших дней. В Англии и США существуют специальные научные общества, имеющие единственную цель - обосновывать "права" избранного ими кандидата-Бэкона, Оксфорда и др. Количество претендентов все возрастает, в их число попала даже жена Шекспира.
             Или расскажем еще об одном кандидате - женского пола...
              Ничто из того, что нам известно о Шекспире, не заставляет предполагать, что он был каким-то таинственным, скрытным человеком, любящим держаться на расстоянии от друзей. Совсем напротив, современники отмечали его природную любезность, обходительность и прямой нрав, и, видимо, он прошел свой жизненный путь достойно и открыто, сохраняя привязанность к своим собратьям по актерскому ремеслу, не тревожимый муками неудовлетворенного честолюбия. "Поэтому особенной иронией судьбы было то, - справедливо замечает один из новейших биографов Шекспира Кеннел, - что непроницаемая завеса скрыла столь многие стороны его жизни и труда и что там, где он ближе всего подходит к сознательному самовыражению, результат, которого он достигает, ныне кажется наиболее покрытым тайной". Речь идет о знаменитых сонетах, загадку которых пытались разгадать многие сотни, если уже не тысячи, терпеливых, добросовестных исследователей. Когда написаны были эти "сладкозвучные", как писал один современник, сонеты, кто вдохновил поэта на их создание, о ком говорится в них? Большинство серьезных шекспироведов пришли к выводу, что по крайней мере часть сонетов связана с покровителем Шекспира молодым блестящим аристократом Генри Рисли, графом Саутгемптоном. Но такой, как и любой другой, ответ является только гипотезой. Этим широко пользуются антистратфордианцы - под этим именем объединяют всех противников авторства Шекспира из Стратфорда. Они постоянно превращают поэтические иносказания в намеки на обстоятельства жизни своего кандидата на трон короля драматургов.
             Вторая строфа 107-го шекспировского сонета гласит:

    Свое затменье смертная луна
    Пережила назло пророкам лживым.
    Надежда вновь на трон возведена,
    И долгий мир сулит расцвет оливам.

             Еще в XIX в. некоторые шекспироведы увидели в этих строках намек на поражение испанской Непобедимой армады. И вот почему. Современник Шекспира Петручио Убальдино в "Трактате об испанском флоте" (1588 г.) писал: "Боевой строй их (испанцев. - Е.Ч.) флота напоминал полумесяц". Рога "луны" были обращены к английскому берегу - командование армады надеялось поймать в образовавшийся полукруг и истребить вражеские корабли. Авторитетный биограф Шекспиpa Лесли Хотсон присоединился в 1949 г. к мнению, что сонет 107 упоминает о разгроме армады. Хотсон склонен считать, что есть еще два сонета (123 и 124), содержащие отклик на события конца 80-х годов. Так, в сонете 123 можно прочесть:

    Те пирамиды, что возведены Тобою вновь...

             Быть может, здесь имеется в виду реставрация по приказу папы Сикса V четырех египетских обелисков в 1586-1589 гг. В переводе С. Маршака, в котором даются все приводимые цитаты, первая строфа сонета 124 передана так:

    О будь моя любовь - дитя удачи,
    Дочь времени, рожденная без прав, -
    Судьба могла бы место ей назначить
    В своем венке иль в куче сорных трав.

             Однако оригинал допускает и другое толкование. Речь может идти о "пасынке судьбы.., ненавистном для его Времени". Хотсон склонен видеть здесь намек на французского короля Генриха III, ставшего ненавистным для парижан, особенно после того, как в конце 1588 г. он приказал заколоть герцога Гиза, и погибшего менее чем через год от кинжала Жака Клемана. Подтверждение этой догадки Хотсон хотел бы видеть и во второй строфе сонета, где поэт говорит про свою любовь:

    ...Ей не сулит судьбы слепая власть
    Быть жалкою рабой благополучии
    И жалкой жертвой возмущенья пасть.

             Последняя строка в буквальном переводе - пасть под ударом рабского возмущения (thralled discontent)". Таким можно предположить, что сонеты 107-124 написаны в 1588 и 1589 гг. Обратимся теперь к сонету 104:

    Ты не меняешься с теченьем лет.
    Такой же ты была, когда впервые
    Тебя я встретил. Три зимы седые
    Трех пышных лет запорошили след.
    Три нежные весны сменили цвет
    На сочный плод и листья огневые,
    И трижды лес был осенью раздет...

              Последняя строка при дословном переводе звучала бы так: "Три благоухающих апреля сгорели в трех жарких июнях (Three April perfumes in three hot Junes burn'd)". Предполагая, что сонет 104 появился в 1589 г., первый сонет можно считать созданным в апреле 1586 г. или 1587 г. (в зависимости от месяца написания сонета 104).
             Приведенные выше гипотезы имеют некоторое основание, впрочем, весьма шаткое, особенно отнесение первого сонета к весне 1586 г. или 1587 г. Оно полностью исходит из недоказуемого предположения, что поэт немедленно откликался на злобу дня - на этом построены и все остальные догадки, - а также из уверенности, что все цитированные сонеты относятся к одному и тому же лицу. Это может соответствовать, а может и не соответствовать действительности.
             Д. Э. Суит в опубликованной в 1956 г. книге "Шекспир (тайна)" соглашается с этими попытками датировки сонетов, но добавляет к ним и собственный домысел. В "Ромео и Джульетте" упоминается, что "ныне минуло одиннадцать лет, как произошло землетрясение". Памятное землетрясение в Лондоне было в 1580 г., пишет Суит, следовательно, "Ромео и Джульетта" создана в 1591 г. (обычно эту драму относят к 1594 г.). Напрасно было бы надеяться получить у автора ответ на напрашивающийся вопрос: почему при упоминании в пьесе о землетрясении в Италии, где развертывается действие "Ромео и Джульетты", обязательно имеется в виду лондонское землетрясение?
             Между тем на такой более чем сомнительной основе Суит строит свое ошеломляющее открытие, что под псевдонимом Шекспира скрывался не кто иной, как сама... королева Елизавета. Доказательства? Во-первых, разъясняет Суит, как следует из вышеизложенного, Шекспиром мог быть лишь человек, который уже в 1586-1589 гг. стал лучшим поэтом в Англии (сонеты), а в 1591 г. - лучшим драматургом. Большинство претендентов явно не удовлетворяют этому условию. Во-первых, только Елизавета могла обладать теми широкими познаниями, той силой ума и талантом проникновения в чувства и помыслы людей, которые присущи Шекспиру. Известно, насколько королева была находчива и быстра на язык, - нет ничего удивительного, что в шекспировском словаре 15 тыс. (по другому подсчету - даже 21 тыс.) слов. Суит, разумеется, обнаруживает сходство между положением, в котором находятся герои шекспировских пьес, и Елизаветой, которую обманывал ее любимый граф Лейстер. К тому же разве не странно, что наряду с волевыми, решительными героинями шекспировских пьес - Порцией, Розалиндой и Виолой - столь часто появляются колеблющийся Гамлет, ревнивый до безумия Отелло, слепо внимающий льстецам Лир, Кориолан (подобно Эссексу), храбрый воин, но подчиняющийся женщине с твердым характером - своей матери.
             Вдобавок еще "доказательство" - Шекспир не сочинил элегию на смерть Елизаветы. И интересный факт - Шекспир ничего не написал - даже принимая традиционную датировку его произведений - в 1603 г., когда скончалась королева. После этого года продуктивность драматурга резко падает - не потому ли, что появляются на свет лишь пьесы, написанные ранее Елизаветой? И наконец, последние пьемы ("Тимон Афинский", "Перикл", "Цимбелин", "Зимняя сказка", "Буря", "Генрих VII") обнаруживают, по мнению Суита, явное падение творческих сил создателя "Гамлета". Разве это не подтверждение того, что речь идет о пьесах, предшествующих более зрелым произведениям "Шекспира" и лишь опубликованных после кончины подлинного автора - Елизаветы? А то, что у королевы были причины избрать псевдоним, - это ясно и без особых свидетельств. Ей, конечно, нечего было и думать о том, чтобы печатать пьесы под своим именем. А после смерти Елизаветы ее завещание выполнила наперсница королевы Мэри Герберт, графиня Пемброк, героиня сонетов, которые при издании были - тоже возможно - посвящены ее сыну Уильяму Герберту (на титуле значатся таинственные W. Н., может быть, William Herbert?). Та же графиня Пемброк и опубликовала первое собрание сочинений Шекспира...
             Мы привели здесь доводы Суита, характерные для антистратфордианских теорий и доказывающие, увы, только их бездоказательность.
              Кандидатов насчитывалось теперь более полусотни (57). Уже осталось мало представителей елизаветинской аристократии, которых не наделяли хотя бы участием в сочинении шекспировских сонетов, трагедий и комедий. О многих из претендентов неизвестно даже, что они когда-либо набросали хоть несколько стихотворных строк или проявляли интерес к театру.
             Помимо отрицательных доказательств, которые должны, как мы видели, свидетельствовать, что не актер Шекспир написал пьесы, изданные под его именем, изобретено много других, призванных подтвердить, что они созданы именно данным претендентом и никем другим. Так, бэконианцы, например, отыскали в пьесах Шекспира шифр. Если по определенной системе брать буквы из разных страниц первого издания его произведений, то можно будет якобы составить фразу, удостоверяющую, что они написаны Френсисом Бэконом. Сторонники авторства Ретленда установили, что он учился в Италии со студентами-датчанами, носившими фамилии Розенкранц и Гильденстерн. Точно такие же имена носят придворные в "Гамлете". Стараниями антистратфордианцев найдено немало эпизодов в шекспировских пьесах, которые в какой-то мере совпадали с событиями в разных странах, свидетелем которых был (или мог быть) во время своих заграничных путешествий тот или иной аристократ, выдвинутый в претенденты.
              Или еще более поразительный факт - бросающееся в глаза совпадение между мыслями, обнаруженными в записных книжках Бэкона и пьесах Шекспира. А между тем этих мыслей философ в произведениях, изданных под его собственным именем, не излагал или же если и высказывал, то только после опубликования шекспировских трагедий и комедий, где встречаются параллельные замечания и утверждения. Трудно предположить, чтобы актер Шекспир имел возможность знакомиться с заметками, которые делал вельможа, государственный деятель Френсис Бэкон исключительно для себя лично, в записных книжках, отнюдь не предназначенных для постороннего взгляда. Не следует ли из этого, что сам Бэкон повторил свои мысли, зафиксированные сначала в записных книжках, в пьесах, которые опубликовал под именем Шекспира?
             Немало подобных совпадений найдено и подобных вопросов поставлено в произведениях антистратфордианцев, пытающихся доказать, что Шекспир из Стратфорда был лишь маской, за которой скрывался действительный автор шекспировских произведений. По мнению одного видного антистратфордианца, автор шекспировских пьес должен был быть человеком, связанным с феодальными аристократами, представителем высшей знати, родственником или активным сторонником ланкастерской династии, победившей в войне Алой и Белой розы, поклонником Италии, любителем музыки и спорта, щедрым, имеющим склонность к католицизму и т. д.
             Едва ли не самый сильный (если не единственный, чего-то стоящий) аргумент бэконианцев - это выяснение того факта, что два елизаветинца - писатели Холл и Марстон в своих сатирических произведениях, опубликованных соответственно в 1597 и 1598 гг., давали понять, что считали Френсиса Бэкона автором двух ранних поэм Шекспира "Венера и Адонис" и "Похищение Лукреции". Вернее было бы сказать, что, по мнению Холла, эти - или какие-то другие - поэмы были частично написаны неким неназванным юристом, а Марстон, обращаясь к этим утверждениям Холла, понял их таким образом, что скрывшийся под псевдонимом автор - Френсис Бэкон. Однако ведь другие современники не сомневались, что Шекспир - это Шекспир из Стратфорда. Почему же считать, что ошибались они, а не Холл и Марстон? "Можно доказать, - справедливо замечает один из авторитетных исследователей этого вопроса - Г. Гибсон, - что Холл и Марстон первыми выдвинули бэконианскую теорию, но это не доказывает и не может доказать правильность этой теории".
             Однако есть и другая сторона медали. Стратфордианцы не остались в долгу, нанося один за другим удары по основам построений своих противников и обвиняя их прежде всего в том, что они изучают Шекспира без знания среды, в которой он вращался, без исследования творчества драматургов его эпохи. А если поставить изучение Шекспира в эти рамки, уверяют они, многие сомнения отпадут сами собой.
             О Шекспире не сохранилось почти никаких биографических данных и никаких рукописей. Но Шекспир не является исключением; таковы наши знания почти о всех драматургах - его современниках. Их рукописи также затерялись. Шекспир в глазах современников был одним из известных сочинителей пьес, ставился наравне с другими авторами. Он не являлся для современников тем величайшим, непревзойденным гением, каким он по справедливости стал для потомков. Лишь в XVIII в. и особенно в XIX в. пришла к Шекспиру мировая слава. Понятно, что в течение нескольких поколений, для которых Шекспир "еще не был Шекспиром", его бумаги могли затеряться, как манускрипты большинства других драматургов, живших во время правления Елизаветы I и Якова I. К тому же сочинители пьес занимали в их время крайне низкое место на социальной лестнице. Когда Бен Джонсон издал свои пьесы под названием "Труды", это вызвало насмешки и издевательства. В ту эпоху еще не привыкли к высокой оценке творчества драматургов.
             Здесь, между прочим, можно ответить на вопрос, почему Шекспир ничего не говорит в завещании о своих пьесах. Да просто, потому, что они ему не принадлежали, что их не было в Стратфорде. Рукописи, конечно, составляли собственность театра, где шли эти драмы и комедии, и должны были храниться в его библиотеке. А отсутствие упоминания книг в завещании отнюдь не говорит, что их не было у него в доме. Исследователи изучили завещания ученых и государственных деятелей конца XVI - начала XVII в. В большинстве завещаний не упоминаются книги. Это относится даже и к завещанию самого Френсиса Бэкона! Напротив, порой даже в завещаниях простых иоменов говорится о нескольких книгах. Быть может, еще ранее было решено, что книги Шекспира перейдут к доктору Холлу.
             Шекспир был сыном сравнительно зажиточных родителей, занимавших довольно видное положение среди стратфордских горожан. Поэтому нет оснований считать, что он не посещал местную школу. Конечно, находясь в Лондоне, он должен был самостоятельно пополнять свои знания. Но такой путь был проделан многими другими современными ему драматургами. Книги же вовсе не были тогда так дороги, как полагают антистратфордианцы. Дешевые издания ("кварто") продавались по нескольку пенсов за томик - по цене, вполне доступной для пайщика театра "Глобус". А в этих дешевых изданиях было опубликовано немало исторических хроник, переводов греческих и римских классиков, географических сочинений и т. п. Изучение пьес Шекспира показывает к тому же, что представление о необычной учености их автора - преувеличение. Все сведения, которые содержатся в них, Шекспир мог почерпнуть из небольшого числа изданных в то время книг, а грубые ошибки, в которые он впадает, в частности в географии, вряд ли могли быть сделаны высокообразованными аристократами или тем более крупнейшим ученым Френсисом Бэконом.
             С другой стороны, пьесы Шекспира действительно отражают глубокое знание их автором одной области - законов театра, которые естественны у профессионального актера и маловероятны у аристократических дилетантов, у которых в числе различных увлечений было и занятие драматургией. Ничего нет странного и в знании нравов двора, поведения государственных деятелей, которое обнаруживает Шекспир - актер придворного театра. Знакомство с деталями быта и географии других стран могло быть почерпнуто не только из книг, но и из рассказов товарищей-актеров (английские труппы в эти годы не раз выезжали на континент, где давали спектакли, пользовавшиеся большой популярностью). Наконец, многие пьесы Шекспира являются переделками - хотя и гениальными переделками - более ранних пьес на ту же тему. Такой путь создания новых произведений для театра считался тогда вполне нормальным. Детали, на которые указывают антистратфордианцы, могли быть, несомненно, почерпнуты Шекспиром из пьес, послуживших для него материалом, а они в значительной своей части не дошли до нас. Эти же источники объясняют и загадку совпадений между отдельными местами в записных книжках Бэкона и пьесах Шекспира - и тот и другой, вероятно, использовали одни и те же материалы.
             Самые "неопровержимые" доказательства антистратфордианцев рассыпаются, как карточный домик, при внимательном их анализе. Например, загадка памятника. Более подробно исследовали книгу, в которой памятник Шекспиру изображен в виде, отличающемся от современного. И что же выяснилось? Ее автор Уильям Дугдейл, писавший в середине XVII в., еще не питал особого пиетета к имени Шекспира. Памятник великого драматурга срисован им в числе других местных "древностей". Сравнили изображения в книге остальных памятников с их оригиналами и установили, что почтенный антиквар часто путал, очевидно, рисуя по памяти, десятки бегло осмотренных им достопримечательностей. А автор первой биографии Шекспира Роу попросту скопировал рисунок из книги Дугдейла. Таким образом, утверждение о переделке монумента превращается из почти неоспоримого факта в явную легенду. В 1725 г. памятник бесспорно уже имел современный вид. Имеется также свидетельство стратфордского учителя Джозефа Грина. Он принимал участие в сборе средств на ремонт надгробия в 1749 г. В сентябре того же года, после уже произведенного ремонта, Грин отмечал, что было проявлено особое старание сохранить памятник в прежнем виде {Однако в 1769 г. Гораций Уолпол отмечал, что городские власти Стратфорда "весьма сильно приукрасили Шекспира", явно намекая на переделку памятника.}. Маловероятно, чтобы учитель из Стратфорда сделал печатно такое заявление, не опасаясь быть тут же уличенным во лжи сотнями свидетелей, если бы памятник подвергся изменениям. Да и не было бы причин специально оправдываться и лгать: тогда еще не существовало "шекспировского вопроса".
             Литературоведческий анализ разрушает миф об аристократических симпатиях Шекспира, показывает, что наивно отождествлять драматурга с персонажами его пьес. К тому же нельзя забывать, что Шекспир был человеком своей эпохи, а в конце XVI в. прогрессивная роль монархии в Англии еще не была полностью сыграна. "Код" в пьесах Шекспира, обнаруженный бэконианцами, как показали работы экспертов по шифрованию, также оказался выдумкой. При таких методах "расшифровки" из текста пьес можно извлечь любую фразу, в том числе и утверждение, что они написаны Шекспиром из Стратфорда.
             Или взять подписи Шекспира. Детальный графологический анализ показывает, что все они на разных документах имеют характерные общие черты и, следовательно, принадлежат одному и тому же лицу. А различное написание фамилий вовсе не было какой-то редкостью в елизаветинской Англии. Фамилии многих исторических деятелей и писателей той поры дошли до нас в десятках транскрипций. Отпадают также доказательства "неграмотности", которые вообще нелепы в отношении актера придворной труппы, обязанного быстро разучивать порученные ему роли. В 1930 г. было напечатано письмо драматурга Френсиса Бомонта Бену Джонсону 1615 г., в котором подчеркивается, что, мол, Шекспир достиг крупных успехов, не имея образования (schollershippe). Это никак не может относиться к аристократам, окончившим Кембриджский или Оксфордский университеты. Сам Джонсон, называя в своем известном отзыве Шекспира "нежным лебедем Эвона" (т. е. из Стратфор-да-на-Эвоне), пишет, что тот знал "плохо латынь и еще хуже греческий язык". (Антистратфордианцы считают и эти слова Джонсона результатом "заговора", имеющего целью скрыть подлинного автора.)
              За последние десятилетия собраны новые доказательства авторства Шекспира из Стратфорда. Так, например, было документально установлено, что пьесы Шекспира принадлежали королевской труппе. В 1619 г., когда два лондонских издателя хотели опубликовать некоторые из этих пьес, королевские актеры вмешались и добились распоряжения лорда-камергера, чтобы никакие пьесы, составлявшие собственность труппы, не печатались без ее согласия. Уже известный нам Хотсон установил связи актера Шекспира с литературными кругами того времени. Выяснилось, что первую поэму Шекспира "Венера и Адонис" напечатал Ричард Филд, уроженец Стратфорда. Студенты в Кембридже ставили любительские спектакли "Путешествие на Парнас" (1598 г.) и "Возвращение с Парнаса" (1602 г.). В одном из них говорится об актере Шекспире, в другом - о поэте и драматурге Шекспире, причем в обоих случаях явно имеется в виду одно и то же лицо.
             Шекспиру писали его друзья и родные - одним этим опровергается вымысел о его "неграмотности". "Занятие ростовщичеством", которое так усердно вменялось в вину актеру Шекспиру антистратфордианцами, тоже не подтверждается фактами. В одном случае это обвинение связано с закупкой Шекспиром зерна на случай неурожая. Но такое большее, чем полагалось по закону, количество зерна было обнаружено у всех зажиточных жителей Стратфорда, у многих из них в погребах хранились значительно более крупные запасы, чем у Шекспира. Еще имеется мелкий иск о неуплате денег за солод. Сколько благородного негодования он вызывал у антистратфордианцев! Оказывается, иск был предъявлен в те месяцы 1604 г., когда Шекспир находился в Лондоне, выступая свидетелем в одном судебном процессе. Проверили книгу городского совета Стратфорда, там фамилия Шекспира встречается 166 раз, при этом в 14 различных вариантах (между прочим, по-разному писали современники также фамилию Оксфорда и других "претендентов"). Наконец, еще одна любопытная деталь. В 1602 г. против членов геральдической коллегии выдвигались обвинения в необоснованной выдаче разрешения на право иметь гербовые щиты. В ходе дебатов был составлен документ, сохранившийся в архивах. В нем указывается, что один из участников спора, Ральф Брук, привел пример с гербом "Шекспира-драматурга", воспроизведя при этом гербовый щит Шекспира из Стратфорда.
              Посвящение своей поэмы "Венера и Адонис" одному из знатных дворян мог написать актер Шекспир, а не такие вельможи, как Оксфорд или Дерби. Надо напомнить также, что в сонетах автор дважды говорит, что его имя Билл (сокращенное от Вильям).
              Наконец, малоубедительны доводы, которыми антистратфордианцы обосновывают для Бэкона или других претендентов необходимость сохранять свое инкогнито, скрываясь под маской Шекспира.
             Почему, например, Оксфорд не признал пьесы "Шекспира" за свои? Потому что многие из них были лишь "слегка прикрытыми и едкими комментариями к текущим событиям". Между тем власти в правление Елизаветы I и Якова I явно не видели в пьесах Шекспира ничего противозаконного. Цензура их одобряла, лишь иногда требуя изъятия отдельных мест.
              Антистратфордианцы дружно доказывают, будто это произошло потому, что правительство не считало Шекспира действительным автором пьес, особенно "Ричарда II". (Эту драму использовали в пропагандистских целях участники "заговора Эссекса".) Но в таком случае либо властям был известен подлинный автор и сохранение в тайне его фамилии становилось бы еще более бессмысленным, либо правительство знало лишь, что Шекспир не является автором, и тогда должно было бы, конечно, заинтересоваться, кто же написал пьесу. Но обычно рьяные расследователи Роберта Сесила так не поступили. Не попытались вытянуть - если надо, пыткой - у актера Шекспира, с которым не было причин церемониться, имя настоящего автора. Почему7 Ответ может быть только один: всезнающая тайная полиция Елизаветы не имела ни малейших оснований сомневаться в авторстве Шекспира из Стратфорда, она провела расследование по свежим следам и заранее отвергла теории антистратфордианцев (между прочим, Френсис Бэкон был одним из обвинителей Эссекса на суде!).
             Мы уже говорили о том, что не было видимых оснований для подлинного автора десятилетиями соблюдать тайну, тем более избрать в качестве прикрытия актера той труппы, которая ставила пьесы. Он ведь должен был в этом качестве попадать в нелепые положения, когда ему приходилось бы давать объяснения темных мест в написанных не им пьесах, производить на ходу нужные изменения, знать наизусть сотни и тысячи чужих строк. Стремление антистратфордианцев всячески принизить Шекспира-актера, изобразить его неграмотным пьяницей и вымогателем денег у подлинного автора делает вдобавок еще более нелепым предположение, что он десятилетиями мог играть роль "прикрытия". И вообще, зачем действительному автору нужно было подобное прикрытие, когда значительно проще было взять псевдоним? Некоторые современники Шекспира так и поступали, причем их настоящие имена остались и поныне остаются неразгаданными. У нас есть несколько свидетельств, в том числе самого Бена Джонсона, что современники считали автором шекспировских пьес актера Шекспира из Стратфорда.
             Ретленд был моложе Шекспира, поэтому приходится предположить, что он создал ряд замечательных шекспировских пьес уже в 15-16 лет. Другие претенденты умерли значительно раньше актера Шекспира, например граф Оксфорд - в 1604 г. Антистратфордианцы поэтому стараются доказать, что шекспировские пьесы, явно написанные после 1604 г. (и содержащие намеки на события этих лет), все же были созданы раньше, а потом изменялись. Непонятно, зачем было сохранять тайну после смерти и действительного автора, и Шекспира из Стратфорда даже при издании собрания сочинений в 1623 г.
             Все антистратфордианцы пытаются найти в сонетах и пьесах Шекспира намеки на действительные и предполагаемые детали биографии защищаемого ими претендента. Но, применяя этот шаткий метод, можно, как показали стратфордианцы, с еще большим основанием "привязать" другие места в тех же сонетах и пьесах к известным или возможным случаям из жизни Шекспира-актера. Антистратфордианские теории, авторы которых защищают каждый своего кандидата, отчаянно противоречат одна другой, любая из них опровергает все остальные, показывая, насколько произвольны их выводы, делаемые на основании одних и тех же данных. Недаром различные школы антистратфордианцев не жалеют крепких эпитетов по адресу конкурентов ("лунатики", приверженцы "до дикости невозможных взглядов" и т. п.).
             Еще более важно, что сторонники определенного кандидата противоречат и даже должны постоянно противоречить самим себе. С одной стороны, они обязаны считать, что их претендент ради каких-то чрезвычайно важных для него причин должен был тщательно соблюдать тайну своего авторства и поэтому свидетельства современников, что сонеты и пьесы написаны Шекспиром-актером, вызваны незнанием этого секрета. С другой стороны, чтобы найти хоть тень доказательства, антистратфордианцы вынуждены предполагать, что эта тайна была известна многим лицам, которые даже делали намеки на нее не только в переписке, но и в своих печатных произведениях, что сам автор не раз сообщает свое имя во многих пьесах. Неясно, зачем было сохранять секрет, в который должны были быть посвящены сотни людей через много лет и даже десятилетий после смерти Оксфорда, других претендентов и самого Шекспира Да и как было возможно сохранить в таких условиях тайну, чтобы ее не выдал ни одним словом ни один посвященный7
             Антистратфордианцы пытаются использовать даже тот факт, что в завещании Шекспира пункт о деньгах для актеров Хеминджа, Конделла и Бербеджа, чтобы они купили себе кольца на память об их друге, вписан между строками. Это ли не свидетельство "заговора", особенно если учесть, что Хеминдж и Конделл были составителями первого собрания сочинений Шекспира, вышедшего в свет в 1623 г.? (Иногда утверждают, что Джонсон был специально послан в Стратфорд, чтобы исказить завещание.) Хеминджа и Конделла обвиняют в обмане: они говорили, что печатают пьесы с рукописей, а ошибки при издании свидетельствуют, что это неправда. Однако очень вероятно, что пьесы печатались с дефектных рукописей, побывавших в руках многих актеров и истрепавшихся за долгие годы. А небрежности при издании и ошибки вовсе не свидетельствуют о заговоре. Антистратфордианцы считали, что первое издание принесло около 6 тыс. ф. ст. убытка, который мог быть покрыт только графом Пемброком и графом Монтгомери, участниками "заговора". Однако при этих расчетах исходили из того, что было напечатано всего 250 экземпляров.
             Но ведь примерно такое число книг первого издания сохранилось до нашего времени, и ныне специалисты считают, что было выпущено 1000-1500 экземпляров. Главное, что всего через девять лет, в 1632 г., понадобилось второе издание - значит, спрос существовал и публикация произведений Шекспира была коммерчески выгодным делом. В первое издание добавлена поэма Леонарда Диггеса в честь Шекспира из Стратфорда. Антистратфордианцы высказали множество догадок в связи с тем, что было неясно, кто такой Диггес. Однако в 1931 г. Лесли Хотсон установил, что отчимом Леонарда Диггеса являлся Томас Россел, близкий Друг Шекспира, живший в Стратфорде с 1600 г. Диггес не мог не знать актера Шекспира. Что же, поэма Диггеса - тоже звено "заговора"?
             В поисках новых доказательств антистратфордианцы не осталяли в покое даже могилы. Накануне второй мировой войны была вскрыта могила Эдмунда Спенсера, так как в современных свидетельствах нашли упоминание, что в гроб положили элегии, написанные по поводу кончины этого поэта. Однако через три с половиной века точное место погребения Спенсера определить не удалось, и поиски остались безрезультатными. Не меньшее волнение среди антистратфордианцев вызвало исследование так называемого эшборнского портрета Шекспира (его назвали так потому, что он был обнаружен в Эшборне, графстве Дербишир). Портрет просветили рентгеновскими лучами и обнаружили, что он представляет собой переделку портрета какого-то другого лица, довольно похожего на графа Оксфорда - одного из главных претендентов на роль Шекспира. Однако надо учитывать, что эшборнский портрет всплыл на свет лишь в 1847 г. Всего вероятнее, он представлял собой действительно переделка изображения Оксфорда или кого-то неизвестного, которая была произведена в конце XVIII в., когда усиленно искали портреты Шекспира и коллекционеры были готовы платить за них огромные деньги. Спрос породил предложение.
             Да и зачем было современникам Шекспира использовать в качестве основы портрет Оксфорда? Трудно представить себе, чтобы они таким путем решили на время скрыть тайну, оставив возможность ее разгадки будущим поколениям. Неужели они могли предусмотреть возможность просвечивания полотна в XX в. с помощью рентгеновских лучей? Если же они хотели раскрыть тайну, то не проще ли было оставить картину Оксфорда в первоначальном виде, пояснив, что это портрет Шекспира?
             То обстоятельство, что усилия сотен тысяч сторонников антистратфордианских теорий, среди которых было немало талантливых и знающих людей, дали столь ничтожные результаты, лучше всего подтверждает, что эти теории не могут быть доказаны. Недаром ярый оксфордианец Перси Аллен вскоре после второй мировой войны выпустил книгу, в которой попытался решить вопрос об авторстве Шекспира с помощью... спиритизма. Аллену удалось побеседовать с "духами" Бэкона, Оксфорда и Шекспира. Ответ, который дали духи, можно было заранее знать, прочтя предшествовавшие работы Перси Аллена. Шекспировские произведения были, оказывается, написаны Оксфордом при некотором сотрудничестве Бэкона, а также актера Шекспира из Стратфорда. Еще в 1964 г. один из антистратфордианцев в отчаянии предложил передать решение вопроса об авторстве шекспировских пьес на рассмотрение... электронной машины, поскольку человеческий ум оказался не в состоянии справиться с этой задачей. Поиски доводов "за" и "против" не прекращаются. Так, например, известный историк и литературовед А. Роуз защищает авторство актера из Стратфорда тем, что герои его произведений... не проявляют склонности к гомосексуализму, в которой подозревают некоторых претендентов на шекспировскую корону (включая Оксфорда и Бэкона!).
             "Шекспировский вопрос" полвека назад вызвал появление пародий.
             Уже упоминалось, что постоянно повторяющийся мотив в работах антистратфордианцев - ссылки на загадочное отсутствие рукописей Шекспира. Но такая же участь постигла и рукописи ряда других современных ему драматургов. Мольер А как обстоит, например, дело с архивом Мольера, жившего через несколько десятилетий после Шекспира? Замечательный русский писатель М. Булгаков в книге "Жизнь господина де Мольера" с горечью отметил, что "с течением времени колдовским образом сгинули все до единой его рукописи и письма. Говорили, что рукописи погибли во время пожара, а письма будто бы, тщательно собрав, уничтожил какой-то фанатик. Словом, пропало все, кроме двух клочков бумаги, на которых когда-то бродячий комедиант расписался в получении денег для своей труппы".
             Эти строки написаны полвека назад. Может быть, с тех пор неутомимое усердие многочисленных исследователей позволило найти какие-то следы исчезнувшего богатства? Предоставим слово французскому писателю Ж. Бордонову, автору одной из новейших биографий Мольера:
             "Невероятная вещь! Чемодан с рукописями, заметками и письмами Мольера исчез из-за пренебрежения со стороны его наследников, по-видимому, уничтожен или, что столь же возможно, все еще покоится, покрытый пылью и паутиной, в каком-нибудь амбаре в Иль-де-Франсе (Центральной Франции. - Е. Ч.)... От Мольера осталась в конечном счете лишь одна расписка, написанная его рукой (другие нотариальные документы имеют только его подпись), не считая, разумеется, его произведений, в которых он выразил самое главное о себе".
             В 1919 г. вышла анонимная брошюра "Под маской Мольера". Ее автор известный французский юрист и писатель, академик М. Гарсон полнее, при переиздании, признался, что первоначально думал приписать пьесы Мольера какому-нибудь "подходящему" аристократу, но потом решил, что обстоятельства жизни этого лица будут мало известны публике, а рассказ о них утяжелит шутку. Поэтому Гарсон объявил, по под маской Мольера скрывается сам Людовик XIV, что даже фамилия драматурга - это анаграмма слова "король" (Moliere - Me Le roi) и что сын обойщика актер Жан Батист Поклен, разумеется, не имел к этому никакого отношения. Разве не бросается в глаза отсутствие всякой связи между содержанием пьес Мольера и жизнью Поклена, который был крайне невежествен, до 14 лет не умел читать и писать, а поступив через два года в колледж и проявив себя как дебошир и пьяница, конечно, не мог быстро изучить латинский язык, право, географию и другие науки, которые несомненно были досконально известны автору "Тартюфа"? Пьесы Мольера мог написать только аристократ, живший между 1658 и 1673 гг., хорошо знавший двор и столицу, получивший отличное образование, изучавший политику и богословие, а также заинтересованный в поддержании абсолютной власти короля и сословных граней. Это лицо должно было обладать влиянием и общественным положением, которое помешало ему открыто подписывать свои пьесы; кроме того, он должен был знать актера Поклена. Только Людовик XIV удовлетворяет всем этим условиям. Любопытно, что мадам де Севинье утверждала, чти король временами пописывал стихи, о судьбе которых ничего не известно. Ясно, что они изданы под чужим именем. В метрике одного из сыновей актера Поклена записано "сын Жана Батиста Мольера", а в свидетельствах о рождении второго и третьего сыновей уже значится "сын Жана Батиста Поклена Мольера". Имя первого ребенка было Луи (Людовик). Понятно, что его отцом был настоящий Мольер, то есть Людовик XIV (аналогичные ситуации можно найти и в сочинениях Мольера). Только король мог сломить сопротивление придворных постановке ряда пьес Мольера, включая "Тартюфа". Почему Поклена, любимца короля, не избрали в академию? Явно потому, что не он автор произведений Мольера. В перечне вещей, оставшихся после смерти Поклена, нет ни одной из пьес Мольера. Правда, после кончины Поклена король не писал пьес, по-видимому, потому, что не имел удобного псевдонима и, кроме того, под влиянием фаворитки мадам де Ментенон стал религиозным и не хотел предаваться такому греховному занятию... Такова была сплошь построенная на софизмах изящная шутка М. Гарсона, удачно пародировавшая приемы антистратфордианцев. Автор снабдил брошюру обещанием выпустить капитальное исследование на ту же тему, а также работы, доказывающие, что "под маской" Вольтера скрывался прусский король Фридрих II, Наполеона - его мамлюк Рустан, Виктора Гюго - критик Сен-Бев и т. п. Несмотря на все это, появились глубокомысленные люди, принявшие брошюру всерьез. Один из них доказывал, что пьесы Мольера написаны вовсе не Людовиком XIV, а кардиналом Рецем. Конечно, насмешка еще не доказательство, и шутка Гарсона не могла снять "шекспировский вопрос".
             Несмотря ни на что, далеко не все написанное антистратфордианцами может быть отвергнуто. Они сделали многое для понимания немалого числа темных мест в шекспировских творениях. Имеются в их работах и доказательства того, что отдельные современники (например, сатирики Холл и Марстон) считали Бэкона и других претендентов автором или соавтором той или иной вещи, которую мы считаем принадлежащей Шекспиру; это, однако, никак не является даже частичным доказательством антистратфордианских теорий. Словом, серьезным исследователям жизни и творчества Шекспира предстоит еще немало работы...
             Теперь, однако, пора вернуться из нашего экскурса и, обрисовав состояние "шекспировского вопроса" на его нынешней стадии, посмотреть, как он оказался связанным с тайной войной и политическими конфликтами елизаветинского времени.
             Прежде всего любопытно отметить, что в число претендентов на лавры Шекспира включены главные антагонисты - Роберт Сесил с его шпионами и иезуитский орден, точнее - его лазутчики и проповедники в Англии. Оба "открытия" были сделаны в США. Так, в 1916 г. в Индианаполисе появилось исследование Д. М. Максуэлла "Человек под маской.
             Роберт Сесил, граф Солсбери, - единственный действительный автор шекспировских пьес". Годы жизни Сесила близки к годам жизни Шекспира. В сонетах Максуэлл обнаружил намеки на физические недостатки автора, а известно, что всесильный министр был горбуном. Кроме того, Максуэлл объявил автобиографической сцену в "Гамлете", где Полоний прощается со своим сыном Лаэртом перед отъездом его в Париж. Максуэлл счел даже возможным приписать Сесилу пьесы не одного Шекспира, но и большинства других драматургов эпохи (в этом отношении американец, впрочем, следовал только примеру бэконианцев, некоторые из них были столь же щедры в отношении своего кандидата).
             В том же 1916 г. другой американец, Гарольд Джонсон, издал в Чикаго работу под названием "Написали ли иезуиты "Шекспира"?". Джонсон ответил на этот вопрос утвердительно. Вынужденные уйти в подполье, святые отцы во время нередко представлявшегося им досуга и сотворили шекспировские трагедии, комедии и сонеты как средства антиправительственной пропаганды. (Сторонники авторства Оксфорда, напротив, уверяют, что он и возглавляемая им группа придворных сочинили шекспировские пьесы для пропаганды против Испании и католиков.) Откуда взялся псевдоним "Шекспир"? И на это у Гарольда Джонсона был ответ. Псевдоним навеян именем и фамилией папы Адриана IV (1154-1159 гг.), единственного англичанина, занимавшего кресло главы католической церкви. До избрания папой он носил имя Николаев Брекспира (Break-speare). По-английски это значит "ломатель копья". Отсюда недалеко и до "потрясателя копья" (Шекспира). К тому же, как и актер Шекспир, папа Адриан был выходцем из простой среды. Понятно, что теория Джонсона не осталась без подражаний, особенно среди католиков. Не раз появлялись книги, сочинители которых тщетно пытались вычитать из шекспировских пьес, что автор их был католиком.
             Однако к взглядам, защищаемым Максуэллом и Г. Джонсоном, антистратфордианцы относятся с презрительной иронией, как к не заслуживающим внимания чудачествам. Иное дело - теория, утверждающая авторство Вильяма Стенли, шестого графа Дерби (1561-1642 гг.), который наряду с Оксфордом и Бэконом считается одним из главных претендентов. Его инициалы (W. S.) совпадают с инициалами Шекспира, которыми были подписаны некоторые ранние издания шекспировских пьес.
              Отправным пунктом для защитников авторства Дерби служат донесения иезуитского шпиона (его фамилия или псевдоним - Джордж феннер), переписывавшегося с отцом Парсонсом в Риме и другими людьми. Два из этих донесений, датированные 30 июня 1599 г., были перехвачены контрразведкой Тайного совета и сохранились в английском государственом архиве. Шпион сообщал Парсонсу о попытках убедить нескольких английских аристократов, благосклонно настроенных в отношении католицизма, принять участие в заговоре против Елизаветы. Особенно желательным участником заговора был бы граф Дерби, имевший какие-то отдаленные права на трон. Понятна поэтому горечь иезуитского соглядатая, убедившегося, что на привлечение этого вельможи нет надежды, так как "граф Дерби занят ныне только писанием комедий для простых актеров".
             Эта фраза с небольшими вариациями повторяется в обоих перехваченных донесениях. Отсюда, конечно, никак нельзя вычитать, что речь идет о пьесах Шекспира. Это очень скудное основание для выдвижения кандидатуры Дерби (которое, правда, пополняется другими столь же малоубедительными доводами). Надо лишь заметить, что даже в такой степени приплетение материалов разведки к вопросу об авторстве вызывает большое сомнение. Следует ли понимать буквально сообщение Джорджа Феннера? Зачем он это довольно безразличное для его иезуитских начальников обстоятельство настойчиво повторяет в двух донесениях, направленных в тот же адрес, и при этом повторяет почти в тех же самых выражениях? Кто знает, не скрывается ли за этой невинной фразой шифрованное сообщение, относящееся к интересам католического заговора и возможному участию в нем графа Дерби?
             Часть антистратфордианцев сочла драму "Ричард II" и роль, которую она сыграла в мятеже Эссекса, тем "недостающим звеном", которое позволяет связать пьесы Шекспира с их "подлинным" автором. Главное усердие в данном случае проявляют бэконианцы и сторонники кандидатуры графа Дерби. Бэконианцы цитируют "Апологию", написанную будущим лордом-канцлером. Ф.БеконБэкон - в прошлом один из приближенных Эссекса, назначенный теперь в число его судей, - явно нуждался в том, чтобы объяснить свое поведение. В "Апологии" Бэкон передает разговор с королевой по поводу книги Д. Хейуорда о Генрихе IV, в которой повествовалось о свержении с престола Ричарда II и которая была посвящена Эссексу. На титульном листе книги были поставлены инициалы Д. X., а в латинском посвящении - полностью фамилия автора - - Д. Хейуорд. Однако королева, видимо, заподозрила, что он был лишь подставной фигурой, и предложила подвергнуть его пытке на дыбе. Бэкон убедил свою разгневанную повелительницу отказаться от этого намерения. Между тем был пущен кем-то слух, что действительным автором был сам Бэкон, поэтому, когда ему предложили указать на процессе Эссекса, что тот потворствовал появлению "мятежной" книги Хейуорда, Бэкон выдвинул возражения. Сочинения Хейуорда, разъяснил он, - это старое дело (книга была издана более чем за год до мятежа), и ему, Бэкону, особенно неудобно выступать обвинителем по данному вопросу, не дав новую пищу слухам об авторстве. Из всего этого разъяснен и я в "Апологии" бэконианцы (в частности, Б. Д. Теобалд в книге о Бэконе) делают совершенно поразительный вывод, что в ней речь идет вовсе не о сочинении Хейуорда - там ведь точно был указан автор, - а о шекспировском "Ричарде II". И что, следовательно, Бэкон - автор "Ричарда II" и других драм и комедий, приписываемых Вильяму Шекспиру. Довод, надо прямо сказать, неожиданный. Дело в том, что в "Апологии" сообщается о посвящении сочинений Эссексу - это могло относиться только к книге Хейуорда, а никак не к драме "Ричард II", о которой в рассказе Бэкона вообще не говорится ни слова. К тому же Бэкон-не признает себя автором книги, в которой излагалась история гибели Ричарда II, а, наоборот, решительно опровергает, что имел какое-либо касательство к этому сочинению. Приводится еще аргумент, будто королева не могла заподозрить кого-либо в авторстве книги Хейуорда, поскольку его имя было напечатано на титульном листе, тогда как, мол, драма "Ричард II" не содержала таких сведений. Этот довод звучит особенно оригинально в устах людей, которые предполагают, что указания фамилии Шекспира на его произведениях, в том числе на прижизненных изданиях, являются лишь мистификацией, скрывающей подлинного автора.
             Д. Титерли, один из главных сторонников кандидатуры графа Дерби, пытается подыскать другие аргументы. Он приводит записи начальника государственного архива Вильяма Ламбарда, давно, впрочем, известные, о разговоре с Елизаветой, состоявшемся вскоре после мятежа Эссекса. Королева резко заметила своему собеседнику: "Я - Ричард II, разве вы этого не знаете?" Тогда Ламбард вежливо намекнул, что это, мол, лишь выдумки Эссекса, не назвав его прямо по имени. В ответ Елизавета бросила загадочную фразу: "Кто готов забыть бога, забудет и своих благодетелей; эта комедия 40 раз игралась на площадях и в зданиях". Эти слова уже никак не могли касаться Эссекса. Титерли относит их к Шекспиру - Дерби, другие - к Оксфорду, некоторые бэконианцы - к Бэкону. Между тем никто из них не подходит к фразе, в которой говорится о безбожии и забвении благодетелей. Ни один из них не получал каких-то исключительных милостей от королевы и не мог быть обвинен в нелояльности. Каков же действительный смысл сказанного Елизаветой и переданного в очень несовершенной записи Ламбарда? Вероятнее всего, две фразы толкуют о совсем разных лицах. В первой речь идет явно об Эссексе (в ответ на намек Ламбарда), во второй - о драме Шекспира, которую ставили в день мятежа бывшего королевского фаворита и которую Елизавете было естественно вспомнить в такой связи, тем более что беседа началась с упоминания о Ричарде II и что мысли королевы давно уже были заняты историей свержения и смерти этого монарха.
             Постановка "Ричарда II" являлась важным пунктом обвинительного заключения против Эссекса и его сторонников, поскольку могла быть единственным опровержением их заверений, что они вооружились лишь для законной самозащиты (Саутгемптон действительно незадолго до этого подвергся на улице нападению и с трудом отбился от направленных против него мечей).
             Причина, почему актеры труппы лорда-камергера и особенно автор мятежной пьесы Вильям Шекспир не были подвергнуты никакому наказанию, наиболее правдоподобно объясняется тем, что их сочли лишь ничего не подозревавшими орудиями заговорщиков. (Напротив, настоявшие на постановке драмы сэр Д. Меррик, Ч. Денвере и Р. Кафф были казнены.) Однако в литературе высказывалось предположение, что актеры все же подпали под подозрение и в последующие год-полтора находились вне Лондона, быть может, даже за границей. Одним из вероятных мест гастролей могла стать шотландская столица Эдинбург - этим объяснялась бы крайняя благосклонность шотландского короля, когда он занял английский престол, к труппе, в которую входил Шекспир. (К сожалению, шотландские архивы этого периода не сохранились - во время революции середины XVII в. по приказу Кромвеля их переправили в Лондон, а когда уже после реставрации на престоле Карла II их было решено вернуть в Шотландию, корабль, перевозивший документы, затонул, не достигнув места назначения.)
             Наконец, надо остановиться на попытке части антистратфордианцев еще одним хитроумным путем связать "шекспировский вопрос" с перипетиями тайной войны. Мы имеем в виду теорию, которая выдвигает в качестве действительного автора всего написанного Вильямом Шекспиром его великого современника драматурга Кристофера Марло.
             Наиболее известный защитник кандидатуры Марло американский журналист Калвин Гофман издал в 1955 г. нашумевшую книгу, в которой попытался доказать эту теорию. Марло коренным образом отличается от других кандидатов тем, что он был действительно драматургом, и притом гениальным. Если бы не ранняя смерть Кристофера Марло, то у Шекспира, вероятно, был бы среди современников действи-гельно равный ему соперник. Марло погиб 29 лет от роду - в 1593 г., когда подавляющая часть произведений Шекспира явно еще не была написана. Это, казалось бы, непреодолимое препятствие, но и оно не смущает сторонников кандидатуры Марло, у которых находится ответ на любое возражение.
             Чтобы понять их аргументацию, надо напомнить несколько фактов из жизни Марло, о которой, между прочим, мы знаем ничуть не больше, чем о жизни Шекспира. Родившись в тот же год, что и Шекспир, сын сапожника из Кентербери Кристофер Марло сумел окончить Кембриджский университет, получив степень магистра. Еще в университете он поступил на службу к Уолсингему. Это не был какой-то исключительный случай. Агентами секретной службы состояли и другие деятели тогдашнего литературного и театрального мира, например шотландский поэт Энтони Мэнди (действовавший в английском колледже в Риме), драматург и актер Мэтью Ройстон, рано умерший талантливый драматург Уильям Фаулер, может быть, и Бен Джонсон.
             В феврале 1587 г. молодой Марло исчез из Кембриджа, не сообщив никому, куда уехал. Он вернулся только в июне того же года. Когда же университетские власти вздумали было строго допросить студента о причинах его продолжительной отлучки, им из столицы намекнули на неуместность подобного любопытства. Марло в качестве тайного агента Уолсингема или одного из его помощников посетил различные страны континентальной Европы. Он выдавал себя за перешедшего в католицизм. Марло заезжал в Реймс, где в то время находился один ш центров подготовки католических священников из англичан-эмигрантов, там будущий драматург беседовал с отцом Парсонсом. Резко отзывавшемуся о королеве Елизавете студенту рассказывали о планах католического подполья в Англии.
             Однако позднее отношения Марло с правительством явно испортились. Он примкнул к вольнодумному кружку блестящего мореплавателя и ученого Уолтера Ралея. Иезуиты утверждали, что Ралей и его друзья занимались тем, что читали наоборот слово "бог" и получали слово "пес". В правительственных кругах на занятия кружка Ралея тоже смотрели с недоверием. Шпионы Роберта Сесила ведь не могли знать, что через три века часть усердных антистратфордианцев объявит, будто кружок занимался, так сказать, "коллективным написанием" пьес актера придворной труппы Вильяма Шекспира. Марло обвинили в атеизме и хотели предать суду. 20 мая 1593 г. его вызвали на заседание Тайного совета. Однако он не был арестован, его обязали только каждый день отмечаться в канцелярии Совета до тех пор, пока не будет вынесен приговор по его делу. Не известно, чем было вызвано это относительно милостивое решение Совета - недостаточно обоснованным обвинением, какими-то сохранившимися у Марло связями или даже намерением использовать его вновь в интересах "службы", а быть может, и желанием покончить втихомолку со ставшим неугодным писателем, не связывая себя официальным судебным процессом.
             Марло был, таким образом, отпущен впредь до нового решения Совета, но оно так и не состоялось, так как через 10 дней подсудимый был убит. Известно, однако, что Тайный совет за это время получил дополнительные обвинения против Марло, содержавшиеся в доносе одного из его агентов - Ричарда Бейнса. Обвинения были, очевидно, настолько серьезны, что копия доноса Бейнса была направлена королеве. В этой бумаге отмечалось, что донос поступил 2 июня, когда, по другим сведениям, Марло был уже два дня как мертв. В самой копии указывалось, что Марло умер через три дня после получения Советом доноса. Странное обстоятельство, если не счесть это результатом ошибки переписчика. Он собирался, вероятно, написать - за три дня "до", а указал - через три дня "после" получения доноса наступила смерть неблагонадежного сочинителя пьес. Ибо иначе трудно понять, почему ничего не упоминается о действиях, которые должен был бы предпринять Совет, будь Марло еще живым в момент доставки документа. А таким действием мог быть только приказ о немедленном аресте. Необходимо отметить еще один многозначительный факт. В доносе Бейнса наряду с Марло названы сэр Уолтер Ралей и математик Гар-риот и указано, что обвинение должно быть распространено на ряд других связанных с ними высокопоставленных лиц, имена которых будут названы позднее. В копии доноса, посланной Елизавете, имя Ралея было опущено.
              ...В Дептфорде, селении, расположенном в нескольких милях от Лондона, день 30 мая 1593 г. начался как обычно. Жители городка могли лишь снова поздравить себя с тем, что эпидемия чумы, свирепствовавшая в столице, обошла стороной Дептфорд и даже вызвала сюда наплыв перепуганных лондонцев, плативших хорошие деньги за помещение и стол. Народу понаехало так много, что никто не обратил внимания на четырех человек, также прибывших из столицы, хотя трое из них имели более чем сомнительную репутацию. Это были карточный шулер Инграм Фризер, его достойный помощник вор Николае Скирс и, наконец, правительственный шпион и провокатор Роберт Пули, уже известный читателям. А четвертым был человек, которого, казалось бы, трудно было встретить в такой компании, - Кристофер Марло.
             Все четверо отправились в трактир на улице Дептфордстренд, принадлежавший некоей Элеоноре Булл. Там они начиная с 10 часов утра, как отмечалось позднее в протоколе, составленном следователем, "пообедали и после обеда мирно прогуливались, бродили по саду, примыкавшему к указанному дому, вплоть до б часов вечера. Вслед за тем они вернулись из упомянутого сада и совместно поужинали". После ужина Марло улегся на кровать в своей комнате, тогда как трое его компаньонов уселись на скамейку спиной к своему знакомому. Инграм Фризер сидел посередине. Вскоре возник спор. Фризер и Марло обменялись резкими словами, речь шла о денежных расчетах.
              Марло в ярости схватил нож, который болтался у его противника на ремне за спиной, выхватил его из ножен и ударил Фризера рукояткой, нанеся поверхностную рану на голове. Фризер успел удержать Марло за руку. В последовавшей схватке, говоря словами того же про-юкола, Фризер "вышеупомянутым кинжалом стоимостью 12 пенсов нанес названному Кристоферу смертельную рану над правым глазом глубиной два дюйма и шириной один дюйм; от смертельной раны вышеназванный Кристофер Марло тогда же и на том же месте умер".
              Поскольку королева Елизавета находилась в пределах 12 миль от Дептфорда, расследование, согласно закону, было поручено королевскому следователю Данби, который и составил цитированный протокол. В течение длительного времени друзья Марло не знали обстоятельств его трагической гибели. Многие считали, что он пал жертвой чумы. По заключению медиков, рана, подобная той, которая описана в протоколе, не должна была вызвать мгновенную смерть. Еще более странной на первый взгляд является судьба убийцы. Его первоначально посадили в тюрьму. Однако уже через месяц он был помилован Елизаветой на том основании, что действовал в порядке самозащиты. Подобная королевская милость редко оказывалась так скоро после свершения преступления. Брат умершего в 1590 г. министра Уолсингема Томас Уолсингем, пывший другом и покровителем Марло, немедленно принял Фризера к себе на службу, на которой тот находился ранее и оставался еще и 20 лет спустя (причем использовался для выполнения особо "деликатных" и уголовно наказуемых дел).
             Интересно также еще одно обстоятельство. В мае 1593 г. Роберт Нули уехал из Англии в Гаагу с очередным шпионским заданием. В день, когда был убит Марло, он только возвратился с секретной информацией для сэра Томаса Уолсингема и после встречи с хозяином успешно направился в Дептфорд, в дом Элеоноры Булл, где встретился с Марло, Фризером и Скирсом. Вряд ли это он сделал по собственной инициативе. Однако зачем Марло - в это время уже не безусому юноше - было проводить время со столь подозрительными и опасными людьми, если он не знал твердо, что они получили приказ оказать ему помощь?
             Долгое время в распоряжении науки были только сбивчивые показания современников, передававших ходившие тогда слухи о том, как произошло убийство. В 1820 г. один из ученых направил в городок Дептфорд, неподалеку от Лондона, где произошло убийство, письмо к местному священнику с просьбой поискать какие-либо сведения об этом событии в церковноприходских реестрах. (В них записывались рождения, браки и смерти.) В ответ священник прислал выписку, гласившую: "I июня 1593 г. Кристофер Марло убит Френсисом Арчером". В 1925 г. английский ученый Лесли Хотсон отыскал в государственном архиве подлинник заключения, составленного следователем Данби, и приговор присяжных заседателей относительно убийства Марло. Присяжные сочли, что Марло был убит 30 мая 1593 г. Инграмом Фризером, действовавшим для самозащиты. Убийство произошло в присутствии Скирса и Роберта Пули.
             Сторонники кандидатуры Марло на роль Шекспира, конечно, не преминули воспользоваться этим разночтением имени убийцы. Калвин Гофман построил такую внешне эффектную гипотезу. Марло опасался нового выюва в Тайный совет, пыток, осуждения. Тогда ему на помощь пришел Гомас Уолсингем, который инсценировал убийство, причем для этого повлек в заговор не только своих слуг и подчиненных - Пули, Фризера, Скирса, но и Данби, который провел следствие с непонятной торопливостью, не допросил даже хозяйку дома Элеонору Булл и, главное, взял с потолка имя убийцы "Арчер", лишь потом заменив его именем Фризера. Быть может, убили какого-нибудь заезжего моряка, которого никто не знал в Дептфорде и которого было легко выдать за Марло? Тот же переждал опасное время в имении Уолсингема, потом уехал на континент и в течение долгих лет посылал в Англию пьесы, которые ставились под именем. Шекспира.
             Остроумная гипотеза, не правда ли? Однако в ней есть один существенный недостаток - она не опирается ни на какие доказательства, кроме того, что произведения Шекспира стали появляться вскоре после 30 мая 1593 г., а также на не относящиеся к делу сходные места в пьесах Марло и Шекспира. Эта теория строится также на домыслах, что в некоторых шекспировских драмах содержится будто бы намек на судьбу Mapло и что сонеты, посвященные таинственному "W. Н.", в действительности были адресованы Томасу Уолсингему, фамилию которого иногда писали через дефис - Walsing-Ham.
              До тех пор, пока Гофман и его сторонники не смогут привести хотя бы одно свидетельство, что Марло видели живым после 30 мая 1593 г., их теория основывается на чистой фантазии. По существу, как ехидно заметил один из стратфордианцев, единственное доказательство в пользу авторства Марло сводится к тому, что его убили, а Шекспир остался жить в годы, когда были написаны шекспировские пьесы.
             В 1953 г. в колледже "Корпус Кристи" в Кембридже, в котором обучался Марло, производился ремонт комнаты, почти не переделывавшейся с XVI в. Под слоем штукатурки, относившейся к более позднему времени, была найдена раскрашенная доска. Более тщательное исследование обнаружило, что на ней изображен какой-то молодой человек. Гофман пытается уверить читателя, что это портрет Марло, и вдобавок вполне схожий с портретом Шекспира, приложенным к первому изданию его сочинений.
             В шекспировской комедии "Как вам это понравится" шут Оселок заявляет: "Когда твоих стихов не понимают или когда уму твоему не вторит резвое дитя - разумение, это убивает тебя сильнее, чем большой счет, поданный маленькой компании" (буквально - "большая расплата в маленькой комнате") (акт III, сцена 3). Не только одни сторонники кандидатуры Марло видят в этих словах намек на трагическую сцену в маленькой комнате дептфордской гостиницы. Но почему этот намек должен бы быть сделан "спасшимся" Марло, а не Шекспиром?
             Гофман попытался пойти и по еще одному проторенному пути антистратфордианцев - вскрытию могил. После долгих хлопот было получено разрешение разрыть могилу Томаса Уолсингема, где надеялись обнаружить рукописи Марло. В 1956 г. могилу раскопали, и разочарованный Гофман должен был заявить: "Мы нашли песок, нет ни гроба, ни бумаг, один песок". В прессе иронически отметили, что пустота могилы отлично подчеркнула пустоту теории.
             Нечего говорить, что гипотеза о "заговоре" Томаса Уолсингема носит совершенно искусственный характер: если бы он хотел помочь Марло, то между 20 мая и временем поступления нового доноса в Тайный совет Уолсингем мог без труда организовать его бегство за границу, не прибегая к громоздкой инсценировке убийства. Что же касается различия в фамилии убийцы, то это, как показал еще в 1925 г. Лесли Хотсон, было результатом ошибки священника. Он плохо разбирал скоропись елизаветинского времени, принял в фамилии Фризер, записанной со строчной буквы и через удвоенное "ф" (ffrizer), первые две буквы за одно большое А и просто домыслил остальные буквы. Так получилась фамилия Арчер. Хотсон приводит в своей работе "Смерть Кристофера Марло" фотокопию записи в регистрационной книге прихода, которая неопровержимо доказывает ошибку священника. В записи, несомненно, видна фамилия Фризер, хотя ему неправильно приписано имя Френсис. Интересно, что, не раз цитируя Хотсона, Гофман усердно обходит этот неопровержимый вывод английского ученого.
             Малоубедительны и попытки Гофмана доказать неправдоподобие картины убийства, которую рисует заключение следователя Данби. Там сказано, что во время возникшей ссоры Марло выхватил нож, который Ишрам Фризер носил на спине. Эта деталь вызывает град насмешек стороны Гофмана относительно необычного способа хранить кинжал. Однако показания современников неопровержимо свидетельствуют, что в елизаветинскую эпоху это было широко распространенной манерой носить оружие.
             Гофман уверяет, что у Марло не могло быть ничего общего с такими подозрительными личностями, как Фризер и Скирс. Однако по своему социальному положению они стояли не ниже Марло. Фризер владел некоторой собственностью, Скирс был сыном купца и другом одного из друзей Марло. Гофман обращает внимание и на то, что Фризер после скорого оправдания, а также Пули и Скирс сохранили свои места на службе у покровителя поэта - Томаса Уолсингема. Вместе с тем Гофман упускает из виду одно важное обстоятельство: вся тройка верно служила до этого не Томасу, а Френсису Уолсингему, как и Марло в его молодые годы. Пули сыграл определенную роль в раскрытии "заговора Бабингтона". То, что Фризер, Скирс и Пули остались на службе, говорит либо об их полезности, в связи с чем Томас Уолсингем и не счел нужным с ними расстаться, либо о том, что действительно был заговор, ни с целью не спасти, а покончить с Марло, а Томас Уолсинсем и в этом случае выполнял указания властей. Причиной, побудившей избавиться от Марло, мог быть не только его атеизм (как мы помним, самые серьезные обвинения поступили в Тайный совет уже после убийства), но и какие-то столкновения секретной службы с бывшим разведчиком и великим драматургом. А может быть, и боязнь Томаса Уолсингема, что Марло под пыткой выдаст какие-то тайны его и кружка Ралея.
             Этим догадкам, видимо, навсегда предстоит остаться догадками. Впрочем, и обвинение в атеизме звучало достаточно серьезно для властей, среди которых было немало истовых протестантов. Кроме того, елизаветинская разведка могла иметь особые основания не допускать гласного суда над драматургом. Ведь Марло сохранял возможность рассказать что-либо "лишнее" о своих поездках на континент в качестве агента секретной службы. Во главе разведки при Елизавете стояли умные и осторожные люди. Так что вряд ли в архивах могли уцелеть свидетельства о причастности королевских министров к случайной потасовке в городке Дептфорде, при которой некий Фризер убил бывшего студента кембриджского университета Кристофера Марло.
              Надо добавить, что Шекспира до 30 мая 1593 г., возможно, вообще не было в Лондоне. Ведь первые сохранившиеся документальные свидетельства о нем как о столичном актере относятся к декабрю 1594 г. Шекспиру в это время было уже 29 лет, но он еще не проявил себя как писатель. Относимое обычно к Шекспиру упоминание в 1591 - 1592 гг. драматургом Р. Грином о "потрясателе сцены" относится, скорее всего, не к Шекспиру, как это обычно считается, а к актеру Эдварду Аллену. У. Чэпмэн в книге "Вильям Шекспир и Роберт Грин" (1974 г.) считает, что Грин имел в виду знаменитого комика Уильяма Кемпа.
             В отличие от Шекспира, Марло, который был всего на восемь недель его старше, к 1593 г. уже достиг известности. Он был автором привлекших внимание известных пьес "Тамерлан", "Фауст" и др. Стоит отметить также, что Марло и Шекспир находились в разных лагерях. Шекспир - через графа Саутгемптона - был связан со сторонниками графа Эссекса, а Марло был близок к Ралею, непримиримому врагу Эссекса. Есть основание считать, что в шекспировской комедии "Бесплодные усилия любви" содержатся сатирические выпады против Ралея, который, возможно, выведен в пьесе в виде комического персонажа дона Адриано де Армадо, "чудака-испанца".
             Неудачные эксперименты Гофмана не помешали появлению других работ, поддерживавших авторство Марло - одного или в сотрудничестве с кем-то. Примером может служить изданная в 1968 г. работа Д. и Б. Уинчкомбов "Действительный автор или авторы Шекспира". В новой книге делается попытка поставить под сомнение факт убийства Марло, утверждается, что драматург был еще более, чем предполагают, вовлечен во многие сражения тайной войны. При этом отдельные интересные наблюдения соседствуют с чистыми домыслами. Уинчкомбы обращают внимание на то, с какой быстротой и категоричностью Тайный совет в своем решении от 9 июня 1587 г. вступился за Марло, когда на него ополчились в Кембридже за необъяснимое отсутствие. В решении, принятом Тайным советом, - в его составе находился и лорд Берли, являвшийся одновременно канцлером Кембриджского университета, - говорилось: "Ее Величеству не угодно, чтобы кто-либо, используемый, как он (Марло. -Е. Ч.), в делах, затрагивавших благополучие страны, подвергался опорочиванию со стороны тех, кто не знал, чем он был занят". Обычно считают, что Марло ездил в Реймс для сбора сведений об иезуитах. Но это лишь воспроизведение ходивших тогда слухов, и не исключено, что их сознательно распускали с целью скрыть действительную миссию Марло.
             Все известное нам о жизни Марло с 1587 по 1593 г. говорит о наличии у него вполне достаточных средств. Отношение к нему властей оставалось благосклонным. 18 сентября 1589 г. Марло должен был драться на дуэли с неким Ульямом Бредли. Марло пришел на место назначенного поединка со своим другом поэтом Томасом Уотсоном. Бредли решил сначала скрестить шпаги с Уотсоном, очевидно, считая его более легким противником. Он ошибся - Бредли, правда, удалось ранить Уотсона, но тот нанес в ответ своему противнику смертельный удар. Через несколько дней власти нашли, что Уотсон убил Бредли в порядке самозащиты. Марло и Уотсона отправили в тюрьму - до очередной сессии суда. Однако Марло выпустили уже через неделю под залог, а Уотсон оставался в тюрьме пять месяцев.
             Важно отметить, что двоих лиц, которые свидетельствовали против Марло в роковом 1593 г., постигло очень суровое возмездие. При аресте 12 мая 1593 г. драматурга Томаса Кида, жившего вместе с Марло, были найдены бумаги, которые официально обозначены как "порочные и еретические вымыслы, отрицающие божественность Иисуса Христа". Кид утверждал, что бумаги принадлежали Марло, оставлены им два года назад, когда он снимал это помещение, и что они случайно оказались перемешанными с бумагами самого Кида. В своих показаниях Кид уверял, что Марло не раз высказывал при нем богохульные суждения, а также намерение убеждать высокопоставленных лиц принять сторону шотландского короля. Эти показания привели лишь к тому, что
             Кида оставили в тюрьме, подвергли пытке за "мятеж и ересь" и выпустили на свободу только в 1594 г., незадолго до смерти. Другой донос был послан, как мы уже знаем, неким Бейнсом. Возможно, что это простое совпадение, но второй обвинитель Марло тоже кончил свои дни в 1594 г. на виселице в Тайберне.
             18 мая 1593 г. был издан приказ об аресте Марло, 20 мая того же года в бумагах появилась запись, что Марло предстал перед лордами - членами Тайного совета. Ему было предписано ежедневно являться в помещение Совета до того времени, пока он не получит другого приказания. Сравнительно с наказаниями, постигшими его обвинителей, Марло отделался пока столь легко, что возникает вопрос: не было ли ему просто-напросто предписано ежедневно посещать Тайный совет впредь до получения нового секретного задания? Между прочим, если бы Марло должен был соблюдать это решение, он никак не мог утром 30 мая оказаться в Дептфорде и проводить время в обществе Фризера, Скирса и Пули, которые все трое были явно или неявно агентами секретной службы. В этой связи то обстоятельство, что убийство произошло в месте, где его расследование должен был вести королевский следователь, а присяжными могли быть, вполне возможно, люди из находившегося неподалеку, в одной-двух милях, имения Томаса Уолсингема, должно привлечь особое внимание.
             В описании убийства Марло, по мнению Уинчкомбов, имеется немало неясностей и темных мест. Особо настораживает, что все участники драмы как будто демонстративно прогуливались в саду, тогда как убийство было совершено в комнате, роковой удар был нанесен в лицо, что затрудняло опознание. Мог ли это быть заговор с целью убийства поэта? По мнению Уинчкомбов, это маловероятно. У Тайного совета, если бы он хотел отделаться от Марло, были для этого куда более надежные средства, как показывает судьба Кида и Бейнса. К тому же Марло быстро бы разгадал ловушку. Куда вероятнее, что он был участником представления и что взамен Марло следствию был представлен труп какого-то другого убитого человека. Можно предположить, что Марло и в 1587 г., и после 1593 г. выполнял важную тайную миссию при дворе шотландского короля Якова, наследника английского престола. По мнению Уинчкомбов, трактаты, которые сочинял Яков, были написаны не без помощи Марло. Драматург, вероятно, участвовал в восстании Эссекса. Не ограничиваясь этим, авторы высказывают и еще целый ряд подобных же догадок, основанием для которых является весьма вольное истолкование отдельных мест из произведений Марло, Шекспира и других современных им сочинений. В результате к числу авторов шекспировских пьес Уинчкомбами присоединены графиня Пемброк и еще один "соискатель" - церковный деятель, позднее епископ Джон Уильямс.
             Каковы же основания для выдвижения его прав на шекспировский трон? Уильяме был близким другом графа Саутгемптона, которому посвящены поэмы Шекспира, участвовал в сочинении кембриджскими студентами пьесы "Возвращение с Парнаса", в которой упоминался Шекспир. Будущий епископ, как и Марло, был знакомым графини Пемброк, портреты Шекспира, "возможно", срисованы с портретов Джона Уильямса, сей почтенный служитель церкви незадолго до опубликования собрания сочинений Шекспира установил дружеские связи с Беном Джонсоном, написавшим, как известно, предисловие к этому изданию. Герб Уильямса имеет "гротесковое подобие" стратфордскому памятнику. Почерк так называемой "Нортумберлендской рукописи", которую бэконианцы считают доказательством, что Шекспир - Бэкон, оказывается напоминает почерк Уильямса. Наконец, известно, что бумаги Уильямса сгорели при пожаре в Вестминстерском аббатстве в 1695 г. - это ли не свидетельство, что он передал их на хранение для опубликования, видимо, через полвека после своей смерти (Уильямс умер в 1650 г.). Некоторые портреты Шекспира, оказывается, рисовались и с ....графиней Пемброк, надевшей парик с плешью и привязавшей бороду! Авторы приводят и много других аналогичных предположений и "доказательств", но пора остановиться, тем более что уже трудно разобрать, утверждают ли все это Уинчкомбы всерьез или просто потешаются над легковерием своих читателей.
             Полемика не прекращается. Кстати, сторонники кандидатуры семейства Пемброков приводят порой и аргументы, звучащие не столь анекдотично, как приведенные выше. Так, один из них, Д. Митчел, ссылается на знаменитую характеристику Джонсоном Шекспира как "нежного лебедя Эвона". В этом видят прямое отождествление Шекспира-драматурга и Шекспира из Стратфорда-на-Эвоне. А может быть, Джонсон, чтобы скрыть истину, прибегнул к двусмысленному иносказанию, ведь не исключено, что речь идет об Эвоне, протекающем в графстве Уилтшир, мимо Уилтона, резиденции Пемброков? Или, как всем известно, Джонсон упрекал Шекспира, что тот "не вымарывал ни строки". Джонсон считал необходимой такую правку. Так всегда было принято понимать это замечание. А быть может, догадываются ныне антистратфордианцы, это намек на то, что, мол, никто не видел актера Шекспира пишущим или что он попросту снимал копии с чужого текста.
             Процитируем, однако, более полно отрывок из Джонсона, о котором идет речь. "Помню, актеры часто упоминали как о чем-то делающем честь Шекспиру, что в своих писаниях (что бы он ни сочинял) он никогда не вымарывал ни строчки. На это я ответил, что лучше бы он вымарал тысячу строк; они сочли мои слова недоброжелательными. Я бы не стал сообщать об этом потомству, если бы не невежество тех, кто изобрел для похвал своему другу то, что является его наибольшим недостатком...", и т. д. Где же здесь намек на то, что Шекспир ничего не писал или только переписывал работы других?



  • Кардинал и "серый кардинал"

             Правление Ришелье сыграло не меньшую роль в истории тайной войны, чем в истории Франции и всей Западной Европы.
             В течение почти 20 лет - с 1624 г. и до самой смерти в 1642 г. - кардинал Ришелье был главой правительства при ничтожном Людовике XIII. Чтобы не быть низвергнутым с высот могущества, Ришелье пришлось не только научиться играть на слабостях и капризах непостоянного, подверженного посторонним влияниям Людовика XIII, но и быть все время в курсе непрекращавшихся дворцовых интриг. В них принимали активное участие мать, жена и брат короля, а также другие принцы крови, не говоря уж о влиятельных вельможах. Тройной портрет кардинала Противники кардинала пытались противодействовать усилению королевского абсолютизма, полному подчинению знати верховной власти монарха, чего настойчиво добивался Ришелье, опираясь на поддержку большинства дворянства и буржуазии.
             Им была нужна твердая власть для подавления крестьянских и городских восстаний.
             В своем сопротивлении Ришелье его противники почти неизменно прибегали к излюбленному средству - к сговору с Габсбургами, против которых, продолжая линию Генриха IV, вел упорную борьбу кардинал. Поэтому разведка Ришелье должна была решать многосторонние, хотя и тесно переплетавшиеся задачи: выслеживать противников кардинала при дворе, обнаруживать их связи с Испанией и Габсбургами и, наконец, прямо обслуживать внешнюю политику, включавшую, в частности, мобилизацию протестантского короля Швеции Густава Адольфа и протестантских немецких князей против императора. Легко понять, почему в таких условиях Ришелье предпочитал придать разведывательной службе частный характер, оплачивая своих лазутчиков из собственного кармана, который, впрочем, после этого быстро пополнялся за счет казны.
             Ришелье не верил даже своим личным секретарям. Когда они переписывали важные бумаги, кардинал сам смотрел за их работой: он хотел убедиться, что при этом не будут сняты дополнительные копии с секретных документов. К числу тех немногих, кто неизменно пользовался неограниченным доверием Ришелье, был глава его секретной службы монах капуцинского ордена Жозеф дю Трембле ("серый кардинал", как его иронически именовали враги).
             По утрам Ришелье регулярно приносили перехваченную корреспонденцию, докладывали о происшествиях при дворе, о разговорах заключенных, подслушанных тюремщиками. Буквально каждый день Ришелье с отцом Жозефом обсуждали полученную шпионскую информацию, составляли указания своим разведчикам. Отец Жозеф завербовал много монахов своего ордена. Несколько шпионов-капуцинов обосновались в Лондоне, формально находясь в свите жены английского короля Карла I Генриетты-Марии, француженки по рождению. Среди капуцинов отец Жозеф отобрал себе и четырех помощников, составлявших штаб его разведывательной организации. На службе у кардинала состоял Антуан Россиньоль, которого считают основателем современной криптографии. Еще в молодости он обратил на себя внимание тем, что сумел прочесть зашифрованное письмо гугенотов города Бельмона, стойко выдерживавших осаду королевской армии. В этой перехваченной депеше осажденные уведомляли, что у них нет амуниции и, если не прибудет подмога, они должны будут вскоре сдаться. Командующий королевскими войсками вернул горожанам расшифрованное письмо, и те, убедившись, что оно прочитано, неожиданно 30 апреля 1628 г. сложили оружие.
             Ришелье, узнав о способностях Россиньоля, приблизил его к себе. При осаде гугенотской твердыни - гавани Ла-Рошель - Россиньолю удалось расшифровать депешу о том, что жители голодают и, если не получат помощи от англичан, не смогут продолжать сопротивление. Поселившегося под Парижем, в местечке Жювиси, шифровальщика удостаивал своим посещением сам Людовик XIII. Россиньоль не только раскрывал шифры, но и составлял ложные депеши, побуждавшие к сдаче неприятельских крепостей. Ходили, впрочем, слухи, что Ришелье сознательно преувеличивал возможности своего специалиста по кодам, чтобы обескуражить заговорщиков. Однако в том, что Россиньоль действительно был виртуозом своего дела, убеждают, помимо прочего, и переписка кардинала, и щедрые королевские дары ему. Он оставался в большой милости и при Людовике XIV. В 1672 г. ему было подарено 150 тыс. ливров, а в последние годы жизни (он умер в 1682 г.) Россиньоль получал ежегодную пенсию в 12 тыс. ливров.
             Секретная служба Ришелье обеспечивала его из всех стран Европы информацией, имевшей нередко первостепенное значение. Приходится удивляться, каким образом при тогдашних средствах связи в Париж вовремя доставлялись сведения, которые стремились сохранить в тайне правительства, вообще не поддерживавшие ни дипломатических, ни иных отношений с Францией. Примером может послужить полученное Ришелье заблаговременно известие о принятом в 1628 г. решении московского правительства возобновить войну против Польши. Своевременная осведомленность об этом позволила французским дипломатам значительно ускорить заключение в 1629 г. Альтмаркского перемирия между Швецией и Польшей, что дало возможность шведскому королю Густаву Адольфу начать успешную войну против германского императора (императорский престол занимали представители австрийской ветви династии Габсбургов). Это же, в свою очередь, соответствовало главной внешнеполитической цели Ришелье - созданию мощной коалиции против по-прежнему претендовавших на европейскую гегемонию испанских и австрийских Габсбургов.
             Можно лишь догадываться, каким образом Ришелье получил секретную информацию из Московского государства, с которым в течение предшествующих полутора десятилетий у Франции вообще не было никаких связей. Правительство царя Михаила Федоровича, надеясь привлечь Турцию к союзу против Польши, сообщило о своих планах турецкому послу греку Ф. Кантакузину, который сразу же после этого поспешил в Константинополь. А постоянный французский посол в Константинополе граф Ф. Сези, являвшийся прежде всего агентом отца Жозефа, сумел обзавестись осведомителями, которые передавали ему все, что было известно правительству султана Мурада IV...
             Еще в первые годы правления Ришелье против него был составлен заговор во главе с братом короля Гастоном Орлеанским. В заговоре участвовали жена Людовика Анна Австрийская, побочные братья короля принцы Вандом, маршал Орнана и граф Шале. Заговорщики хотели похитить Людовика XIII и Ришелье, а в случае неудачи - поднять вооруженное восстание, которому была обещана полная поддержка в Вене и Мадриде.
             В раскрытии заговора большую роль сыграл один из лучших разведчиков отца Жозефа - Рошфор. Он, вероятно, многим известен по знаменитому роману "Три мушкетера" Александра Дюма. Свои знания о Рошфоре Дюма почерпнул из его любопытных "Воспоминаний", но они в действительности были написаны писателем Сандра де Куртилем (который являлся также автором "Мемуаров" д'Артаньяна) и полны выдумок. Рошфор был пажем в доме Ришелье. Его сначала долго испытывали, а потом с целью проверки послали с шифрованным письмом в Англию. Там Рошфора арестовали, но он успел спрятать письмо в седле, и оно не было обнаружено. После этого он стал одним из наиболее доверенных агентов кардинала, ему стали поручать важные дела.
             Нарядившись капуцином и получив от отца Жозефа подробные инструкции, как подобает вести себя монаху этою ордена, Рошфор отправился в Брюссель. Чтобы сбить со следа шпионов враждебной партии, Рошфор говорил по-французски с сильным валлонским акцентом и при случае не забывал упоминать о своей ненависти к Франции. В Брюсселе мнимый монах сумел вкрасться в доверие к маркизу Лекю, любовнику одной из заговорщиц, герцогини де Шеврез. Вскоре Лекю уже передал услужливому монаху несколько писем для пересылки в Париж. "Таким путем, - сказал Лекю, - вы окажете большую услугу Испании". Рошфор для верности разыграл комедию, уверяя, что не имеет возможности проникнуть во Францию, обманув шпионов кардинала, и уступил лишь тогда, когда Лекю обещал достать ему разрешение на поездку от духовного начальства. На полдороге Рошфора встретил курьер отца Жозефа, который быстро доставил письма в Париж. Депеши оказались зашифрованными, но код был скоро раскрыт, и Ришелье смог познакомиться с планами заговорщиков.
             После прочтения письма были снова переданы Рошфору, который вручил их адресату - некоему адвокату Лапьерру, жившему около улицы Мобер. За Лапьерром была установлена постоянная слежка. Таким путем вскоре было открыто, что подлинным адресатом был королевский придворный граф де Шале, в отношении которого уже давно росли подозрения. Однако особенно важно было то, что в письмах, доставленных Рошфором, обсуждался вопрос о желательности смерти не только Ришелье, но и самого Людовика XIII. Людовик XIII Это позволило потом Ришелье разделаться с заговорщиками как с участниками покушения на священную особу монарха Ришелье был склонен сразу арестовать и отправить на эшафот графа Шале, но "серый кардинал" настоял на более изощренном методе действий. Стали непрерывно следить за Шале, чтобы открыть остальных заговорщиков, А Рошфор, получивший ответы на привезенные им письма, снова был послан в Брюссель.
             Шале был далек от мысли, что он опутан сетью агентов кардинала, и спокойно отправил курьера к испанскому королю с предложением заключить тайный договор, о котором уже велись переговоры с испанскими властями во Фландрии. Испанский двор выразил полнейшую готовность удовлетворить все просьбы заговорщиков. Однако на обратном пути из Мадрида курьер был арестован, и Ришелье получил в свои руки доказательства того, что заговорщики, помимо всего прочего, виновны в государственной измене. После того как разведке кардинала удалось распутать все нити заговора, брат короля Гастон Орлеанский, прирожденный предатель, с готовностью выдал своих сообщников. Шале кончил жизнь на эшафоте.
              Примерно к этому времени относится и знаменитый эпизод с брильянтовыми подвесками королевы Анны Австрийской, составляющий стержень интриги в романе "Три мушкетера" Александра Дюма. Впервые об этом случае рассказал современник событий французский писатель Ларошфуко. В Анну Австрийскую был влюблен герцог Бэкингем - фаворит двух английских королей - Якова I и Карла I - и всесильный первый министр Англии. Если верить рассказу Ларошфуко, Анна Австрийская подарила на память герцогу Бэкингему брильянтовое ожерелье, которое было незадолго до того преподнесено ей королем. Кардинал, узнав об этом от своих шпионов, решил воспользоваться случаем, чтобы нанести удар опасному врагу - королеве. В романе Дюма Ришелье поручает коварной леди Винтер срезать у Бэкингема на балу два брильянтовых подвеска и спешно переслать их в Париж. После этого кардинал намекнул Людовику XIII, чтобы он попросил королеву надеть ожерелье на ближайшем приеме. У Дюма д'Артаньян и его храбрые друзья мушкетеры доставляют из Лондона, несмотря на тысячи всевозможных препятствий, подстроенных агентами Ришелье, королеве в Париж ее ожерелье с двумя спешно изготовленными новыми подвесками, которые невозможно было отличить от украденных леди Винтер. Кардинал, заранее торжествовавший победу, был посрамлен. В действительности роль леди Винтер сыграла супруга английского посла в Париже графиня Люси Карлейль, любовница Бэкингема, если только весь этот эпизод не является лишь передачей Ларошфуко слуха, который ходил в придворной среде. (Впоследствии, в годы английской революции, графиня Карлейль, которая являлась тогда фрейлиной королевы Генриетты-Марии - жены Карла I, жившей в Париже, посылала шпионские донесения в Лондон противникам короля.)
             Активной участницей заговора против Ришелье была герцогиня де Шеврез, тоже фигурирующая в "Трех мушкетерах" как таинственная белошвейка, приятельница Арамиса.
             Старшая дочь герцога де Рогана Мария в первом браке была замужем за фаворитом Людовика XIII герцогом де Люинем. Рано овдовев, она сочеталась вторым браком с герцогом де Шеврезом, полнейшим ничтожеством, который целиком попал под власть своей умной волевой красавицы жены. Герцогиня де Шеврез стала наперсницей Анны Австрийской в ее романе с Бэкингемом и в интригах против Ришелье. Быстро возраставший список любовников герцогини составлял значительную часть реестра участников различных заговоров против министра-кардинала. К их числу относился и погибший на эшафоте граф Шале. После неудачи этой конспирации госпожа де Шеврез перебралась в Лотарингию, где ею увлекся правивший там герцог Карл IV, а оттуда распространила сеть своих интриг и на Англию. Контакты с королем Карлом I и герцогом Бэкингемом она поддерживала еще через одного из своих возлюбленных - герцога Монтегю. Неосторожность этого англичанина и послужила для разведки Ришелье той нитью, которая привела к раскрытию замыслов врагов кардинала. Монтегю был арестован на лотарингской территории. Найденные при нем бумаги раскрыли все планы заговорщиков.
             Борьба против Ришелье не прекращалась.
             Главой следующего заговора была мать Людовика XIII Мария Медичи, ранее не выступавшая против министра, который в молодости был ее фаворитом и даже был обязан ей своим возвышением. Воспользовавшись заболеванием короля, Мария Медичи и ее сторонники стали упрашивать его, чтобы он не уезжал в действующую армию в Савойе, как того требовал кардинал. Болезнь усилилась, и Марии Медичи совместно с Анной Австрийской слезами и мольбами удалось выманить у Людовика согласие расстаться с кардиналом. Королева-мать торжествовала победу и грубо выгнала вон Ришелье, явившегося к ней на прием. Толпы придворных лизоблюдов уже сочли своевременным перекочевать из передней кардинала в прихожую королевы-матери. Но они слишком поторопились. Людовик XIII выздоровел и, забыв о своем обещании, немедля вызвал к себе кардинала, который снова стал всемогущим правителем страны. Недаром этот день- 10 ноября 1630 г. - вошел в историю под названием "дня одураченных". Многие из "одураченных" были удалены от двора, а Мария Медичи после неудачной попытки поднять восстание в крепости Каппель, неподалеку от испанской Фландрии, была выслана за границу.
             Однако Гастону Орлеанскому все же удалось возглавить возмущение в Лотарингии и заключить тайный договор с Испанией, обещавшей помощь противникам Ришелье. Чтобы навести страх на мятежников, кардинал приказал казнить их сторонника маршала Марильяка. Королевская армия вступила в Лотарингию и разбила войска восставших. Один из руководителей мятежа, герцог Монморанси, был обезглавлен на эшафоте. Гастон Орлеанский опять "раскаялся", предал своих сообщников, со слезами уверял кардинала в вечной любви... и снова начал плести интриги против Ришелье. А Мария Медичи, уехав в Брюссель, не только занялась настойчивым противодействием внешней политике кардинала, но и создала своего рода заговорщический центр для организации покушений на первою министра. Людовик XIII советовал Ришелье не прикасаться без проверки к фруктам и дичи, даже если они присланы по приказу короля.
             Вернувшаяся позднее ко двору тридцатилетняя де Шеврез на этот раз сделала своим любовником маркиза де Шатнефа, занимавшего важный пост хранителя государственной печати. Стареющий маркиз, еще недавно верная креатура Ришелье, теперь перешел на сторону врагов кардинала. Тот не прощал измены (к тому же и сам был не прочь приобрести расположение красивой герцогини). Разведка Ришелье раскрыла заговор, в котором участвовал принц Гастон и другие враги кардинала. В 1635 г. Шатнеф был арестован, его бумаги, в частности переписка с госпожой де Шеврез, конфискованы, а он сам посажен в ангулемскую тюрьму, из которой вышел только через 10 лет, уже после смерти Ришелье. Отец Жозеф проследил все ответвления заговора, вплоть до Англии. Там противникам кардинала оказывала поддержку королева Генриетта-Мария. Герцогиня де Шеврез была отправлена в ссылку в Турень, где оставалась четыре года (с 1633 по 1637 г.). Однако и оттуда заговорщица вела деятельную тайную переписку не только с Анной Австрийской, но также с мадридским двором и английской королевой Генриеттой-Марией.
             Обмен письмами с Анной Австрийской осуществлялся с помощью секретных агентов, которыми руководил слуга королевы Ла Порт. Один из этих агентов выдал секрет людям кардинала. Ла Порт был посажен в Бастилию, где его допрашивали канцлер Сегье и другие лица, присланные Ришелье, а потом и лично министр. Однако придворные Анны Австрийской сумели уговорить тюремщиков, чтобы они доставили письмо к Ла Порту. На следующий день тот был снова вызван на допрос. Ему угрожали жестокой пыткой, если он не сообщит все о переписке королевы с герцогиней де Шеврез и другими заговорщиками. Ла Порт сделал вид, что испугался угрозы, и обещал рассказать все, что от него требовали. В действительности он изложил версию, которой ему рекомендовали придерживаться в тайном письме и которую отстаивала сама королева. Получилось, будто ничего предосудительного с точки зрения государственных интересов в корреспонденции Анны Австрийской не было и в помине. Анна АвстрийскаяНа этот раз Ришелье не получил нужных ему доказательств участия королевы в заговоре.
             Тем не менее госпожа де Шеврез сочла благоразумным, переодевшись в мужское платье, бежать в Испанию. Оттуда она перебралась в Лондон и даже завела переписку с кардиналом Ришелье, который обещанием полного прощения пытался побудить ее вернуться во Францию. В этом он не преуспел. Герцогиня участвовала и во всех последовавших заговорах против правительства. (Недаром мысль о неутомимой интриганке преследовала Людовика XIII до гробовой доски. Даже на смертном одре король повторял "Это дьявол! Это дьявол!")
             В 1635 г. необъявленная война между Францией и Испанией была дополнена открытым разрывом и еще более многочисленными тайными покушениями на жизнь Ришелье. Испанские войска вторглись в Пикардию и овладели крепостью Корби. Людовик XIII и Ришелье с армией осадили эту важную крепость. Тогда уверенные в своей безнаказанности Гастон Орлеанский и граф Суасонский договорились с испанцами, что они добьются снятия осады, убив кардинала. На этот раз, видимо, контрразведка министра упустила подготовку покушения. Оно не удалось, так как Гастон по своему обыкновению струсил и не подал условленного знака убийцам. Вскоре Ришелье получил все сведения об этом заговоре, а Гастон и граф Суасонский, узнав, что их планы открыты, поспешно бежали за границу.
             Оставалась еще Анна Австрийская, выступавшая против внешней политики кардинала и поддерживавшая тайные контакты с Мадридом и Веной. Разведка Ришелье неустанно следила за каждым движением королевы. После осады Корби шпионы Ришелье сумели раздобыть целый ворох писем, собственноручно написанных Анной Австрийской и адресованных ее подруге, уже знакомой нам герцогине де Шеврез, продолжавшей играть видную роль в заговорах против Ришелье. Королеву подвергли строгому допросу, и она должна была дать клятву не переписываться с врагами Франции.
              "Я желаю, - писал Людовик XIII под диктовку Ришелье после краха одного из заговоров, - чтобы мадам Сеннесе мне отдавала отчет о всех письмах, которые королева будет отсылать и которые должны запечатываться в ее присутствии. Я желаю также, чтобы Филандр, первая фрейлина королевы, отдавала мне отчет о всех случаях, когда королева будет что-либо писать, и устроила так, чтобы это не происходило без ее ведома, поскольку в ее ведении находятся письменные принадлежности". Под этими и другими параграфами Анна Австрийская должна была подписать:
             "Я обещаю королю свято соблюдать указанные условия". Впрочем, такие обязательства и клятвы почти никогда не соблюдались.
             В 1637 г. вспыхнуло восстание, поднятое графом Суасонским и комендантом крепости Седан герцогом Бульонским. Как и прежде, заговорщикам была обещана помощь испанского короля и германского императора. К войску мятежников присоединился отряд в 7 тыс. имперских солдат. Королевская армия потерпела поражение в битве при Марфе. Заговорщики надеялись, что после этого Людовик XIII пожертвует Ришелье, и нерешительный король уже был склонен согласиться на удаление кардинала. Но в 1641 г. пришло неожиданное известие: глава заговора граф Суасонский пал будто бы от руки неизвестного убийцы. Сторонники кардинала могли лишь разъяснить, что граф, видимо, покончил самоубийством... После смерти графа Суасонского герцог Бульонский предпочел договориться с Ришелье, остальные заговорщики скрылись за границей. Ришелье безосновательно обвиняли даже в убийстве отца Жозефа, якобы стремившегося стать преемником кардинала. На деле Ришелье еще ранее подумывал (и говорил королю) о том, чтобы сделать капуцина своим возможным наследником. Отец Жозеф умер от апоплексического удара в декабре 1638 г.
             Последней попыткой свалить Ришелье был заговор Сен-Мара. Ришелье сам обратил внимание Людовика на молодого красавца Анри де Сен-Мара, сына сторонника кардинала маршала Эффиа. Сен-Мар в качестве доверенного лица короля сменил некую мадемуазель Отфор, так как кардинал-министр считал, что она интриговала против него. Но новый фаворит не оказался послушной марионеткой Ришелье, на что рассчитывал кардинал. Сен-Мар собирался жениться на княгине Марии де Гонзаг, опытной честолюбивой придворной кокетке, которая, однако, поставила ему условие, чтобы он получил титул герцога или коннетабля Франции. Сен-Мар обратился за помощью к Ришелье.
             - Не забывайте, - ледяным тоном ответил кардинал, - что вы лишь простой дворянин, возвышенный милостью короля, и мне непонятно, как вы имели дерзость рассчитывать на такой брак. Если княгиня Мария действительно думает о таком замужестве, она еще более безумна, чем вы.
             Не произнеся ни слова, Сен-Мар покинул Ришелье, дав клятву отомстить всемогущему правителю страны. Первый его шаг закончился еще большим унижением. Уступая настойчивой просьбе своего фаворита, Людовик XIII явился на заседание Государственного совета в сопровождении Сен-Мара. Король заявил, что Сен-Мару следует познакомиться с правительственными делами и с этой целью он назначает его членом этого высокого учреждения. На этот раз пришла очередь Ришелье промолчать. Он все же устроил так, что на заседании обсуждались совсем маловажные дела. Оставшись один на один с королем, Ришелье предупредил Людовика об опасности нахождения в Совете несдержанного и болтливого фаворита, который может с легкостью разгласить доверенные ему государственные секреты. Король согласился с этими доводами, он всегда в конечном счете во всем уступал Ришелье.
             Взбешенный Сен-Мар решил любой ценой свергнуть кардинала. Опытные заговорщики - Гастон Орлеанский и герцог Бульонский охотно откликнулись на предложение Сен-Мара. Они вместе составили проект договора с Испанией; точнее, оба герцога любезно диктовали, а Сен-Мар собственноручно писал этот крайне компрометировавший его документ. По договору король Испании должен был выставить 12 тыс. человек пехоты и 15 тыс. кавалерии, а также обеспечить крупными пенсиями руководителей конспирации. Гастон Орлеанский намеревался в случае удачи заговора занять престол, Сен-Мар - место Ришелье, а испанцы - получить выгодный мир, которого давно и тщетно добивались, воюя с Францией.
              Одним из наиболее ловких участников заговора был друг Сен-Мара маркиз де Фонтрай, калека, изуродованный двумя горбами. Однажды Фонтрай вместе с несколькими молодыми дворянами осмеял спектакль, поставленный, как выяснилось, по распоряжению Ришелье. Кардинал не забывал таких выходок. Встретив через несколько дней маркиза в зале своего дворца в минуту, когда докладывали о прибытии иностранного посла, Ришелье громко произнес: "Посторонитесь, господин Фонтрай. Посол прибыл во Францию не для того, чтобы рассматривать уродов". Ставший смертельным врагом кардинала, Фонтрай превратился в деятельного участника заговора. Переодетый монахом-капуцином, Фонтрай ездил в Мадрид для встречи с главой испанского правительства графом (потом герцогом) Оливаресом. "Испанский Ришелье", как его называли современники, долго тянул с подписанием бумаги. Решился он на это только после того, как узнал, что кардинал, несмотря на тяжелую болезнь, вместе с королем двинулся во главе сильной армии на юг, чтобы перенести войну в Каталонию.
             По-видимому, заговорщики не сумели сохранить тайну. По крайней мере Мария де Гонзаг писала Сен-Мару, что о "его деле" много болтают в Париже. Сен-Мар был окружен агентами кардинала, в их числе была фрейлина Анны Австрийской мадемуазель Шемеро, известная под именем "прекрасной распутницы"; ее отчеты о королеве и о Сен-Маре приведены в мемуарах Ришелье.
             Сен-Мар отговаривал Людовика XIII от поездки в армию, что рекомендовал сделать кардинал. Мнение кардинала, как всегда, возобладало. Тогда Сен-Мар и другие заговорщики решили осуществить покушение на Ришелье. К этому времени кардинал уже получил от своих разведчиков копию договора, заключенного заговорщиками с Испанией, и настоял на аресте виновников.
              Фонтрай первым смекнул, что игра проиграна. Получив известие о посещении короля посланцем кардинала, маркиз заявил Сен-Мару, не верившему в опасность:
              - Вы будете достаточно хорошо сложены, даже когда вам снимут голову с плеч.
             Сам Фонтрай решил не лишаться такого полезного украшения и, переодевшись капуцином, бежал за границу.
             В романе А. де Виньи "Сен-Мар" герой решил умереть, узнав, что Мария де Гонзаг обручилась с королем Польши. Он отказался возглавить 20-тысячное войско, собранное заговорщиками, и сам благородно отдал свою шпагу Людовику.
             Действительность была много проще. Обручение Марии де Гонзаг произошло уже после ареста Сен-Мара. А тот не только не вручил шпагу королю, а еще до подписания приказа об аресте пытался бежать. Его нашли скрывавшимся в бедной лачуге на одной из столичных окраин: городские ворота были закрыты, и беглец не сумел покинуть Париж.
              После ареста первым, как обычно, предал своих сообщников Гастон Орлеанский. Так же поступил вскоре и герцог Бульонский. Взамен они получили помилование (герцогу Бульонскому пришлось, чтобы заслужить прощение, отказаться от крепости Седан). Еще ранее, 30 июня 1642 г., не надеясь на твердость Людовика XIII, Ришелье получил полномочия действовать в исключительных случаях от имени короля даже до того, как тот будет извещен о случившемся. 12 сентября 1642 г. Сен-Мар взошел на эшафот. Ему было тогда 22 года.
             Остается тайной, каким образом разведка Ришелье добыла текст договора с Испанией. Исследователи три столетия никак не придут к согласию по этому вопросу. Некоторые считают, что заговорщиков мог выдать сам Оливарес в обмен на определенные компенсации со стороны Ришелье. Если это так, Оливарес, вероятно, переслал договор через французского командующего в Каталонии де Брезе, шурина кардинала. Однако многое говорит против этой гипотезы. Предателем вряд ли мог быть герцог Бульонский - иначе бы он не поплатился потерей Седана. Не был ли им Гастон Орлеанский - трусливый бездельник и профессиональный предатель? Это возможно. Но выдать заговор могла и Анна Австрийская - ведь ее приближенным и любовником был кардинал Джулио Мазарини, ближайший советник и преемник Ришелье на посту первого министра Франции.
             По преданию, Сен-Мар был тайно обвенчан со знаменитой придворной куртизанкой Марион Делорм. История ее жизни послужила материалом для романтической драмы В. Гюго "Марион Делорм" и романа А. де Виньи. Делорм, среди поклонников которой было много вельмож - даже король Людовик XIII и, наконец, сам кардинал, - несомненно, была одним из тайных агентов Ришелье. Позднее она примкнула к противникам Мазарини, и только внезапная смерть в 1650 г. спасла Делорм от тюрьмы. Получила широкое распространение легенда, что Марион Делорм сама инсценировала свою смерть с целью избежать ареста и бежать в Англию. Там, утверждает легенда, она вышла замуж за богатого лорда, которого сменила на главаря разбойников. Похоронив трех мужей, Делорм якобы дожила до 1706 г. или даже до 1741 г., когда ей должно было быть ни много ни мало 130 лет от роду...



  • Авантюры коадъютора Гонди

             У преемника Ришелье кардинала Мазарини главой секретной службы стал епископ Фрежюский Ондедей. По способностям ему было далеко до "серого кардинала", но некоторые из его агентов не уступали лучшим разведчикам Ришелье. Секретная служба Мазарини имела своих агентов в ряде иностранных государств. Так, шпионом кардинала в Англии, где происходила революция, был полковник Мортимер, один из приближенных Оливера Кромвеля, располагавшего, как мы убедимся, очень эффективной контрразведкой. Мортимер передавал свои сообщения через банкира Витанеля-Лемюра. Другой разведчик кардинала, некий Пэрк, шпионил за находившимися в Англии представителями восставших французских вельмож. Пэрк был агентом-двойником. Британские власти не препятствовали отправке его донесений Мазарини, считая, что содержащаяся в них информация сделает кардинала более уступчивым в отношении Англии.
             Главные усилия разведчиков Мазарини были направлены на выявление намерений его противников во Франции. Одному из шпионов кардинала, францисканскому монаху Франсуа Берто, на основании патента, лично подписанного Людовиком XIV, сыном Людовика XIII и Анны Австрийской, ребенком вступившим на престол в 1643 г., разрешалось носить любую одежду, если того требовали интересы короля. А они требовали этого постоянно. Так, вскоре после получения патента Берто был в 1652 г. арестован восставшими жителями Бордо, собиравшимися сурово расправиться со шпионом Мазарини. Берто пустился на хитрость. Он выпросил разрешение написать письмо священнику в город Блей, утверждая, что тот является его дядей. В письме шла речь только о денежных делах, а на полях имелась приписка: "Посылаю вам глазную мазь; натрите ею глаза, и вы будете лучше видеть". Берто поручил доставить это письмо одному крестьянину, шепнув ему, что оно должно быть передано в руки сторонника короля герцога Сен-Симона. Герцог получил письмо и догадался натереть мазью четвертую, чистую страницу: Берто просил помощи в организации побега. Сен-Симон приказал одному лодочнику тайно доставить Верто костюм матроса. Францисканец сумел переодетым обмануть стражу и бежать из Бордо.
             А вторым агентом Мазарини в Бордо был Шарль д'Артаньян (прототип знаменитого героя романов о мушкетерах). Он также облачился в одежду монаха-схимника, которого война заставила покинуть свое убежище, и даже отрастил длинную бороду. Д'Артаньян сумел войти в доверие к руководителям восставших, не подозревавших, с кем они имеют дело, он даже стал их исповедником и военным советником. В конце концов один из предводителей повстанцев заподозрил неладное и приказал лжемонаху сбрить бороду. Опасаясь разоблачения, д'Артаньян поспешил исчезнуть из города. Позднее пытался, правда безуспешно, снабжать ложной военной информацией вождей партии противников кардинала. Все это происходило во время пятилетней гражданской войны (1648-1653 гг.) - так называемой Фронды, которая была наиболее серьезным испытанием для разведки, как и вообще для политики Мазарини. Фронда возникла на волне не прекращавшихся десятилетиями восстаний крестьянства и городского плебса, а также под влиянием буржуазной революции в Англии, где был казнен король и провозглашена республика. Однако французская буржуазия не созрела до роли руководителя борьбы против абсолютизма, народное движение было использовано крупными вельможами, желавшими урвать для себя новые владения, высокие посты и миллионы из государственной казны. Началась бесконечная серия заговоров и контрзаговоров. После "ночи баррикад", которыми покрылась столица с 26 на 27 августа 1648 г., Анна Австрийская вместе с малолетним сыном королем Людовиком XIV и Мазарини бежали из Парижа. Крупный французский полководец принц Конде осадил мятежный город в марте 1649 г. Руководители парижской буржуазии, по существу, капитулировали, и двор возвратился в Париж. Однако Анна Австрийская и Мазарини скоро почувствовали, что находятся в зависимости от надменного Конде. Мазарини приказал арестовать принца, но это привело лишь к сплочению всех врагов кардинала. 6 февраля 1651 г. Мазарини, переодетый в костюм простого дворянина, опять бежал из Парижа, вскоре ему пришлось покинуть французскую территорию и обосноваться в Германии, в городке Брюле, около Кельна. Позднее на короткое время Конде и несколько поддерживавших его других принцев крови стали господами положения в Париже. Однако в августе 1651 г. Конде снова счел за лучшее покинуть город. В сентябре 1651 г. по настоянию Анны Австрийской король, которому исполнилось 13 лет, был объявлен совершеннолетним, а в конце года Мазарини вернулся во Францию во главе наемной армии немецких ландскнехтов. Правда, в июле 1652 г. сторонники Конде впустили армию принца в Париж, покинутый Анной Австрийской. Казалось, что грабежам, насилиям и убийствам, общему разорению страны не было видно конца. Однако постепенно чаша весов склонилась в пользу короны. Буржуазия жаждала мира. В октябре 1652 г. Конде должен был еще раз покинуть Париж, в который вступили королевские войска. Мазарини по-одиночке договорился с большинством знатных фрондеров. Такова была - в немногих словах - история Фронды, в которой столь большая роль была отведена методам тайной войны.
             Едва ли не каждый из главных противников Мазарини пытался создать свою разведывательную службу, с помощью которой мог бы ориентироваться в густой паутине заговоров. Лучше других это удалось парижскому коадъютору (помощнику архиепископа) Гонди. Азартный игрок, готовый все поставить на одну карту, причудливо сочетался в нем с мастером хитроумных интриг, неутомимым заговорщиком, ловким демагогом, умеющим управлять толпой. Жизнь для этого прирожденного авантюриста казалась пресной без острой политической борьбы и многочисленных донжуанских похождений, которым он со страстью предавался и в пожилые годы. "Одним из признаков, по которым узнается посредственность, - провозглашал Гонди, - является неумение отличать необыкновенное от невозможного". Рассказа о том, что вытворял Гонди при помощи своих агентов, хватило бы на добрый десяток приключенческих романов. С таким напористым и изворотливым противником приходилось иметь дело секретной службе Мазарини.
             Разведка коадъютора немало способствовала знаменитой "ночи баррикад", а после возвращения Анны Австрийской и Мазарини в столицу в 1649 г. пыталась снова организовать выступление парижан против кардинала. Тогда Мазарини и королева предпочли договориться с Гонди, избрав посредницей герцогиню де Шеврез. Опытная интриганка в это время была ближайшим другом Гонди, а ее дочь Шарлотта стала с благословения матери одной из многочисленных любовниц коадъютора. Гонди за переход на сторону правительства было обещано содействие в получении сана кардинала. Однако, укрепив свое положение, Мазарини предпочел забыть об этом обещании, а Гонди снова переметнулся в лагерь фрондеров. Мазарини, как мы знаем, был принужден на несколько месяцев укрыться во владениях кельнского курфюрста. Но кардинал остался первым министром Франции, а его секретная служба, быть может, никогда не была столь эффективной, как в это время.
             Почти каждый день Мазарини обменивался письмами с королевой. Эту тайную корреспонденцию доставляли агенты, действовавшие под началом Ондедея (будущего епископа) и Барте. Кардинал был настолько уверен в своих агентах, что даже не считал нужным шифровать переписку. Лишь фамилии обозначались цифрами или часто весьма прозрачными псевдонимами. Королева именовалась "серафимом" или "15", Мазарини - "небом" или "16", Гонди - то "трусом", то "немым".
             В войнах конца XVII и начала XVIII в. шпионажу придавали такое значение, что не раз сами полководцы брали на себя роль разведчиков. Во время осады Арраса французский маршал Фабер проник во вражескую крепость и осмотрел систему обороны. В 1668 г. французский генерал Катина пробрался в занятую неприятелем крепость Люксембург под видом трубочиста. Еще чаще крупные полководцы лично руководили своей разведкой. Так, в 1702 г. принц Евгений Савойский на основе показаний своего шпиона Козоли составил план нападения на Кремону. Козоли сообщил о существовании тайного хода, через который в январскую ночь в город ворвался отряд в 600 солдат армии Евгения Савойского. Участь Кремоны была решена. Французский маршал Люксембург получал ценную информацию от секретаря голландского штатгальтера принца Вильгельма Оранского. Однако шпион был разоблачен и согласился передавать Люксембургу ложные сведения о передвижении войск Вильгельма. В результате только случай помог Люксембургу спастись от захвата в плен в его собственном лагере у Штейнкирхена.
             Совершенствование секретной службы в течение нескольких столетий было неразрывно связано с развитием абсолютных монархий. Сначала аппарат секретной службы использовался преимущественно в борьбе монархов за упрочение своей власти против притязаний феодальной знати на большую или меньшую независимость от центрального правительства. Позднее, после укрепления абсолютизма, у него не осталось противников справа, а для выполнения своей главной роли - подавления сопротивления эксплуатируемых масс, особенно крестьянства, - абсолютизм опирался прежде всего на армию и на быстро растущую централизованную полицию. Секретная служба теперь стала преимущественно орудием в борьбе против внешних противников абсолютистского государства (хотя она и раньше, конечно, использовалась для этой цели).
             Очень показателен пример Франции: еще в XVI в. и в первой половине XVII в. вплоть до правления Ришелье и Мазарини секретная служба была занята внутренними врагами абсолютизма. Со второй половины XVII в., в царствование Людовика XIV, упор переносится на внешнеполитическую область. Одновременно быстро растет полиция, и секретная служба становится одной из функций полицейских властей. Однако в пестром хаосе административных органов абсолютистской Франции, где функции многих учреждений перекрещивались, шпионажем занимаются и дипломатическое и военное ведомства, и провинциальные интенданты, и, главное, лично доверенные лица монарха (и его фавориток), порой путавшие карты всех остальных учреждений. Лувуа, знаменитый поенный министр Людовика XIV, создал широкую шпионскую сеть в германских государствах. Внутри страны люди Лувуа следили за всеми видными французскими офицерами. В число своих шпионов Лувуа вербовал горничных, слуг, модисток, преподавателей модных танцев, которые по роду своей профессии должны были сталкиваться со многими людьми.
             Шпионажем при Людовике XIV ведал также генерал-лейтенант полиции де ла Рейни.
             В трактате Георга Ленейса "Искусство придворное, государственное и правительственное", изданном в 1679 г. во Франкфурте-на-Майне, отмечалось: "Многие монархи используют в своих целях шпионов..." Не только начальники, но и все подданные "обязаны разоблачать подобных людей, особенно в трактирах, и при всяком подозрении в измене или в чем-либо подобном надлежит немедленно заключать их под стражу для проведения властями расследования".
             Случаи, когда разведчикам удавалось оказать существенное влияние на ход политических событий, не являлись в эту эпоху исключением. Разведчики или подкупленные разведкой политические деятели определенной страны нередко были главными участниками дворцовых переворотов, смены правительств и других событий, приводивших к резкому изменению политического курса, хотя, конечно, и не определявших общих исторических судеб страны. Еще чаще роль разведчиков сводилась не к прямому участию в тех или иных событиях, а к сбору информации, дававшему возможность правительству одной страны с помощью военных, политических и других мер оказывать воздействие на другую. Однако и в том и в другом случае решающими оказывались социально-экономические условия, определявшие политическую обстановку, в которой действовала разведка. Самые ее успехи становились возможными только в определенных исторических условиях. Когда перед разведкой ставились нереальные цели - остановить или направить вспять закономерный процесс исторического развития, она неизменно терпела неудачу.




 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 24 марта, пятница
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000027 секунд
Сегодня 24 марта, пятница
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх