logo
buhara
 

Пять столетий тайной войны

История

  Ефим Борисович Черняк
Часть VI




  • Эрколе Маттиоли или Эсташ Доже?

              Чтобы приблизиться к разгадке, нужно, отбросив вымыслы и фантазии, обратиться к немногим известным, точно установленным и могущим быть легко проверенными фактам, к сохранившимся, не вызывающим сомнения подлинным документам, которые исходили от непосредственных участников событий.
             18 сентября 1698 г. губернатор острова Сен-Маргерит в Средиземном море вступил в должность губернатора Бастилии. Привезенный им арестант, ранее содержавшийся в тюрьме на Сен-Маргерите, носил на лице черную бархатную маску; о том, кто этот арестованный и в чем заключалось его преступление, власти хранили строгое молчание. Комендант Дю Жюнка, второе после губернатора должностное лицо Бастилии, 18 сентября 1698 г. в своем дневнике (в него он с 1690 г. заносил для себя сведения о поступлении и убытии - в результате смерти или освобождения заключенных) сделал запись о прибытии губернатора Сен-Мара с таинственным узником, который был ранее заключенным в государственной тюрьме в Пинероле. Это небольшое селение у подножия Альп в Северной Италии перешло к Франции по договору 1631 г. Учитывая выгодное стратегическое положение Пинероля, Ришедье приказал построить там крепость, включая цитадель и отделенную от нее высокой стеной тюрьму. Пинероль имел сильные фортификации, его цитадель охранялась сильным гарнизоном. Это неудивительно, если учесть, что из Пинероля французы легко могли проникнуть в глубь Италии. Тюрьма Пинероля была почти так же известна, как Бастилия, и пользовалась еще более зловещей репутацией (когда герцог Лозен узнал, что король приказал заключить его в тюрьму Пинероля, он попытался покончить с собой). В тюрьме содержалось всего несколько - 5 или 6 - "государственных заключенных". А численность тюремной охраны была больше в 10 с лишним раз. Некоторым из заключенных разрешалось иметь слуг. С 1665 г. по приказу военного министра Лувуа тюрьма находилась в полном распоряжении Сен-Мара.
             В дневнике отмечается, что имя заключенного остается неизвестным. Вначале он был помещен в первой камере башни Базиньер, а через несколько часов после этого препровожден в третью камеру башни Бертодьер, которая заранее, за несколько дней до этого, была хорошо обставлена по приказу Сен-Мара. Узник ел вместе с губернатором, слуга передавал им блюда из соседней комнаты. Перед едой губернатор тщательно запирал двери камеры. Сен-Мар спал в одном помещении с заключенным.
             Сохранилось письмо губернатора, где он описывает чрезвычайные предосторожности, которые ему приходилось принимать на случай своей болезни, для того чтобы офицеры и солдаты, приносившие заключенному еду, не увидели его лица. Совершенно ясно, что с узником обращались весьма внимательно, хотя сведения об исключительной почтительности, с которой относился губернатор к "маске", о роскоши, которой он якобы был окружен в своей камере, не находят каких-либо подтверждений в документах и поэтому, вероятно, относятся к области мифов.
             Выдержки из дневника Дю Жюнка были опубликованы более чем полстолетия спустя, в 1769 г., священником при Бастилии Р. П. Грифе. Он уверял, что воспоминания о необычайном заключенном десятилетиями жили среди офицеров и солдат Бастилии. Утверждалось, что впоследствии были уничтожены все вещи, связанные с пребыванием "маски" в Бастилии, спешно побелены и покрашены стены и переложен пол в камере, в которой он находился, с целью ликвидировать любые возможные следы. Показания Грифе подтверждаются заметками майора Шевалье, занимавшего пост одного из главных чиновников Бастилии с 1749 по 1787 г. Этот исполнительный и трудолюбивый служака, который среди своих заметок исторического характера воспроизвел записи Дю Жюнка, сообщает, что таинственный узник, не болевший во время нахождения в Бастилии, однажды почувствовал себя нездоровым и через несколько часов умер. Он был похоронен 20 ноября 1703 г.
             Не стоит придавать особого значения всем показаниям Грифе и Шевалье, кроме тех, в которых сообщаются вполне определенные факты. Оба эти свидетеля писали в то время, когда легенда о "маске" получила уже широкую известность и могла повлиять на их рассказы.
             Обращаясь снова к подлинным документам, нетрудно убедиться, что легенда игнорировала одно важное обстоятельство. Строгость заключения постепенно ослабевала. Как показывают регистрационные записи, 6 марта 1701 г. "маску" перевели во вторую камеру башни Бертодьер и, что особенно интересно, в камере он находился не один. В ней еще за несколько месяцев до того был помещен молодой слуга Тирмон, обвиненный в тяжелом уголовном преступлении. (Тирмон 14 декабря 1701 г. был переведен в другую тюрьму и умер в 1708 г., лишившись до этого рассудка.) Эти факты интересны не только тем, что исключают отождествления этого Тирмона с "маской" (были и такие попытки), но и доказывают, что человека, знакомого с "маской", вскоре поместили в другую тюрьму, где не могла соблюдаться такая секретность, как в Бастилии.
             Более того, после Тирмона у "маски" появился другой сосед по камере - 60-летний Жан Александр де Маранвиль (псевдоним - Рикарвиль), который попал в Бастилию за критические замечания по адресу правительства. В 1708 г. Маранвиля перевели из Бастилии в Шарантон - в так называемую "открытую тюрьму", где заключенные имели право поддерживать связь друг с другом и с внешним миром. Умер Маранвиль в следующем, 1709 г. Трудно совместить несомненный факт соблюдения строгой секретности в отношении "маски" и нахождение его в одной камере с арестованными, которым впоследствии сама администрация дала возможность разгласить сведения, полученные от таинственного узника. Вдобавок в этом не было никакой нужды - камер в Бастилии было в тот период значительно больше, чем заключенных, и заключенные, как правило, содержались в одиночных камерах. Так, в ту же вторую камеру башни Бертодьер, которую одно время занимал "маска", с 22 февраля 1703 г. был помещен аббат Гонзель, обвинявшийся в шпионаже.
             Любопытно отметить, что уже в заметках Шевалье содержится утверждение, видимо, дающее ключ к идентификации "маски". Он указывает, что тот был похоронен под фамилией Марширг. О смерти узника есть, как уже отмечалось, и запись в дневнике Дю Жюнка, опубликованная в XIX в. В ней также указывается, что заключенный умер внезапно. Но тут же сообщается, что незнакомцу в регистрационном списке умерших было дано какое-то чужое имя, после чего на полях записи было добавлено, что, как он (Дю Жюнка) узнал позднее, неизвестный был занесен в реестр умерших заключенных под именем де Маршьеля. Был обнаружен наконец и сам реестр, в нем значилось: "19 (ноября 1703 г.) Маршиоли, приблизительно 45 лет, умер в Бастилии". Далее шли сведения о похоронах на следующий день и о присутствовавших при погребении тела официальных лицах. В этой второй части записи обращает на себя внимание небрежность: имя врача Бастилии, наблюдавшего за похоронами, написано совершенно по-разному в самом тексте и в подписях, скреплявших этот документ (Relge и Reilhe). Таким образом, тюремный писарь не отличался особым вниманием (или грамотностью), даже когда вписывал в документы фамилии немногих и хорошо знакомых ему чиновников Бастилии. Тем более вольно мог он обращаться с совершенно неизвестным для него, впервые называемым именем заключенного.
             Итак, Маршиоли. Это имя, возникшее от чтения документов, разысканных в XIX в., серьезно подкрепляет теорию, родившуюся за 100 лет до этого. Уже в 1770 г. один библиофил, барон Хейс, в письме в "Журналь энциклопедик" отождествил "маску" с графом Маттиоли, и эта точка зрения была потом подтверждена многими исследователями. Противоречили ей эффектная история, рассказанная Вольтером, и ее дальнейшая популяризация у Дюма.
             Версия Хейса защищалась в опубликованной в 1825 г. монографии Делора и еще в некоторых работах. Среди них особое место принадлежит книге М. Топена "Человек в железной маске" (Париж, 1870 г.), в которой впервые был опубликован ряд важных документов, в том числе письма Сен-Мара. "Кандидатура" Маттиоли получила преобладание в конце XIX - начале XX в. Ее активным сторонником был, в частности, известный французский историк Ф. Функ-Брентано, который привел многочисленные доводы в пользу этой гипотезы в своих неоднократно переиздававшихся исследованиях, посвященных "железной маске", а также истории Бастилии. Он утверждал, что тождество "маски" с мантуанцем доказано с "математической точностью". Доводы Функ-Брентано воспроизводились и в работах большинства нефранцузских авторов, которые писали о "маске", например в книгах В. Брекинга или историка Бастилии Ф. М. Кирхейзена. (Позднее, в 30-х годах, версия о Маттиоли стала подвергаться критике. Но об этом ниже.)
             Кто же такой был граф Маттиоли и что послужило причиной его таинственного заключения? Для ответа на этот вопрос нам придется обратиться к борьбе французской и австрийской дипломатии и разведок в Италии.
             ...13 марта 1678 г., когда часы на башне Компаниле возвестили наступление полночи, на опустевшей площади Святого Марка в Венеции встретились четверо мужчин. Богатство костюмов говорило, что все они знатные и влиятельные люди, а низко надвинутые широкополые шляпы и маски из черного шелка могли бы свидетельствовать о желании сохранять инкогнито, если бы не происходивший карнавал, во время которого венецианцы - от дожа до последнего гондольера - показывались на улицах с закрытыми лицами. После кратких приветствий вся четверка поспешно направилась ко дворцу дожа, около которого темнели величественные статуи, слабо освещенные луной. Никто не потревожил оживленной беседы, участниками которой были мантуанский герцог Карл IV, его министр граф Маттиоли, посол Людовика XIV аббат д'Эстрад и его главный разведчик Джулиани.
             ...Граф Эрколе Маттиоли родился в 1640 г. Уже в молодости Маттиоли удалось приобрести благосклонность Карла III, герцога Мантуанского, а потом и его наследника Карла IV. Последний был типичным итальянским князьком той эпохи, думавшим только о своих удовольствиях. Карл IV на несколько лет вперед запродал государственные доходы откупщикам и проводил время в Венеции, растрачивая полученные деньги. (При нем находился и государственный секретарь Маттиоли.)
             Все это вполне соответствовало планам Людовика XIV. Еще с 1632 г. французы находились в Пинероле (где, как мы уже знаем, помещалась и одна из французских государственных тюрем). Людовик хотел пополнить свои итальянские владения за счет Казаля, входившего в состав Мантуанского княжества. Город был нужен из-за его выгодного географического положения. Овладев им, французы могли бы эффективнее оказывать давление на Пьемонт, что, в свою очередь, было весьма важно и для борьбы за Италию, и для дипломатических комбинаций Людовика в других частях Европы. И он решил купить Казаль.
             У Людовика в Венеции был предприимчивый посол - аббат д'Эстрад. По его поручению один издатель газеты, некий Джулиани, бывший на деле французским разведчиком, окружил Маттиоли своими шпионами. Собранные сведения оказались благоприятными. Джулиани быстро договорился с Маттиоли об уступке Казаля. 12 января 1678 г. Людовик, оказывая особую честь Маттиоли, написал ему собственноручно благодарственное письмо. А еще через два месяца во время венецианского карнавала д'Эстрад и герцог Мантуанский встретились, будто случайно, на площади и уточнили все условия соглашения. Обычно вездесущие венецианские разведчики, которые не спускали глаз с посла Людовика XIV, прозевали эту встречу, столь опасную для интересов республики...
             В декабре 1678 г. Маттиоли в Париже подписал договор. Карл IV получал взамен Казаля 100 тыс. экю. Не был забыт и государственный секретарь. Во время частной аудиенции Людовик XIV подарил ему ценный бриллиант и приказал выдать 100 двойных луидоров. Людовик платил Маттиоли не только за заключение самого договора, но и за соблюдение тайны, ибо "король-солнце" надеялся в этом случае, как и в ряде других, поставить Европу перед совершившимся фактом. Иначе противники Людовика, конечно, не согласились бы на такое, ничем им не компенсированное усиление французских позиций.
             Но тайна не была сохранена. Не прошло и двух месяцев после поездки Маттиоли во Францию, как о договоре уже знали и в Вене, и в Мадриде, и в Турине (столице Пьемонта), и в Венеции. А вскоре перестало быть секретом не только само соглашение, но и то, каким путем его содержание стало известно во всех заинтересованных европейских столицах. Получив деньги с Людовика XIV, Маттиоли немедля запродал сведения о договоре всем противникам французского короля. (Одни испанцы заплатили за раскрытие секрета солидный куш - 4 тыс. пистолей, как сообщал Джулиани его шпион священник Рандоки.) А герцогиня Савойская сочла выгодным для себя раскрыть Людовику двойную игру мантуанца.
             Гнев короля против одурачившего его итальянца еще более усилился, когда благодаря интригам Вены по дороге в Венецию, где находился Карл IV, был арестован тайный посланец Людовика, ехавший для обмена ратификационными грамотами.
             Д'Эстрад был не только взбешен, но и опасался за свою карьеру. Он предложил похитить коварного итальянца. Это было важно сделать не только для мести изменнику, но и для того, чтобы вырвать из рук Маттиоли секретную переписку, компрометировавшую французское правительство. Кроме того, расторопный Джулиани, сумевший завести дружбу с приближенными Карла IV, сообщал, что герцог после исчезновения Маттиоли явно будет склонен возобновить переговоры о продаже Казаля.
              После некоторых колебаний Людовик XIV согласился на предложение д'Эстрада, к тому времени переведенного послом в Турин, но особо приказывал, чтобы похищение было совершено без малейшей огласки. Оставалось осуществить одобренный королем план.
             Д'Эстрад, делая вид, что ему ничего не известно об интригах Маттиоли, предложил мантуанцу поехать вместе в Париж для получения новых наград от благодарного французского короля. Маттиоли попался в ловушку. Вскоре после того, как карета д'Эстрада пересекла французскую границу, ее окружил отряд драгун, а еще через несколько часов Маттиоли уже находился в крепости Пинероль, начальником которой был Сен-Мар. Это произошло 2 мая 1679 г. Следует добавить, что в то время в Италии существовал обычай надевать маску на заключенных (так часто поступали, например, в Венеции).
             В Пинероле Маттиоли после недолгого отпирательства под угрозой пытки сознался, что тайная переписка с Парижем спрятана в доме его отца в Падуе. Джулиани, которого снабдили письмом от Маттиоли, написанным под диктовку тюремщиков, поспешил в Падую. Отец нового пинерольского узника, который, конечно, еще ничего не знал об участи сына, поспешил выполнить его просьбу и передать секретные бумаги Джулиани. А французский разведчик немедля отправился в Венецию, откуда с дипломатической почтой эти документы были сразу же отосланы в Париж.
             Если предположить, что "маской" был Маттиоли, многое находит свое объяснение. У Людовика были серьезные основания для того, чтобы скрывать совершенное им вопиющее нарушение международного права - похищение министра иностранного государства. Но шли десятилетия, эпизод уходил в далекую историю, и необходимость в соблюдении строгой секретности постепенно ослабевала. И вот мы видим, что власти Бастилии идут даже на то, чтобы поместить "маску" с другими заключенными, хотя те потом могли разгласить полученные ими сведения. Даже сама бархатная маска могла служить не соблюдению тайны, а смягчению тюремного режима. В маске узник мог выходить из камеры, что не допускалось правилами в отношении государственных преступников.
             Но всего этого, конечно, еще далеко не достаточно для полной уверенности, что "маска" - Маттиоли. Есть, однако, и дополнительные доказательства. Сохранилась депеша Людовика XIV к д'Эстраду, где король одобрял идею похищения мантуанца и предписывал доставить Маттиоли в Пинероль. Имеется и отчет начальника отряда, которому было поручено выполнить этот приказ. В отчете, предназначенном для военного министра Лувуа, подчеркивалось, что дело было осуществлено в глубокой тайне и что имени арестованного не знали даже офицеры, помогавшие задержать итальянца и препроводить его в тюрьму. Наконец, имеется изданная в Италии в 1682 г. по свежим следам события брошюра "Благоразумие, восторжествовавшее в Казале", в которой подтверждается, что Маттиоли был схвачен и доставлен в Пинероль (таким образом, полной тайны соблюсти все же не удалось).
             Мы знаем из записей Дю Жюнка, что "маска" находился в Пинероле под наблюдением Сен-Мара. Там содержалось тогда (в 1681 г.) всего пять государственных преступников. Трое умерли до того, как "маска" был доставлен в Бастилию, дата смерти четвертого неизвестна. Пятым был человек-"маска", скончавшийся в 1703 г. в Бастилии. В тюремном реестре умерших "маска" назван, как уже отмечалось, "Маршиоли", но если читать по-итальянски, то получится "Маркиоли". А сам Сен-Мар в ряде документов писал "Мартиоли" - это уже совсем близко.
             Через несколько десятилетий после смерти Маттиоли, когда вопрос о "маске" вызвал общее любопытство, всесильная фаворитка Людовика XV маркиза Помпадур настояла перед королем, чтобы он приказал произвести расследование. Позднее Людовик XV сказал, что "маской" был "министр одного итальянского князя". Фрейлина королевы Марии-Антуанетты сообщает в своих мемуарах, что по просьбе жены Людовик XVI расспросил о "маске" одного из приближенных, хорошо помнившего начало века. Тот указал, что "маской" являлся один опасный итальянский интриган, подданный князя Мантуи. Этого итальянца доставили сначала в Пинероль, а потом в Бастилию.
             Как будто доказательств вполне достаточно. И все-таки... И все-таки почти любое из них можно поставить под сомнение, каждый документ трактовать по-разному. Ведь можно допустить, что была сознательно выдвинута ложная версия для сокрытия истины. Тем более что не очень понятны все же мотивы соблюдения строгой секретности, если "маской" был Маттиоли. О его аресте было известно. Никаких протестов со стороны единственного лица, которое могло протестовать, - Карла IV - ждать не приходилось. Ведь он, кроме всего прочего, так же как и Людовик XIV, был обманут Маттиоли (Карл IV, напротив, явно желал, чтобы Маттиоли не вышел из французской тюрьмы).
             Словом, арест Маттиоли не был секретом. Разговоры о нем велись вне зависимости от того, насколько строго соблюдалась тайна пребывания узника в различных государственных тюрьмах Франции. Нельзя, видимо, и преувеличивать мстительность и злопамятность Людовика. Было бы, вместе с тем, опрометчивым искать строгую логику в его поведении, которым часто управляли каприз, минутное настроение. А однажды изданный монархом приказ мог исполняться десятилетиями без того, чтобы кто-либо осмелился беспокоить "короля-солнце" мелким и к тому же неприятным делом. (Впрочем, как правило, Людовик был очень внимателен к таким "мелочам".)
             Довольно рано возникла версия, что все посвященные в тайну умерли н начале XVIII в. Существовало также мнение, будто тайна "железной маски" передавалась только царствующим королем наследнику престола. В таком случае, однако, эта тайна должна была умереть вместе с Людовиком XIV, ибо он не мог сообщить ее своему малолетнему преемнику Людовику XV и вряд ли доверил регенту герцогу Орлеанскому. Или если все же допустить, что старый король открыл тайну герцогу Орлеанскому, то Людовику XVI уж явно было не до того, чтобы делиться ею со своим братом и наследником Людовиком XVIII, когда они оба - только в разных экипажах - бежали из революционного Парижа. Людовик XVI был задержан, а его брату удалось скрыться за границу. В момент бегства, добавим, был еще жив сын Людовика XVI, который умер 10 лет от роду. Так что Людовик XVI и не предполагал, когда последний раз виделся с братом, что тот станет его преемником. Поэтому, вопреки утверждениям некоторых современников, Людовик XVIII уже никак не мог знать тайну "маски". Вообще вся эта история не выглядит правдоподобной, особенно учитывая, что, как мы знаем, Людовик XV и Людовик XVI по просьбе своего окружения наводили справки о "маске". Вряд ли у них были причины заниматься мистификацией.
             За последние десятилетия исследователями выдвинуто несколько новых кандидатов на роль "маски", также сыгравших ту или иную роль в тайной войне. Среди них некий Эсташ Доже, о котором следует сказать несколько подробнее. Но для этого надо снова вернуться далеко назад - в Пинероль, куда 2 мая 1679 г. был помещен Маттиоли.
             Обращает на себя внимание, что военный министр Лувуа - начальник Сен-Мара - и этот последний не делали никакой тайны в своей служебной переписке из заключения Маттиоли в крепость. 7 сентября 1680 г. Сен-Мар в незашифрованном письме к Лувуа сообщал о целом ряде столкновений, которые он имел с итальянцем, называя его по фамилии. Напротив, о лицах, содержание которых в крепости хотели сохранить в секрете, не только писали шифром, но и избегали употребления подлинных фамилий, используя взамен вымышленные имена или просто говоря о некоем заключенном, доставленном из такого-то места в таком-то году или по повелению такого-то лица. Маттиоли был едва ли не наименее таинственным из государственных преступников, об аресте которого в 1682 г. была опубликована книга и, как показали новейшие исследования, даже писали в тогдашних голландских газетах.
             В 1679 г., когда в Пинероль был доставлен Маттиоли, там содержалось еще шестеро государственных преступников. Мантуанец, следовательно, был седьмым. В 1680 г. умер один из семи - бывший министр Фуке, а в 1681 г. был освобожден другой заключенный - Лозен. Следовательно, оставалось пятеро заключенных. Это были: первый - Маттиоли; второй - "слуга" Эсташ Доже; третий - бывший камердинер Фуке - Ла Ривьер, который после смерти арестованного министра был оставлен в заключении; четвертый - "шпион" Дюбрей. Дюбрей уже побывал в тюрьме в Бордо. Выйдя на свободу, он перебрался в Базель и попытался стать агентом-двойником, продававшим информацию одновременно и командующему французскими войсками на Рейне графу Монклеру, и неприятельскому генералу Монтекуккули. Раскрывший игру Дюбрея французский генерал-интендант Лагранж послал своего шпиона наблюдать за Дюбреем в Базеле, с тем чтобы арестовать его, как только он вступит на французскую территорию. Когда Дюбрей вернулся во Францию, ему удалось один раз ускользнуть от преследователей, но в апреле 1676 г. он был арестован, помещен в крепость Брисаш и в июне того же года привезен в Пинероль. С ним было предписано обходиться без церемоний и, если он будет делать глупости, считать сумасшедшим. Дюбрей действительно постепенно сходил с ума и, кажется, совсем лишился рассудка, когда к нему подсадили еще одного заключенного - пятого в нашем списке. Этим пятым был монах, вероятно, к этому времени также сошедший с ума. В числе этой пятерки, несомненно, находился "человек в маске". Когда впоследствии он был перемещен в Бастилию, Дю Жюнка отметил в своем дневнике, что Сен-Мар привез с собой "своего старого заключенного, которого он ранее держал в Пинероле".
             В мае 1681 г. Сен-Мар был назначен комендантом форта Экзиль, расположенного в Альпах в нескольких десятках лье от Пинероля. Это, кстати, являлось значительным продвижением по службе. Экзиль до этого не служил тюрьмой. При подготовке к приему арестантов пришлось под личным присмотром Сен-Мара проделать дорогостоящий ремонт и переоборудование помещений в одной из башен, чтобы можно было соблюдать строгий режим содержания двух заключенных. Тех, которые, как писал Лувуа Сен-Мару, "имели достаточно важное значение, чтобы оставить их только в Ваших руках". Вместе с тем отметим, что ранее Сен-Мар пренебрежительно именовал этих арестантов "дроздами", а Лувуа одного из них - "слугой". Эти двое узников, видимо, только и заботили военного министра. В отношении остальных Лувуа проявлял столь мало интереса, что забыл, кто они, и даже наводил у Сен-Мара справки на сей счет. Арестантов отправили из Пинероля тайно, двух "дроздов", не значившихся теперь ни в каких списках, сопровождали 45 солдат, не считая Сен-Мара и его офицеров. Нам неизвестно точно, кто были эти двое арестантов. Ранее историки думали, что в их числе был Маттиоли. Однако уже более 100 лет назад французский ученый М. Топен (сам сторонник кандидатуры Маттиоли) отыскал письмо Сен-Мара к аббату д'Эстраду от 25 июня 1681 г., который, как мы помним, принимал деятельное участие в аресте итальянца. Оно сохранилось потому, что осело в архиве аббата, тогда как соответствующее письмо Сен-Мара к Лувуа, конечно, исчезло. Все это придает намекам Лувуа, что "маска" - Маттиоли, характер сознательной дезинформации не посвященных в тайну. Ту же игру продолжал ею сын и преемник Барбезье.
             В Экзиле тратилось на пропитание заключенных столько же, сколько уходило на содержание 30 солдат. Поэтому требования Лувуа соблюдать экономию служили лишь для маскировки этого факта. После смерти Ла Ривьера Доже оставался единственным заключенным, но его по-прежнему стерегли 45 солдат, 6 младших офицеров и, наконец, сам Сен-Мар с двумя помощниками. Сен-Мар Как мы уже знаем, Маттиоли не было в числе двух арестантов, перевезенных в Экзиль. Историкам это стало известно из письма Сен-Мара аббату д'Эстраду от 25 июня 1681 г. А из одного из последующих писем Лувуа явствует, что в их числе был Дюбрей. Поскольку, видимо, в Пинероле находился сумасшедший монах, в Экзиль, вероятно, были увезены Доже и Ла Ривьер.
             Мы не можем в точности установить, входил ли заключенный в маске в состав "тройки", оставленной в Пинероле, или "двойки", увезенной в Экзиль. Фраза Дю Жюнка, что Сен-Мар привез вместе с собой в Бастилию "своего старого заключенного, которого он ранее держал в Пинероле", ничего не говорит о том, находился ли этот узник постоянно под надзором Сен-Мара после отъезда тюремщика из Пинероля и до того, как он принял обязанности губернатора Бастилии. Однако логика как будто подсказывает, что "человек в маске" должен был быть в числе "двойки". Ведь Сен-Мар взял заключенных, которых не считалось целесообразным доверять надзору нового коменданта тюрьмы, вероятно, чтобы не приобщить еще одно лицо к тайне этих арестантов. Кроме того, именно к этим двум государственным преступникам было приковано внимание Лувуа. Но в то же время (вопреки мнению новейших исследователей истории "маски") нельзя отрицать, что в переписке Лувуа с Сен-Маром встречаются презрительные упоминания об узниках, перевезенных в Экзиль. Сен-Мару были разрешены довольно продолжительные отлучки из Экзиля, что также не вяжется с заботой о сохранении тайны "маски".
             Через пять с половиной лет после переезда Сен-Мара в Экзиль, в конце 1686 г. или в начале 1687-го, один из двух узников, доставленных из Пинероля, скончался. Это был заключенный, "страдавший водянкой". Об этом 5 января 1687 г. Сен-Мар уведомил Лувуа. Остался один заключенный. Мы знаем, что в отношении него принимались особые меры предосторожности. Во время отлучек Сен-Мара замещавшему его офицеру было категорически запрещено говорить с арестантом. А вскоре Сен-Мара (очередное повышение по службе) перевели на новое место - комендантом крепости на острове Сен-Маргерит, неподалеку от Канна, сохранившейся и поныне, и предписали перевезти вместе с ним оставшегося заключенного. Этому снова предшествовало, как и при переезде в Экзиль, весьма дорогостоящее переоборудование того помещения, в котором после смерти Ла Ривьера предполагалось поместить всего одного-единственного заключенного - Доже. Камера представляла собой комнату размером 30 квадратных метров с высоким потолком и большим окном. Узник был в это время - в апреле 1687 г. - болен, и его целых 12 дней переносили в новую темницу на наглухо закрытых носилках, отчего он едва не задохнулся.
             Привезенного узника, как сообщал 8 января 1688 г. Сен-Мар в письме к Лувуа, поместили в комфортабельное помещение и держали там под крепкой стражей. Между прочим, в этом же письме Сен-Мар писал, что заключенного принимают за герцога де Бофора или за "сына покойного Кромвеля" (явно отсюда идет версия о "маске" как англичанине). Отметим также, что на Сен-Маргерит Сен-Мар прибыл только с одним узником, потом там появилось еще несколько арестантов. Ни их число, ни их имена, ни причины ареста неизвестны. Среди них были протестантские пасторы, подвергавшиеся гонениям после отмены в 1685 г. Нантского эдикта (изданного еще Генрихом IV и гарантировавшего права гугенотов). Один пастор что-то писал всюду - на стенах, на белье, царапал на посуде. Отсюда, вероятно, возник рассказ о серебряном блюде.
             В 1691 г. умер Лувуа. Пост военного министра был передан Людовиком сыну Лувуа - Барбезье. 13 августа того же года в первом своем письме к Сен-Мару Барбезье предписал ему соблюдать прежние предосторожности в отношении заключенного (только один узник интересовал и нового министра). В письме упоминалось, что этот заключенный находится под надзором Сен-Мара в течение 20 лет. Не дает ли это указание ключа к установлению личности томившегося в крепости человека? (Если, конечно, не предположить, что эта цифра неверна и указана на случай перехвата письма, чтобы те, в чьи руки оно попало, не могли по дате ареста определить подлинное имя узника.)
             Вернемся опять к нашей "пятерке" 1681 г. Монах был доставлен в Пинероль, по всей видимости, 7 апреля 1674 г., Дюбрей - в июне 1676 г., Маттиоли - в мае 1679 г., Ла Ривьер - вообще до 1680 г. был не заключенным, а слугой заключенного. Наконец Эсташ Доже был помещен в Пинероле с 1669 г., иначе говоря, только он мог находиться к 1691 г. под надзором Сен-Мара уже в течение 20 лет, остальные же заключенные - много меньше. Из них монах - 17 лет, Дюбрей - 15, а Маттиоли- 12 лет; 12 и 20 - слишком большая разница, чтобы допустить возможность ошибки со стороны Барбезье.
             Уже по одному этому в письме явно говорится не о Маттиоли. Кроме того, в этом письме упоминается о том, что Сен-Мар постоянно охранял узника. Сен-Мар же, как мы знаем, уехал в 1681 г. из Пинероля (всего через два года с лишним после ареста Маттиоли), а итальянец остался в крепости. Однако имеется и более веское доказательство. Даже в 1693 г. Маттиоли еще находился в Пинероле. Это следует из переписки Барбезье с комендантом тамошней тюрьмы Лапрадом. Из ответного письма Барбезье к коменданту от 27 декабря 1693 г. явствует, что Маттиоли имел при себе камердинера. Отметив пока это обстоятельство, пойдем дальше. Упомянутое выше письмо - последнее, в котором фигурирует имя Маттиоли. Некоторые историки на основании этого делали заключение, что мантуанец скончался через короткий срок в Пинероле, тем более что в письме Лапрада шла речь о просмотре каких-то вещей заключенного, очевидно, после его смерти. Но это был бы слишком поспешный вывод. Из, возможно, случайного неупоминания имени нельзя заключать о кончине итальянца, а осмотр его вещей был, вероятно, просто очередным обыском.
             Однако вскоре кто-то из прежней "тройки" заключенных действительно умер. 11 января 1694 г. Барбезье известил Сен-Мара о новости, полученной от Лапрада: о смерти "самого старого" из узников бывшего коменданта Пинероля. Между прочим, Барбезье писал, что комендант тюрьмы в Пинероле Лапрад не знает фамилии умершего арестованного, наибольшее время просидевшего в заключении, и просит Сен-Мара шифром сообщить это имя в Париж. Трудно представить более веское доказательство, насколько вообще мало интересовали военного министра арестанты, оставленные в 1681 г. Сен-Маром в Пинероле. А еще через полтора месяца - 26 февраля 1694 г. - Барбезье уведомил Сен-Мара о приказе короля перевести в крепость Сен-Маргерит государственных преступников, содержащихся в Пинероле. Сколько было этих заключенных? Из дальнейшей переписки выясняется, что трое. В том числе двое оставшихся в живых - из "тройки" узников, оставленных в 1681 г. Сен-Маром в Пинероле. Было установлено также и имя третьего. Это некто д'Эрз, заключенный в тюрьму в Пинероле с августа 1687 г. (единственный "новичок" после 1681 г.). Д'Эрз находился еще даже в 1700 г. на острове Сен-Маргерит, уже после отъезда Сен-Мара в Бастилию, и по одному этому не мог быть "маской".
             Итак, к моменту, когда все выжившие из "пятерки" узники 1681 г. снова в 1694 г. были заключены в одну тюрьму на острове Сен-Маргерит, их число сократилось до трех. Но нам неизвестно, кто умер и кто остался в живых.
             Положение становится еще более запутанным вследствие весьма неясного по смыслу письма Барбезье к Сен-Мару от 20 марта 1694 г. Военный министр писал, что из трех присылаемых узников "по меньшей мере один имеет более важное значение", чем заключенные, уже находившиеся на Сен-Маргерите. Барбезье здесь явно противоречит своему отцу Лувуа, который в 1681 г. считал, что Сен-Мар увез из Пинероля в Экзиль двух наиболее важных из содержавшихся там государственных преступников.
             Неясность еще более возрастает оттого, что, как показывает последовавшая переписка, из Пинероля на деле перевезли не троих, а четверых заключенных. Может быть, четвертым был какой-то арестант, доставленный в Пинероль незадолго до перевода всех содержавшихся там государственных преступников на остров Сен-Маргерит. (Пинероль находился под угрозой неприятеля и позднее был уступлен Пьемонту.) Перевод заключенных в новую тюрьму состоялся в апреле 1694 г., так что у коменданта Пинероля не было времени получить новые инструкции из Парижа относительно четвертого арестанта.
             В апреле 1694 г. под охраной Сен-Мара находились: во-первых, один из узников, увезенных в 1681 т. из Пинероля; во-вторых, какое-то число протестантских пасторов и еще некий шевалье Тезю (или Чезю), которого Сен-Мар нашел на Сен-Маргерите, заняв там пост коменданта, и о котором нам ничего не известно; в-третьих, четверо арестантов, недавно прибывших из Пипероля, в том числе двое из "пятерки" 1681 г. (возможно, Дюбрей и Маттиоли, последний со слугой).
             В конце апреля 1694 г. какой-то арестант умер, но был ли это один из "пятерки" 1681 г.? Барбезье, получив известие о смерти этого заключенного, сразу же в письме от 10 мая 1694 г. поспешил сообщить Сен-Ма-ру, что одобряет распоряжение коменданта крепости Сен-Маргерит о содержании под стражей и в изоляции слуги скончавшегося заключенного. Как мы помним, слуга безусловно был у Маттиоли.
             Имел ли слугу кто-либо еще из арестантов? Это маловероятно. Заключенным разрешалось держать слуг явно в виде редкого исключения.
             Такое дозволение получили бывший министр Фуке, аристократ Ло-зен и бывший министр граф Маттиоли. Вряд ли право иметь слугу получили "шпион" Дюбрей, сумасшедший монах, протестантские пасторы, Ла Ривьер, сам бывший лакей, и "слуга" Эсташ Доже, который, как мы увидим, также исполнял роль камердинера Фуке. Кроме того, пасторы, очевидно, не были отнесены к числу государственных преступников, которые только одни были подведомственны военному министру Барбезье. 27 июля 1697 г. Барбезье писал о четырех государственных преступниках, содержащихся на Сен-Маргерите (т. е. явно и о заключенном, взятом в 1681 г. Сен-Маром в Экзиль), и трех из "четверки", доставленной в апреле 1694 г.
             Итак, умерший в конце апреля 1694 г. государственный преступник, имевший слугу, не мог быть ни одним из пасторов, ни четвертым заключенным из Пинероля, ни, естественно, д'Эрзом (поскольку тот был жив в 1700 г.), ни, вероятно, кем-либо из "пятерки" 1681 г., за исключением Маттиоли. Напомним, что после апреля 1694 г. имя Маттиоли совершенно исчезает из официальной переписки. Отметим также еще одно обстоятельство: с "маской" должны были общаться только Сен-Мар и его помощники, что исключает возможность наличия у узника слуги.
             Итак, в конце апреля 1694 г. из "пятерки" 1681 г. остались в живых двое. Но мы опять не можем точно установить, кто же остался в живых.
             В письме от 17 ноября 1697 г. Барбезье особо предупреждал Сен-Мара о необходимости сохранять строгие меры предосторожности в отношении его "старого заключенного". Но из этого выражения неясно, идет ли речь о взятом в 1681 г. Сен-Маром с собой арестанте или об одном из оставленных в Пинероле и лишь позднее переведенных на остров Сен-Маргерит. 15 июня 1698 г. Барбезье предварительно уведомил Сен-Мара, что ему предстоит по воле короля занять пост губернатора Бастилии и взять с собой его "старого заключенного". А 19 июля 1698 г. Сен-Мару было направлено уже официальное предписание министра известить Дю Жюнка о подготовке заранее помещения для этого арестанта. "Старый заключенный" стало обычным наименованием "маски"; под этим прозвищем, как мы знаем, Дю Жюнка и отметил факт доставки его в Бастилию 18 сентября 1698 г. Через полтора "месяца, 3 ноября 1698 г., министр королевского двора официально известил Сен-Мара о "королевской милости" в отношении нового узника Бастилии. Губернатор мог теперь разрешать, когда сочтет это нужным, пускать к "маске" духовника. 3 октября 1698 г. в издававшейся в Голландии "Газетт д'Амстердам" было напечатано любопытное сообщение: "Господин де Сен-Мар занял пост губернатора Бастилии, куда он поместил привезенного им с собой заключенного, другого же он оставил в Пьер-ан-Сазе, когда проезжал Лион". Речь, вероятно, как мы убедимся, шла о Дюбрее. (Кстати сказать, только при переезде в Бастилию Сен-Мар приказал надеть на заключенного маску из черного бархата. Нет сведений, что он носил ее ранее, по крайней мере постоянно, иначе он просто не мог бы бриться.)
             Кто же все-таки был доставлен 18 сентября 1698 г. в Бастилию из "пятерки" 1681 г.? Историк Функ-Брентано, наиболее авторитетный защитник кандидатуры Маттиоли, считал, что презрительное упоминание о двух заключенных, содержащееся в одном из писем Лувуа, относилось к Эсташу Доже и Дюбрею и что именно их Сен-Мар перевел в Экзиль. Но это утверждение ничем не доказано. Оно не объясняет интереса, который проявлял Лувуа именно к двум заключенным, переведенным в Экзиль, и, главное, Функ-Брентано явно ошибается в отношении Дюбрея - имеется доказательство того, что тот в 1682 г. еще находился в Пинероле. А низкое происхождение еще не доказательство, что Людовик XIV не мог считать этих лиц опасными для него, если они владели важными тайнами.
             Одни исследователи полагают, что в Экзиле в конце 1686 г. или в начале 1687 г. умер Ла Ривьер, другие - что сумасшедший монах. Но ведь известно лишь, что это был заключенный, "страдавший водянкой". Эти же имена называются, когда говорится о заключенном, скончавшемся в конце 1693 г. или в начале 1694 г. в Пинероле. И опять без реальных доказательств. Функ-Брентано считал, что в апреле 1694 г. на острове Сен-Маргерит умер один из протестантских священников, но не смог, конечно, обосновать свое мнение.
             Подытожим теперь для ясности доводы "за" и "против" кандидатуры Маттиоли. В пользу версии, что "маской" был мантуанец, говорят следующие факты:
             во-первых, он был одним из "пятерки" 1681 г.;
             во-вторых, он был наиболее важным по своему положению из заключенных, составлявших эту "пятерку";
              в-третьих, при пересылке четырех заключенных из Пинероля в 1694 г. Барбезье отмечал, что "по меньшей мере один" из них более важен, чем те, которые уже содержались в крепости острова Сен-Маргерит;
             в-четвертых, после доставки Маттиоли в 1694 г. в крепость Сен-Маргерит впервые появляется (в 1697 г.) выражение "старый заключенный" Сен-Мара;
             в-пятых, сходство имени Маттиоли с тем именем, под которым "заключенный в маске" был занесен в реестр умерших в Бастилии. (Правда, Маттиоли было бы тогда 63 года, а не 45 лет, как записано в реестре.)
             Против кандидатуры Маттиоли можно привести не менее веские доводы:
             во-первых, его арест не являлся секретом;
             во-вторых, он не был взят в Экзиль в числе двух заключенных, которых Лувуа считал имеющими "достаточно важное" значение и которыми он интересовался больше, чем Маттиоли;
             в-третьих, Барбезье в 1691 г. предписывал Сен-Мару особо стеречь арестанта, который был у него под надзором 20 лет (это явно не Маттиоли). В 1698 г. Барбезье писал Сен-Мару, что узник находится под его охраной "в течение 28 лет", это снова подводит к 1669-1670 гг. как дате ареста и заключения в тюрьму арестанта в маске. Антуан Рю, ведавший ключами в тюрьмах Пинероля, Экзиля и острова Сен-Маргерит, заметил в том же 1698 г. в Бастилии, что "маска" находится под стражей уже 30 лет, то есть примерно с 1669 г. Особую камеру для "маски" оборудовали в 1669 г., за 10 лет до ареста Маттиоли;
             в-четвертых, после 1693 г. имя Маттиоли исчезает из официальной переписки; неясно, какие могли быть основания начиная с 1697 г. именовать итальянца "старым заключенным", когда ранее открыто называлась фамилия бывшего мантуанского министра;
             наконец, в-пятых, умершим в апреле 1694 г. узником, который имел слугу, мог, вероятно, быть только Маттиоли (это порождает, впрочем, новый вопрос: зачем было оставлять в строгом заключении этого слугу?).
             Имеются и дополнительные аргументы "против". Во время переезда Сен-Мара в 1687 г. из Экзиля на Сен-Маргерит его единственного заключенного несли на носилках специально нанятые носильщики-итальянцы, чтобы они, не зная французского языка, не могли переговариваться с "маской". Следовательно, он не являлся итальянцем. Маттиоли помещали в камеру вместе с безумным монахом.
             На содержание двоих заключенных - Доже и Ла Ривьера (безусловно, слугу) - тратили 12 ливров в день, а на Маттиоли - только 2 ливра. Доже при переезде из Пинероля в Экзиль в 1681 г. и из Экзиля на Сен-Маргерит несли на носилках с плотно закрытыми шторами, а Маттиоли в 1694 г. из Пинероля на Сен-Маргерит (около 100 километров) гнали больного пешком, что, вероятно, ускорило его смерть (к этому мы еще вернемся).
             Выдвигалась идея, что "маска" - это сумасшедший монах, что именно он в 1681 г. вместе с Доже был отправлен в Экзиль и что не он умер в конце 1686 - начале 1687 г. Однако скончавшийся узник просил составить завещание, а монаху нечего было оставлять в наследство. Вдобавок последующие исследования доказали, что речь почти наверняка идет об одном монахе, арестованном в 1674 г. за участие в придворных интригах, в разных мошеннических проделках, в которых были замешаны и фаворитки короля. Кроме того, Сен-Мар не раз сообщал, что монах сошел с ума. Лувуа не проявлял к нему ни малейшего интереса. Дюбрея, кажется, еще никто не предлагал кандидатом на роль "маски". Ла Ривьер явно отпадает, как будет пояснено ниже. Остается Доже.
             Начнем с того, что этот странный "слуга" - единственный из четырех, который особенно интересовал Лувуа, - это уже немало. У Фуке было двое слуг. Один из них умер в 1674 г. Остался Ла Ривьер, который тогда не считался арестантом. В помощь к нему Сен-Мар решил приставить заключенного Эсташа Доже. Лувуа одобрил эту идею, но со странным условием: чтобы Доже не видел никого, кроме Фуке (и, естественно, Ла Ривьера). Министру это условие казалось почему-то очень важным, и он не поленился неоднократно повторять свое предписание в письмах к Сен-Мару и при этом особенно подчеркивал: ни в коем случае не следует допускать, чтобы Лозен, имевший позволение приходить к Фуке, встречался с Доже. Не означает ли, что они были знакомы ранее? Более того, Лувуа пошел уже на совершенно непонятный шаг. Он написал письмо непосредственно заключенному Фуке, содержание которого запрещал сообщать Сен-Мару. В этом письме Лувуа требовал от Фуке, чтобы он воспрепятствовал возможной у него встрече между Доже и Лозеном. Ответ Фуке Лувуа сообщил Людовику XIV. Зачем нужны были все эти предосторожности в отношении простого слуги? И не потому ли после смерти Фуке Ла Ривьер был оставлен в тюрьме, что ему были известны какие-то тайны скончавшегося министра и Эсташа Доже? (В 1669 г., когда Ла Ривьер еще не был знаком с Доже, Лувуа писал Сен-Мару, что слугу Фуке можно освободить, если он того захочет, но до этого все же продержать семь или восемь месяцев в тюрьме, чтобы он не сумел вовремя передать на волю какое-либо поручение от своего господина.)
             После смерти Фуке Сен-Мар получил от Лувуа приказание объявить Лозену ложное известие об освобождении Ла Ривьера и Доже. Лувуа добавлял, что такова воля короля. Обоих бывших слуг Фуке предписывалось держать совместно в строгой изоляции. Вероятно, именно о них говорится впоследствии в переписке Лувуа, где упоминаются какие-то два лица, заключенные в "нижней башне" крепости Пинероля. Оба они явно знали какую-то общую тайну. В корреспонденции Лувуа и Сен-Мара содержатся глухие указания о применении Эсташем Доже "ядов" или "симпатических чернил" (некоторые растворы можно было использовать и для той, и для другой цели). Несомненно, что Лувуа очень интересовался Эсташем Доже с момента ареста того в 1669 г. и до 1681 г., а Ла Ривьер знал секреты Доже. Поэтому есть серьезное основание считать, что именно Доже и Ла Ривьера взял с собой Сен-Мар по поручению Лувуа, переезжая в Экзиль.
             Кто же из этих двоих умер в Экзиле в 1687 г.? Это, вероятнее всего, мог быть Ла Ривьер. Ведь об оставшемся в живых заключенном Барбезье писал в 1691 г., что он был под стражей у Сен-Мара в течение 20 лет. Доже находился под надзором Сен-Мара 22 года (с 1669 г.), а Ла Ривьер был заключенным только 7 лет, хотя и до этого служил камердинером у находившегося в тюрьме Фуке. Интересен еще один, не упоминавшийся до сих пор штрих в письме Барбезье от 13 августа 1691 г. Военный министр предписывал Сен-Мару хранить молчание о том, что сделал его узник. Но Ла Ривьер явно ничего не совершил. А Доже был за что-то арестован в 1669 г. и подвергнут строжайшему одиночному заключению, не говоря уж о его каких-то действиях накануне смерти Фуке. Поэтому, вероятнее всего, речь идет о Доже. Следовательно, тогда Ла Ривьер умер в конце 1686 г. или в начале 1687 г., а оставшимся в живых был Эсташ Доже. Если верно, что Ла Ривьер и Доже были увезены в 1681 г. в Экзиль, то в Пинероле остались Маттиоли, Дюбрей и монах. В конце 1693 г. или в начале 1694 г. умер "самый старый" заключенный Сен-Мара. "Самый старый" из оставшихся - монах, доставленный в Пинероль в 1674 г. В таком случае к началу апреля 1694 г. остались живы Доже, Маттиоли и Дюбрей. В конце апреля 1694 г. умер заключенный, имевший слугу. Возможно, это был Маттиоли, менее вероятно - Доже. В 1697 г. Барбезье пишет Сен-Мару о "старом заключенном". Это, конечно, не Дюбрей, которым ни разу не интересовались Лувуа и Барбезье. "Старым заключенным" мог быть либо Маттиоли, либо Доже. Причем Доже был несомненно более "старым".
             Зачем было его держать в тюрьме? Доже, возможно, знал секреты Фуке, которые он мог разгласить. Еще были живы жена и дети Фуке, Лозен, который считал, что Доже исчез, а бывшему министру были известны многие факты из быта двора, особенно из личной жизни матери короля Анны Австрийской, которые Людовик XIV стремился предать забвению. Это было одной из причин, почему Фуке около 20 лет просидел в строгом заключении. Он мог рассказать известные ему тайны Эсташу Доже, а тот поплатился за знание опасных секретов еще двумя десятилетиями тюрьмы с маской на лице.
             Но говорят, что "маску" в Бастилии помещали вместе с другими заключенными, а это плохо вяжется со стремлением сохранить тайну. Однако более тщательный анализ документов - записей Дю Жюнка - показывает, что смысл их далеко не ясен. Возможно, Дю Жюнка имел в виду, что "маску" содержали не в одной камере, а в одной башне (на каждом этаже которой находилось по одной камере) с другими заключенными. Аргумент же, что "маска" был похоронен под именем "Мар-шьеля", также оказывается далеко не таким безусловным, как это могло показаться первоначально. Дело в том, что существовал обычай при похоронах государственных преступников указывать ложные имена (и возраст отсюда ссылка, что умершему заключенному было 45 лет). Кроме того, все же "Маршьель" и даже "Маршиоли" - это еще не Маттиоли {"Маска" в реестрах Бастилии фигурирует под именами Marchiel, Marchialy и Marchiergues. Чтобы превратить их в "Matthioli", нужно для "Marchiel" сохранить 5 букв из 8 и добавить 4, для "Marchialy" оставить 5 букв из 9 и добавить 4, а для "Marchiergues" оставить 4 буквы из 12 и добавить 5. Таким образом, близость скорее кажущаяся, чем действительная.}. Вместе с тем в истории с "маской" прилагались такие усилия для сохранения тайны, что, быть может, Сен-Мар сознательно пытался направить внимание на хорошо известного Маттиоли, умершего еще в 1694 г., чтобы скрыть, кем был заключенный в маске. Можно допустить: заметание следов удалось настолько хорошо, что при Людовике XV уже никто не знал истины, и любопытствующей мадам Помпадур король мог лишь сообщить, что "маска" - министр одного итальянского князя. Наполеон I, добавим между прочим, не поверил этому. В связи с легендой об отправлении сына "маски" на Корсику Наполеон приказал произвести розыски в архивах Франции и за границей. Они не дали никаких результатов, несмотря на само собой разумеющееся рвение чиновников, старавшихся получше выполнить императорский приказ.
             Почему, однако, Сен-Мару было желательно в таком случае, скрывая истину, намекать рядом деталей (вроде записи в регистрационной книге Бастилии), что "маска" - это Маттиоли, а не Доже? Может быть, Сен-Мар так поступал, зная, что под "маской" скрывалось лицо арестанта, а под кличкой "Эсташ Доже" - его подлинные имя и фамилия.



  • Новые домыслы

              Выдвинувший это объяснение крупный французский историк Ж. Монгредьен, автор большой работы о "железной маске" (1952 г.), писал:
             "Вы поднимаете маску, и под ней находите заключенного, не имеющего ни биографии, ни лица". Правда, еще в 1932 г. французский историк Дювивье опубликовал книгу "Железная маска", где объявил, что после поисков в архивах обнаружил однофамильца Доже - некоего Эсташа Доже де Кавуа, родившегося в 1637 г. Это был аристократ, офицер гвардии, высказывавшийся очень вольно на религиозные темы. Мазарини заставил его уйти в отставку, и он остался без средств к существованию. Один из братьев этого Эсташа Доже являлся соперником Лу-вуа, был арестован и потом освобожден вопреки мнению министра. Однако Дювивье не смог выяснить, что делал Эсташ Доже де Кавуа после 1665 г. К тому же Лувуа в 1669 г. писал о "слуге" Эсташе Доже. Не видно причин, из-за которых министру нужно было скрывать, кем являлся арестованный.
             Не служит ли, однако, фамилия Доже псевдонимом, скрывающим какое-либо хорошо известное лицо? Надо обратить внимание на одно обстоятельство, которое помнили Вольтер и Дюма, но которое потом как-то отодвинули в тень ученые, занимавшиеся вопросом о "маске". Зачем было надевать маску на итальянца Маттиоли, которого все равно почти никто не знал во Франции и, во всяком случае, не мог узнать в государственной тюрьме? Лицо человека в маске должно быть достаточно известно, иначе теряет смысл маска. Версия Вольтера - Дюма вполне объясняет, почему заключенного спрятали под маской. Большинство других теорий не дает ответа на этот напрашивающийся вопрос.
             В этой связи высказывалось даже сомнение, следует ли считать рассказ Вольтера просто мистификацией. Писатель в молодости сам просидел год в Бастилии. Это было в 1716 г., и Вольтер разговаривал с тюремщиками, которые сторожили "маску", скончавшегося всего за 13 лет до этого. Конечно, тюремная администрация могла быть не посвященной в секрет. Но она, возможно, питалась слухами, основанными на фактах.
             Итак, разгадка "маски", по всей вероятности, возможна, если выяснить, кто такой Доже. Но этого как раз так и не удается добиться. Известно, что в 1669 г. он был арестован. 19 июля этого года военный министр писал Сен-Мару, что в Пинероль будет доставлен задержанный вблизи Дюнкерка важный преступник - слуга по имени Эсташ Доже. "Чрезвычайно важно, - указывал при этом военный министр, - чтобы он не имел возможности передать письменно или любым другим способом ни одной живой душе то, что ему известно. Я сообщаю Вам об этом заранее, дабы Вы могли подготовить ему надежное помещение, под окнами которого никто бы не проходил мимо и которое имело бы запирающиеся двойные двери, чтобы Ваши часовые, стоящие за ними, были лишены возможности услышать, что он (заключенный) говорит. Вы должны лично доставлять ему раз в день все необходимое и ни под каким предлогом не слушать того, что он пожелает Вам открыть. Вы должны угрожать ему смертью, если он заговорит с Вами по любому вопросу, помимо его повседневных нужд".
             Нам неизвестно, за что был арестован Доже. Однако об этом можно все же догадываться. Как раз в это время велись переговоры между Людовиком XIV и Карлом II, который в обмен на французские субсидии, позволявшие ему избавиться от опеки парламента, готов был сохранить нейтралитет или даже поддержать Францию в предстоявшей войне с Голландией. Переговоры велись официально министрами и неофициально - через тайных агентов. Активной участницей этих секретных переговоров была сестра Карла II, вышедшая замуж за младшего брата Людовика XIV. В переписке Карла мелькает какая-то фигура итальянца (а может быть, человека из Италии), подлинного имени которого не 'знала даже сестра короля. Его одно время пытались отождествить с неким аббатом Преньяни. Этот аббат совмещал духовный сан и обязанности тайного агента с занятием астрологией. Как астролог Преньяни сразу же опростоволосился, так как не сумел предсказать по звездам лошадей - победителей в нью-маркитских рысистых состязаниях, что было серьезным промахом в глазах Карла II. Вдобавок аббат оказался человеком весьма беспутного нрава. Впрочем, возможно, именно поэтому он был сочтен королем заслуживающим снисхождения за свои астрологические провалы. Вряд ли он был тем самым "итальянцем". Существовало мнение, что Преньяни и Доже - одно лицо. Но еще в 1912 г. удалось установить, что Преньяни с 1674 г. жил в Риме и там в 1679 г., по словам одного современника, "сгнил от дурной болезни", тогда как Доже наверняка находился в тюрьме. Но, быть может, Эсташ Доже скрывался под видом "слуги" Преньяни и фигурировал в качестве "итальянца"? В пользу этого предположения говорит один факт. Имеется подписанный Карлом II заграничный паспорт на имя Преньяни. Паспорт датирован 15 июля 1669 г. На другой день Преньяни покинул Англию и еще через день - 17 июля - прибыл в Кале. А 19 июля, как уже указывалось, Лувуа написал письмо Сен-Мару о направлении к нему арестованного поблизости от Дюнкерка (У 15 милял от Кале) "слуги" по имени Эсташ Доже и о содержании его в строжайшем заключении. Таким образом, можно предположить, что Доже знал какие-то дипломатические секреты, сохранить которые оба монарха хотели любой ценой (например, обязательство английского короля перейти в католичество, которое, стань оно известным, могло стоить Карлу II короны).
             Однако и при этой гипотезе не очень объяснимы секретность, которой окружили заключенного Доже, и маска, которую он носил. Кроме того, опять-таки любая тайна, связанная с подготовкой Дуврского договора в 1669 г., должна была потерять значение после смерти Карла II в 1685 г. и особенно после переворота 1688 г. и воцарения Вильгельма III. А "маску" продолжали упорно держать в тюрьме и даже перевели в Бастилию! И уж совсем непонятно, зачем было приставлять Доже слугой к Фуке.
             В 1034 г. историк П. Вернардо опубликовал книгу "Врач королевы", утверждая, что хирург Анны Австрийской П. Гондине при вскрытии тела умершего короля обнаружил, что он не мог иметь потомства и, следовательно, не был отцом Людовика XIV. Об этой опасной тайне лекарь сообщил своему племяннику - судье, а тот (непонятно зачем) - начальнику полиции Ла Рейни. Остальное ясно без слов.
             Однако вскоре же исследователями было установлено, что Гондине только в 1644 г. стал врачом королевы и не мог участвовать во вскрытии умершего за год до этого Людовика XIII. А судья мирно скончался в своем родном городе в декабре 1680 г., оставив завещание, которое и поныне хранится в местном архиве...
             Недаром после такого фиаско отдельные историки обратились к старой версии, обновив ее рядом домыслов. Доже согласно этой версии какой-то дворянин, возможно, незаконный сын или внук Генриха IV (и, следовательно, брат или племянник Людовика XIII), который по поручению Ришелье стал любовником Анны Австрийской и отцом Людовика XIV. Эта версия отвечает на вопрос, почему от "маски" просто не избавились с помощью яда или каким-либо другим способом. Однако гипотеза совсем не объясняет других известных нам фактов о "маске" и "слуге" Эсташе Доже. Между прочим, принимая эту гипотезу, следует считать, что заключенный умер в возрасте старше 80 лет. Поэтому сторонники этой версии играют на уже известном нам двусмысленном выражении, не раз встречающемся в переписке Сен-Мара, который писал о "маске" как о "старом заключенном". "Старый" здесь может означать и "преклонный возраст" и, напротив, являться лишь констатацией того, что "маска" - заключенный, давно находящийся на "попечении" Сеи-Мара. В 1965 г. французский академик М. Паньоль выпустил книгу "Железная маска", которую потом дополнил статьями в журналах. Однако в распоряжении Паньоля не было никаких документов, неизвестных его предшественникам, особенно Монгредьену. Писатель лишь сделал новую попытку раскрыть тайну анализа, казалось бы, досконально изученных материалов.
             Паньоль вполне согласен с Монгредьеном, что "маска" - это Эсташ Доже, и даже приводит соображения, опровергающие новейшие доводы сторонников Маттиоли. Последние, в частности, оперируют тем, что Дю Жюнка писал о заключенном, которого Сен-Мар держал под стражей в Пинероле, а не в Экзиле, куда тюремщик отбыл без Маттиоли. Па этот аргумент Паньоль отвечает, что Дю Жюнка, возможно, и не знал о пограничной крепости Экзиль или тем более о том, что она была превращена в тюрьму для государственных преступников по секретному приказу. А то, что Сен-Мар уехал без Маттиоли, говорит против отождествления мантуанца с "маской".
             Сообщение Вольтера о "маске", а также рассказы о нем других заключенных Бастилии в первой половине XVIII в. раскрывают некоторые детали в поведении узника, которые подтверждаются секретной корреспонденцией Сен-Мара и Лувуа. Например, Вольтер передает, что "маска" не раз жаловался на несправедливость судьбы. Об этом же доносил Сен-Мар военному министру еще в декабре 1673 г.
             Впервые имя Доже возникло в деловой переписке Лувуа и его подчиненных 19 июля 1669 г. Именно этим числом датировано письмо Лувуа к Сен-Мару, содержавшее предписание подготовить темницу для узника, который будет препровожден в Пинероль. В письме Лувуа называл Доже "несчастным" и вскользь добавлял, что он "всего лишь слуга". Это нарочито брошенное как бы мимоходом замечание давало понять Сен-Мару, какой линии ему следует держаться. Вместе с тем другие указания, содержавшиеся в письме, не оставляли сомнения, что речь шла о человеке, крайне интересовавшем и короля, и военного министра. Действительно, зачем иначе было готовить помещение для арестованного, когда у Сен-Мара под стражей находился всего один заключенный - Фуке и было достаточно свободных казематов? Речь шла, следовательно, о камере, обеспечивавшей возможность соблюдения особых мер предосторожности, о которых, как уже отмечалось, подробно говорилось в письме Лувуа.
             Когда министр писал свое письмо, Доже, по всей вероятности, находился на свободе. "Слуга" был осужден на бессрочное одиночное заключение еще до своего ареста. Об этом говорит сопоставление следующих фактов. Королевское lettre de cachet об аресте Доже было подписано 26 июля, через неделю после письма Лувуа к Сен-Мару. А Доже был схвачен еще позднее, в начале августа. "Слугу" доставили в Пинероль 24 августа, дорога должна была занять примерно 10 дней. Из всех предписаний Лувуа вытекает, что вряд ли Доже подвергали длительному допросу. Это приводит к выводу, что "слуга" должен был быть арестован в начале августа.
             Такой вывод влечет за собой и другой: подготовка к аресту началась заблаговременно, и Лувуа было заранее известно, когда и в каком месте появится Доже, где будет можно заключить его под стражу. Очевидно, этим местом были город Дюнкерк или его окрестности. Иначе трудно объяснить, почему именно губернатору этого города капитану де Воруа было поручено руководить перевозкой в Пинероль. Вместе с тем местоположение Дюнкерка наводит на мысль, что "слуга" прибыл из-за границы, скорее всего, из Англии.
             Еще до того как "слуга" был доставлен в Пинероль, туда прибыли два королевских приказа, посланных вслед за письмом Лувуа от 19 июля. Оба приказа датированы 26 июля. В одном из них, адресованном маркизу де Пьенну, начальнику гарнизона Пинероля, предписывалось оказывать Сен-Мару всяческую помощь. Приказ на имя Сен-Мара уведомлял его о предписании, которое было направлено де Пьенну. Вместе с тем Сен-Мару указывалось, чтобы он обратился за помощью к начальнику гарнизона, если при осуществлении мер в отношении Доже тюремщик встретится с "какими-либо трудностями". Возникает вопрос: что это за "трудности"? Ведь Сен-Мар имел в подчинении не менее 70 солдат и офицеров и помимо Доже всего одного заключенного (Фуке). Зачем ему могла потребоваться помощь шести рот, иначе говоря - 700 солдат де Пьенна? Ответ может быть только один: король и Лувуа явно опасались возможности нападения на Пинероль с целью освобождения Доже и для отражения такой атаки считали нужным предоставить в распоряжение Сен-Мара внушительную военную силу.
             Можно считать, что "слуга" был вовлечен в какой-то важный заговор, участники которого стремились освободить арестованного (или, наоборот, убить, чтобы избавиться от опасного свидетеля). Однако это предположение слабо согласуется с тем, что крайние меры предосторожности, предписанные Парижем, в результате постоянных напоминаний правительства соблюдались в течение 35 лет, вплоть до смерти "маски". Исследователи до сих пор проходили мимо имеющихся сведений о расходах на содержание этого заключенного. Оказывается, на это отпускались очень большие суммы. Лувуа не раз указывал, что Сен-Мар может кормить "слугу" всем, что захочет заключенный. Странное разрешение, если учесть, что существовали строгие нормы выдачи пищи арестантам. Как явствует из переписки Лувуа с Сен-Маром, уже прибытие Доже породило слухи, что это маршал Франции. По подсчетам Паньоля, содержание "маски" обошлось казне в несколько раз больше, чем Фуке и герцога Лозена. Узнику было разрешено иметь книги, ему покупали дорогие канделябры. Заключенному при болезни должно было быть обеспечено нужное лечение. Сен-Мар регулярно доносил о здоровье "маски". Каждый раз при переезде из одной тюрьмы в другую Сен-Мар подыскивал лучшего лекаря в окрестных местах, даже лично лечил своего арестанта. Это контрастирует с куда более жесткими предписаниями Лувуа в отношении других арестантов. Так, он писал Сен-Мару, что, если Маттиоли начнет "дурить", его следует образумить палочными ударами. Чем же объяснялась такая забота о "маске"? По мнению Паньоля, она была вызвана и поныне существующим во Франции поверьем, что после кончины одного близнеца другой начинает болеть и вскоре также умирает. Сохранилось письмо короля, в котором он выражал беспокойство по поводу возможности бегства "слуги". Письмо Лувуа от 26 марта 1670 г. показывает, что у министра был тайный шпион в тюрьме, доносивший, с кем и о чем говорит Доже. Заключенный в маске, по свидетельству Пальто, сына племянника Сен-Мара, говорил по-французски без акцента, не отличался крепким здоровьем, судя по депешам Сен-Мара, нередко болел, но прожил долгую жизнь Главный тюремщик был часто озабочен поисками врачей для "маски" Таким же незавидным здоровьем отличался и Людовик XIV, однако это не помешало ему дожить до 77 лет. Заметно, что, когда в донесениях Сен-Мара речь прямо идет о "маске", начальник тюрьмы не позволяет себе ни непочтительных выражений, ни жалоб на поведение арестанта. "Маска" был очень начитан, беседовавший с ним в Бастилии аббат Ленгле говорил, что заключенный много путешествовал. Заключенный был очень благочестив, что послужило основой для слуха, что арестант в маске - духовное лицо. Врачу, осматривавшему его в Бастилии в сентябре 1698 г. (заключенный при этом не снимал маску), он сообщил, что ему 60 лет. Это относит дату рождения "маски" к 1638 г. Как мы помним, в регистре, где отмечена его смерть, было указано, что покойному было 45 лет, тогда как, если верить показанию врача, в действительности он был на 15 лет старше.
             Обращает на себя внимание, насколько строго соблюдалось правило, по которому Сен-Мару полагалось не отлучаться от вверенных его попечению заключенных Чтобы получить отпуск на три дня, он должен был испрашивать согласие короля Правда, за десятилетия службы, в течение которых он вел жизнь немногим лучшую, чем его узники, Сен-Мар получал очень большое жалованье и стал богатым человеком. Помощниками Сен-Мара были его племянник Гийом де Формануар и его двоюродный брат Бленвильер, а второй племянник Луи де Формануар служил одним из офицеров охранной роты. Заместителем Сен-Мара являлся Росарж, а тюремным надзирателем, хранившим ключи от камер, - Антуан Рю. Позднее к ним был добавлен аббат Жиро. При переездах Сен-Мара неизменно сопровождали эти люди, причем происходило это не по их желанию, а по приказу короля. Не выглядит ли это как стремление окружить загадочного узника раз и навсегда отобранной охраной и не посвящать в секрет новых людей?
             Не следует некритически подходить к переписке между Лувуа и Сен-Маром, чем ранее грешили исследователи. Так, мы ничего не знаем о жизни узника в течение более чем двух первых лет заключения в Пинероле, а ведь Лувуа неизменно требовал присылки подробных отчетов о нем каждые два-три месяца. Как исследователь может заключить из письма Лувуа, относящегося к 1673 г., Сен-Мар тогда писал ему еженедельно. Девять десятых их переписки исчезло. Письма явно были не потеряны, а систематически уничтожались. Оставлены были лишь письма, которые могли сбить со следа тех, кто, получив доступ к этим бумагам, захотел бы доискаться до истины. Сведения в письмах были к тому же зашифрованы таким образом, что их подлинный смысл мог понять только Лувуа. Весьма возможно, что чистке подверглись не только бумаги Лувуа. По мнению Паньоля, большинство сведений о "слуге" Доже - сознательная ложь и мистификация. После ареста Маттиоли решили путем различных намеков убедить того, кто ознакомится с сохранившимися фрагментами переписки, что итальянец и является "маской". Несомненно, Сен-Мар пытался замести следы. В апреле 1670 г. он, например, сообщил Лувуа, что на вопросы, кем является "маска", рассказывал басни, насмехался над собеседниками, заявляя, что арестованный - это турецкий султан или китайский император.
             По мере того как выявлялось, что Маттиоли не был заключенным в маске, у исследователей усиливалось подозрение, что все письма, которыми обменивались Лувуа и Сен-Мар (точнее, сохранившаяся их часть), не свободны от сознательной мистификации. Ведь в них содержатся прямые намеки на то, что именно итальянец был таинственным заключенным. Нельзя не учитывать также, что современники были хорошо осведомлены о существовании "черного кабинета" для перлюстрации писем и поэтому из осторожности не касались в корреспонденции вопросов, доставлявших государственную тайну. (Об этом пишет, например, герцог Сен-Симон в своих знаменитых мемуарах, относящихся к концу XVII - началу XVIII в. Нельзя не отметить, между прочим, что бумаги самого Сен-Симона после его смерти также были конфискованы по приказу короля-дело происходило уже в 1760 г., в царствование Людовика XV)
             Людовик XIV не раз обнаруживал склонность фальсифицировать имевшуюся документацию по тому или иному вопросу, если это отвечало ею интересам. Не останавливался "король-солнце" и перед тайными расправами. Стоит напомнить, что современники считали подозрительной внезапную смерть Лувуа и строили догадки, не был ли он после того, как впал в немилость, отравлен по предписанию короля. Как полагает Паньоль, Лувуа был отравлен по приказу Людовика XIV потому, что знал секреты Фуке, "маски" и принцессы Генриетты. А для сокрытия "пою преступления король сделал преемником Лувуа его сына Барбезье. Назначение 22-летнего светского шалопая и развратника на пост военного министра, вдобавок во время борьбы против могущественной коалиции вражеских держав, выглядело абсурдным и было совершенно беспрецедентным. Барбезье умер 33 лет от роду, как считали, от истощения. По мнению Паньоля, он на самом деле также был убит по приказу Людовика, который даже не скрывал своей радости. Все эти догадки Паньоль приводит для доказательства того, что отношение к "опасному" родному брату, подобное обращению с "маской", было бы вполне в духе короля.
             Имеются доказательства, что нередко государственных преступников держали в тюрьмах под фальшивыми именами - отсюда "Маршиоли" в тюремном реестре, чтобы навести на мысль о Маттиоли. Быть может, псевдоним Эсташ Доже сознательно взят, чтобы считали арестованного около Дюнкерка "слугу" неким Эсташем Доже де Кавуа (его, как указывалось, тоже одно время выдвигали на роль "маски"). О заключении в тюрьму этого гвардейского лейтенанта за убийство 15-летнего пажа и другие преступления было широко известно в придворных кругах. Как явствует из сохранившегося письма Эсташа Доже де Кавуа от 28 января 1678 г., он подвергался аресту "более 10 лет назад", то есть до 1669 г, когда был схвачен "слуга". Отсюда мог возникнуть псевдоним "слуги". Если это так, то и назначение Эсташа Доже слугой к Фуке могло служить средством этой маскировки. Допустимо, впрочем, и предположение, что это были милость к заключенному, избавление его от одиночного заключения. Если бы Фуке и узнал, кем является Доже, - не беда. Людовик XIV твердо решил, что бывший министр финансов не выйдет живым из темницы. Интересно письмо Лувуа к Фуке от 23 ноября 1678 г., где осужденному предписывалось не допускать встречи нового слуги с герцогом Лозеном. Итак, или Лозен знал Доже, или тот напоминал кого-то знакомого герцогу, или, наконец, "слуга" мог сообщить ему нечто такое, что надо было сохранять в тайне от repuoia, впоследствии помилованного королем. Даже через девять лет после ареста Доже Лувуа все еще боялся, что "слуга" может раскрыть какую-то важную тайну.
             Любопытно отметить непонятные колебания относительно строгости заключения Фуке. Летом 1679 г. режим в отношении Фуке (и Лозена) был заметно ослаблен, в тюрьму приехала семья бывшего министра, все думали, что вскоре ею освободят. Потом, в начале 1680 г., положение резко изменилось к худшему после прибытия важного курьера из Парижа. Этот курьер был ранее направлен Сен-Маром в столицу с какими-то особо секретными сведениями, которые нельзя было, как писал Лувуа, доверить бумаге. Родных Фуке стали допускать к нему значительно реже. 23 марта 1680 г. бывший министр неожиданно умер. Была ли естественной эта смерть7 Ранее предполагали, что Доже содержался в тюрьме, так как знал секреты Фуке или то, что тот был отравлен по приказу короля. Но допустимо и другое предположение ~ что Фуке отравили, так как ему стала известна тайна Доже. Тело Фуке не было выдано родным - это лишь усилило подозрение, что он умер от яда. Некоторые исследователи старались вычитать из переписки Сен-Мара намек на то, что Фуке был отравлен Доже. Но и в этом случае Доже мог получить яд только от Сен-Мара, у которого, кстати, он действительно имелся. Может быть, слух об участии Доже в таком преступлении был сознательно пущен по приказу Лувуа.
             Почему, однако, тайна не была разгадана в XVIII в., когда по приказу Людовика XV, а затем Людовика XVI были произведены рас следования9 Негативный результат розысков, по мнению Паньоля, является следствием либо того, что уже никто не знал тайны "маски", либо сознательного желания опровергнуть легенду, ставившую под сомнение права царствовавших монархов на престол. Имеются какие-то глухие сведения о том, будто Людовик XVI говорил, что обещая хранить тайну "маски".
             Логическим выводом из всей этой цепи предположений и догадок будет то, что "маска" был действительно старшим братом Людовика XIV. Не следует забывать, что все это - лишь возможный вывод из мало чем подкрепленных и даже не всегда убедительных гипотез. Словом, изучение истории "маски", сделав полный круг, вернулось ныне к версии, которую с таким блеском отстаивали Вольтер и Дюма.
             Еще в XIX в. в числе претендентов на роль "маски" фигурировал и Фуке, но его кандидатура была решительно отвергнута господствовавшими тогда "маттиолистами". В 1969 г. французский журналист П. Ж. Аррез опубликовал книгу "Железная маска. Наконец разгаданная тайна", 1де постарался, опираясь на уже известные документы, подкрепить новыми доводами старую гипотезу, что "маской" являлся осужденный сюринтендант финансов.
             Как же пытается Аррез убедить нас в правильности своей теории9 Впечатляющим является подробное обоснование им тезиса, что после смерти Мазарини и падения Фуке едва ли не все центральные посты в государственном аппарате были захвачены Кольбером и Лувуа, их многочисленными родственниками и клиентами, которые представляли, по сути дела, единый клан, связанный круговой порукой. Все имевшие отношение к судьбе "маски" были представителями или доверенными людьми этого клана. В свою очередь, Сен-Мар, избранный тюремщиком для осужденного Фуке и щедро награждаемый за верность деньгами и землями, в качестве помощников взял в Пинероль своих родственников. Более того, можно поставить вопрос вообще, насколько был осведомлен Людовик XIV о переписке, которую вел его военный министр Лувуа с Сен-Маром9 Правда, Лувуа неизменно ссылался на "волю короля", но это ведь была обычная форма, в которую министры облекали свои приказы подчиненным. Даже бумаги, подписанные Людовиком XIV, вовсе не обязательно исходили от него. Известно, что имелись секретари, в обязанность которых входило имитировать королевскую подпись на документах. Это представляет интерес и бросает дополнительный свет на старую загадку.
             Однако Аррез переступает границу правдоподобного, когда начинает изображать Людовика XIV "королевским манекеном", безвольной марионеткой Лувуа, Кольбера и их родственников, в том числе совсем еще юного Барбезье (М. Паньоль, как мы помним, считает, напротив, что Лувуа и Барбезье были отравлены Людовиком!). Приводимые в пользу этого доводы весьма неубедительны - они свидетельствуют только о том, что министрам ссылками на государственные интересы удавалось не раз обводить своего повелителя вокруг пальца и даже изменять ранее принятые им решения. А это, конечно, совсем не новость для всех, знакомых с историей правления Людовика XIV, и отсюда очень далеко до того, чтобы считать "короля-солнце" бессильным, даже при желании противостоять воле своих министров. Изображение Людовика способным только изобретать парики или покорно принимать любовниц, избранных для него "кланом", явно далеко от реальности, но нужно Аррезу, как камень в основании его теории.
             Таким основанием является опасение, которым якобы долгие годы были охвачены Кольбер и Лувуа перед перспективой возвращения к власти Фуке, огромные богатства которого перешли в руки их родни.
              Между тем нет никаких доказательств существования таких опасений. Учитывая несомненную ненависть, которую питал к бывшему сюринтенданту финансов король, речь могла идти лишь о некотором смягчении в будущем его участи, максимум об освобождении из тюрьмы. Предположение, что Фуке сохранял сильную партию при дворе и в столице после многих лет нахождения в тюрьме, также остается бездоказательным. Примером всесилия его "клана" Аррез считает судьбу д'Артаньяна. Основываясь во многом на мемуарах мушкетера, которые были изданы... и в значительной мере сочинены Гасьеном де Куртилем и которые щедро использовал Дюма, Аррез излагает историю того, как д'Артаньян был "куплен", а потом убит врагами Фуке. Подчиненные Фуке потребовали от мушкетера внести плату за его должность (тогда существовала система продажи должностей), а противники сюринтенданта дали ему необходимую сумму. После этого попытка Фуке исправить промах и перетянуть д'Артаньяна на свою сторону окончилась неудачей. Как известно, именно д'Артаньян 5 сентября арестовал Фуке. Однако он отказался от поста его тюремщика, который достался Сен-Мару. Д'Артаньян стал слишком близким к королю. Поэтому Людовика XIV убедили назначить мушкетера губернатором Лилля, но уже через несколько месяцев этот пост был возвращен маршалу д'Юмьеру, связанному различными родственными связями с "кланом" врагов Фуке. Через несколько месяцев после этого д'Артаньян, которого его мушкетеры потеряли из виду во время схватки с неприятелем, был найден мертвым на поле боя около Маастрихта. Обоснованы ли подозрения Арреза, пусть решает читатель.
             Согласно теории Арреза, Сен-Мар не только был, но и оставался все время тюремщиком одного заключенного - Фуке. Исключением являлся лишь герцог Лозен, пытавшийся при прямом содействии самого короля подорвать влияние "клана" и в результате попавший надолго в Пинероль, пока не сумел договориться с министрами об условиях своего освобождения. Все остальные заключенные в Пинероле не имели в глазах Лувуа ровно никакого значения, или, точнее, только такое значение, какое могли приобрести для более надежной охраны Фуке. В августе 1670 г. Лувуа посетил Пинероль и был гостем Сен-Мара. Напомним сообщение Вольтера, что маркиз Лувуа приезжал, чтобы навестить заключенного в маске.
             Поскольку прежние исследователи "отсеяли" большинство других заключенных, не исключая и Маттиоли, как возможных узников в маске, Аррез попытался то же проделать и в отношении Эсташа Доже, который стал главным претендентом на роль "маски". Прежде всего атака началась против утвердившейся интерпретации знаменитого письма Лувуа к Сен-Мару от 19 июля 1669 г. относительно направления в Пинероль Эсташа Доже. Лувуа презрительно называет его "неким", подчеркивает, что Доже "всего лишь слуга". (Заметим, однако, в скобках, что не очень логично брать на веру в данном случае слова Лувуа, отказываясь это делать во многих других, как поступает Аррез.) Лувуа предписывал содержать Тоже в темнице в Нижней башне, а не в "апартаментах" в Боковой башне, которые предоставлялись знатному заключенному - Фуке, а потом Лозену. В темнице были только самые необходимые вещи. Лувуа предписал принять в отношении Доже ряд мер предосторожности - оборудовать специально для него темницу с двойными дверями, причем за наружные не должны были переступать часовые. Сен-Мар мог, как отмечалось, угрожать пленнику смер1ью, если тот скажет что-либо, не относящееся к его нуждам, пищу ему должен был приносить один раз в день Сен-Мар, и она совсем была не похожа на изысканные блюда и вина, которые давали Фуке. У "слуги" Доже, конечно, не было лакея. Таким образом, он находился в строжайшем заключении, как и "маска", но содержался совсем в других условиях, чем неизвестный узник. Кроме того, меры, принятые в отношении Доже, нельзя считать исключительными. Такие же строгости по указанию Лувуа соблюдались в отношении Лозена, арестованного монаха и Маттиоли, а также заключенных, содержащихся в других тюрьмах. Словом, в письме Лувуа к Сен-Мару от 19 июля 1669 г. отнюдь не предусматривались какие-то беспрецедентные меры предосторожности (инструкция Лувуа даже прямо предписывала содержать "маску" так же, как арестанта Доже).
             Однако возникает вопрос: почему вообще они были приняты в отношении "слуги", зачем потребовался датированный 26 июля 1669 г. специальный приказ за подписью Людовика XIV Сен-Мару о содержании под стражей Доже? Интересно, что темница была заранее переоборудована к его прибытию. Не было ли здесь начало сложной макиавеллиевской интриги: поместить в эту темницу никому не ведомого слугу, придать заключенному известную значительность в глазах стражи (она сочла его, по словам Сен-Мара, маршалом Франции или другим знатным лицом) и в удобный момент подменить его другим, действительно важным узником, которого объявить умершим и навсегда заточить под именем Доже? Пока же по-прежнему единственной реальной заботой Сен-Мара был Фуке. Друзья сюринтенданта - его конюший Лафоре и де Валькруассан, фигурировавший под именем Онеста, - в конце 1669 г. сделали попытку помочь ему вырваться из тюрьмы. Они проникли в крепость, подкупили нескольких солдат и составили план бегства. Однако в декабре 1669 г. Сен-Мар раскрыл заговор. Солдаты, виновные в измене, были казнены по приговору военно-полевого суда. Лафоре и Валькруассан, бежавшие в Турин, были выданы герцогом Савойским Сен-Мару. Конюший был повешен на виселице, сооруженной в центре тюрьмы. Валькруассану спасло жизнь его дворянство - он был отдан под суд позднее, когда утихли страсти. (Между прочим, добавим здесь, вопреки мнению Арреза, этот заговор свидетельствовал скорее не о сохранении "партии" Фуке, а о том, насколько безнадежным было положение бывшего сюринтенданта: даже если бы ему удалось бежать, его наверняка тут же выдал бы в руки французского правительства хотя бы тот же герцог Савойский!)
             Иностранные послы в 1667 г. сообщали, будто позиции Кольбера и Лувуа несколько ослабли, что, по слухам, влияние приобретали маршалы Тюренн, Бельфон и Креки (два последних были родственниками Фуке) и что король разрешил опальному министру переписку с семьей. В действительности, если этот приказ короля и был когда-либо отдан, его не передали Сен-Мару. Аррез считает это дополнительным свидетельством, что Людовик XIV не имел подлинной власти, но даже приведенные выше факты показывают, насколько сама позиция министров зависела от благоусмотрения монарха. Можно предположить, что агентура министров спровоцировала Лафоре и Валькруассана на их попытку освобождения Фуке с целью усилить строгости заключения. В первой половине 1670 г. проходил процесс Валькруассана, которого приговорили к пятилетней каторге (гребцом на галерах). Может, в относительной мягкости приговора сказалось влияние друзей Фуке. Быть может, игра партии Фуке была проиграна только наполовину, но для победы ей требовался руководитель, остававшийся в тюрьме.
              В ходе процесса Валькруассана 26 марта 1670 г. Лувуа запросил Сен-Мара, не может ли он сообщить что-либо дополнительно для включения в обвинительный акт против Онеста (Ж. Монгредьен и М. Паньоль в своих построениях не учитывали, что неведомый Онест - псевдоним Валькруассана). В этом странном письме министр поинтересовался, не получил ли Онест или один из двух лакеев Фуке каких-либо сведений от... Эсташа Доже, и предписывал Сен-Мару допросить на сей счет этого "слугу". Какие же сведения мог разболтать Доже? По мнению Арреза, лишь то, что он такой же заключенный, как они, а не слуга с воли, каким его могли впоследствии представить Фуке. Кроме того, очевидно, что к Доже в темницу время от времени подселяли других арестантов - по крайней мере одного из слуг Фуке (вероятно, на ночь, после того как его отпускал бывший сюринтендант) и Онеста. Строгость заключения Фуке была усилена - инструкции Лувуа на сей счет были настолько детальными, что содержали указания об устройстве ставен. К этому времени позиции Кольбера и Лувуа снова упрочились. А в ноябре 1671 г. столкнувшийся с Лувуа герцог Лозен был арестован и направлен в Пинероль. Чтобы временно ослабить активность партии Фуке, взволнованной арестом Лозена, на которого она возлагала большие надежды, был пущен слух о предстоящем освобождении Фуке. Это было, конечно, только маневром его врагов, прочно удерживавших в своих руках все рычаги власти.
             В сентябре 1674 г. умер Шампань, наряду с Ла Ривьером являвшийся слугой Фуке (оба лакея были одновременно шпионами Сен-Мара). 30 января 1675 г. Лувуа сообщил Сен-Мару, что ему разрешается приставить Доже слугой к Фуке, но только в том случае, если у того не будет вообще слуги (Ла Ривьер много болел). Аррез считает, что это условие явно вызвано было опасением, что Доже признается Ла Ривьеру, откуда его привели к Фуке, а Ла Ривьер разболтает это своему хозяину (непонятно, почему не опасаться в таком случае, что Доже откроется самому Фуке?). Надо отметить, что Сен-Мару еще ранее было запрещено приставить Доже слугой к герцогу Лозену. Между прочим, как раз в это время было наконец - впервые за 14 лет - Фуке позволено обмениваться с женой двумя письмами в год. (По мнению Арреза, Людовик XIV дал такое разрешение еще за шесть лет до того, как Сен-Мар получил соответствующее приказание из Парижа.) 11 марта 1675 г. в письме к Сен-Мару Лувуа повторил запрещение приставлять Доже лакеем к Лозену, хотя разрешил найти второго лакея для герцога. Иначе говоря, Доже резервировался для Фуке.
             26 февраля Лозену едва не удалось бежать. Он пробил дыру в полу своей камеры, спустился вниз, выскользнул в окно и только тогда был задержан стражей. После этого Лозен попытался добиться освобождения, обещая полностью подчинять свои поступки видам Лувуа и Кольбера. В декабре 1677 г. Лозену было разрешено совершать двухчасовые прогулки в тюремном дворе совместно с Фуке, которого много лет держали в изоляции от других заключенных, кроме его слуг. Вместе с тем Сен-Мару предписывалось проследить за тем, чтобы заключенные не касались в своих беседах личных тем и говорили только громким голосом. Вероятно, эта милость к Фуке была в значительной мере видимой и рассчитана на распространение слуха об облегчении судьбы бывшего сюринтенданта. А в письме Лувуа к самому Фуке от 23 ноября 1678 г. министр формально по поручению короля запрашивал бывшего сюринтенданта, не рассказал ли что-либо его слуга о своем прошлом другому лакею (и даже запрещал сообщать об этом поручении Сен-Мару). По существу, Фуке предписывалось шпионить за шпионившими за ним его слугами. Одновременно в письме обещали Фуке в ближайшее время облегчить его участь. Любопытно, что это первое личное письмо Лувуа к Фуке уцелело в архиве, а ответ сюринтенданта вряд ли случайно затерялся. Не сохранилось и письма, посланного Сен-Маром в декабре 1678 г., поскольку оно раскрыло бы игру Лувуа. Это утраченное письмо Сен-Мара имеет тем большее значение, что, отвечая ему 26 декабря 1678 г., министр отмечал, что будет извлечена польза из совета, который дал тюремщик относительно Эсташа Доже.
             В январе 1679 г. Фуке и Лозен получили право посещать друг друга и гулять в сопровождении двух лакеев. Наблюдение Сен-Мара за прогулками, конечно, сохранялось.
             В мае 1679 г. в Пинероль был доставлен Маттиоли, причем через два дня после его ареста был схвачен и лакей мантуанца, у которого захватили вещи его хозяина. В Пинероле теперь были заключены и Маттиоли, и его лакей, но их посадили в разные камеры, и итальянец был без слуги. Разрешалось держать слуг лишь Фуке, Лозену, а после них - "маске". В служебной переписке Маттиоли фигурировал в 1679 г. под именем де Летанжа. Вместе с тем 18 августа 1679 г. Лувуа писал Сен-Мару: "О том, что Вы не можете доверить письму, Вы можете известить меня, отправив сюда господина де Бленвильера", то есть двоюродного брата главного тюремщика. Эти особо конфиденциальные сообщения явно не имели отношения ни к делу "де Летанжа", не говоря уж о еще одном узнике Пинероля - Дюбрее (ему разрешили писать министру о якобы известных ему государственных секретах, но он не сообщил ничего значительного), ни к сошедшему с ума монаху, ни к лакею Лозена или Ла Ривьеру, которые оба были шпионами на службе у Сен-Мара. Не могло это относиться и к Лозену, которого в более или менее скором времени предполагалось выпустить на свободу. Из оставшихся двух - Доже и Фуке - посуществу, им мог быть только опальный сюринтендант, поскольку никому не ведомый за пределами тюрьмы Доже по решению Лувуа мог быть отдан в услужение только к Фуке...
             Бленвильер отправился в Париж в том же августе 1679 г., когда было получено цитированное выше Письмо Лувуа. Он вернулся в Пинероль только в январе 1680 г. А как раз в это время, в конце 1679 г., в результате ряда дополнительных брачных союзов и служебных перемещений "клан" Лувуа и Кольбера сумел серьезно усилить свои позиции. Его ставленники заполняли весь Королевский совет. Таким образом, они все единодушно, по мнению Арреза, должны были опасаться возвращения Фуке и желали от него отделаться. После прибытия Бленвильера из Парижа режим для Лозена был еще более смягчен; напротив, все послабления для Фуке были прекращены. Ему запретили кого-либо принимать, даже Лозена. 23 марта 1680 г. Сен-Мар сообщил Лувуа о смерти Фуке.
             И только после этого, по мнению Арреза, возникает арестант в маске. Уже 8 апреля 1680 г. Лувуа предписывает тщательно изолировать лакеев Фуке - Доже и Ла Ривьера, а также объявить Лозену, что они выпущены на свободу. Напротив, Лувуа 22 июня 1680 г. приказал освободить лакея Лозена с запрещением под страхом отправки на галеры находиться ближе чем 10 лье от Пинероля. 22 апреля 1681 г. Лозен был на свободе.
             И все это время Лувуа по-прежнему был озабочен судьбой слуг Фуке, которые официально вовсе не содержались в темнице, а были отпущены на волю. Чтобы лучше сохранить секрет того, что они оба оставались в заключении, был один способ - - перевести их в другую тюрьму. И вот уже 11 мая 1681 г. Лувуа объявляет о назначении Сен-Мара губернатором Экзиля, с тем чтобы он увез с собой двух из находившихся на его попечении арестантов, оставив в Пинероле только тех, которые официально фигурировали в тюремных регистрах (по мнению Арреза, с которым в данном случае можно вполне согласиться, это были Маттиоли, его лакей, Дюбрей и монах). Увезенные арестанты уклончиво именуются в переписке "двумя из Нижней башни" (один из потомков тюремщиков "маски" поведал Вольтеру, будто неизвестного узника называли "башней"). Большой эскорт, щедрые траты на содержание одного из двух узников с очевидностью свидетельствуют, что это был не слуга, а какое-то значительное лицо. Отметим, что отъезд Сен-Мара в Экзиль был отложен до сентября 1681 г. по прямому указанию Лувуа, рекомендовавшего (в письме от 22 июля) ссылаться на то, что в новом месте не был еще произведен необходимый ремонт. Лувуа при этом прямо пишет, что это не причина, а предлог для задержки. Дело в том, что, если бы Сен-Мар уехал вместе с очень большим конвоем, увозя из крепости двух арестантов, и там официально осталось бы только двое заключенных (на деле - четверо), это могло бы породить нежелательные разговоры и догадки. Чтобы пресечь подобные толки в Пинероле, следовало разыграть комедию - временно посадить двух мнимых арестантов, один из которых должен был быть значительным лицом. Лувуа так и поступил. В тот же день, 22 июля, когда он послал Сен-Мару приказ задержаться в Пинероле, министр предписал генералу Катина сообщить своим друзьям, что он получил двухмесячный отпуск для улаживания своих дел, и явиться к Лувуа для получения устных указаний. А 8 сентября 1681 г. генерал, который уже посещал Пинероль при аресте Маттиоли, доносил оттуда, что он с 3 сентября с соблюдением всех необходимых форм заключен Сен-Маром в тюрьму под именем инженера Гибера из Ниццы, арестованного по дороге в Панкарлье. Чтобы убедить всех в важности нового арестанта, его вместе с лакеем поместили в лучшем помещении Боковой башни, которую занимал Фуке. Дело было устроено так, что никто посторонний не видел в лицо мнимого Гибера и его слугу, зато стало известно, что они лишь временно помещены в тюрьму Пинероля и будут увезены с собой Сен-Маром. А 28 сентября 1681 г. Катина уехал из Пинероля, в который он якобы только что прибыл, и отправился в Казаль, где занял пост коменданта крепости. Почему для выполнения этой роли был избран Катина? Да потому, что он был сыном одного из членов суда над Фуке и, надо кстати добавить, дальним родственником вдовы поэта Скаррона, которая под именем мадам де Ментенон (по воле "клана", добавляет Аррез) стала последней по счету и всемогущей фавориткой Людовика XIV.
              После отъезда Катина Сен-Мар в сопровождении всей своей роты отправился с двумя действительными арестантами из Пинероля в Экзиль. Всю дорогу, составлявшую 86 километров, заключенные находились в плотно закрытых носилках. Даже губернатор Пинероля д'Эрлевиль мог считать, что Сен-Мар увозит "инженера Гибера" и его слугу. Все следы были таким образом уничтожены.
             Итак, Сен-Мар в Экзиле, новое назначение было служебным продвижением, связанным и с заметным повышением жалованья. Однако тюремщик по-прежнему прикован к своим арестантам. Он, правда, получает разрешение время от времени на короткий срок посещать своего друга Катина в Казале (поскольку в Экзиле главного тюремщика заменяет его неизменный помощник майор Росарж), но обычно Сен-Мару разрешается проводить вне Экзиля лишь одну ночь. В своих письмах Сен-Мар сообщает о чрезвычайных мерах предосторожности, направленных не столько на предотвращение побега, сколько на то, чтобы не допустить какого-либо контакта двух заключенных с внешним миром, возможности их опознания кем-либо. Этой цели служили двойные посты по обе стороны башни, в которой содержали узников. Задачей часовых было следить, чтобы никакая записка не была выброшена из окна камеры и не попала в чужие руки. Новый священник (прежний остался в Пинероле) отправлял для них церковную службу из специально переделанной проходной комнаты, туда же приносилась слугами пища, которую помощник Сен-Мара передавал заключенным. (Между прочим, именно о такой процедуре рассказывал сын одного из племянников Сен-Мара Вольтеру.) Сен-Мар не покидал заключенных, когда их осматривал врач, не допуская недозволенных разговоров, сам проверял доставляемое им белье. В марте 1682 г. Лувуа ответил отказом на просьбу Сен-Мара разрешить еще одному его помощнику - помимо майора Росаржа - разговаривать с заключенными, а в мае 1682 г. Сен-Мар получил отказ в отпуске для улаживания личных дел - это следовало произвести, не отлучаясь из Экзиля. Не прекращались и напоминания, чтобы заключенные исповедовались в соответствии с инструкцией, иначе говоря - чтобы духовник не видел арестантов, а Сен-Мар наблюдал за всей процедурой. Эти предписания повторялись из года в год. Такие же меры предосторожности принимались в Пинероле только в отношении Фуке.
             В 1683 г. умер Кольбер. Его преемником в финансовом ведомстве стал Клод Лепелетье, а его другие функции перешли к Лувуа, сохранившему и пост военного министра. Он и его родственники по-прежнему вершили всеми государственными делами.
             16 апреля 1684 г. Лувуа попросил Сен-Мара дать сведения о том, что известно о рождении Ла Ривьера и обстоятельствах, "при которых он поступил на службу к покойному Фуке". Это, очевидно, ответ на какое-то пропавшее письмо Сен-Мара, упоминавшее о Ла Ривьере и явно свидетельствовавшее, что он был одним из двух арестантов, привезенных из Пинероля в Экзиль. Но если один из двух - слуга Ла Ривьер, то другой (знатный заключенный) явно не мог быть Доже, то есть тоже слугой. Отсюда следует вывод, что Доже умер в 1680 г., а вместо него бьио взято из Нижней башни в Пинероле какое-то другое лицо.
             В марте 1685 г. Лувуа наконец разрешил Сен-Мару взять отпуск для лечения, или, вернее было бы сказать, сбежать из Экзиля на две или три недели. Министр прямо пишет, что это разрешение дается по просьбе жены Сен-Мара (которая, добавим, приходилась сестрой любовнице Лувуа). Во второй половине того же года, как отмечалось, в переписке Лувуа с Сен-Маром обсуждался вопрос о сохранении в секрете завещания одного из узников - им, очевидно, не мог быть слуга, которому явно нечего было завещать. В конце 1686 г. один из заключенных заболел водянкой. 8 января 1687 г. Лувуа сообщил Сен-Мару о назначении его губернатором Сен-Маргерита - об очередном повышении. Тюремщику предписывалось посетить новую тюрьму, принять меры, чтобы там сохранился режим, установленный для его заключенных. Одновременно 5 января 1687 г. Сен-Мар известил Лувуа о смерти одного из заключенных. Поскольку и после этого прежние меры по содержанию единственного оставшегося арестанта - и перевода его на Сен-Маргерит - не были изменены, хотя они были связаны с весьма большими расходами, ясно, что умер слуга, а не главный заключенный. Хотя в ведение Сен-Мара были переданы на Сен-Маргерите и другие арестованные, он в письмах к Лувуа именует "моим заключенным" того, которого привез с собой из Пинероля в Экзиль, а из Экзиля - на Сен-Маргерит. 8 января 1688 г. в письме к Лувуа Сен-Мар передавал, что в окрестностях считают "маску" герцогом Бофором или сыном Кромвеля.
             16 июля 1691 г. умер Лувуа, его сменил Барбезье, положение "маски" не изменилось. Многие историки придавали значение письму Барбезье от 13 августа 1691 г., в котором отмечалось, что неизвестный заключенный 20 лет находился под охраной Сен-Мара. Однако, может быть, эта цифра выбрана именно для дезинформации любого постороннего, которому попало бы в руки письмо, - ведь более точное указание могло бы стать ключом для определения подлинного имени узника. У Сен-Мара же, у которого "маска" остался в Экзиле единственным заключенным, не могло возникнуть сомнение, о ком идет речь. Между прочим, 11 января 1694 г. Барбезье сообщает, что комендант тюрьмы в Пинероле Лапрад не знает фамилии умершего арестованного, наибольшее число лет просидевшего в заключении, и просит Сен-Мара шифром сообщить это имя в Париж. Трудно представить более веское доказательство, насколько вообще мало интересовали военного министра арестанты, оставленные в 1681 г. Сен-Маром в Пинероле. Очевидно, речь идет о монахе, доставленном в крепость в 1674 г.
             В апреле 1694 г. трое уже знакомых Сен-Мару арестантов - Маттиоли, его слуга Дюбрей, а также новый заключенный, доставленный в Пинероль в августе 1687 г., - были переведены на Сен-Маргерит. Один из них (как явствует из письма Барбезье от 10 мая 1694 г., явно Маттиоли) умер вскоре по прибытии в новую тюрьму. Но по-прежнему Барбезье интересует один заключенный - "мой старый заключенный". В отношении его снова и снова в переписке обсуждаются все меры, вплоть до доставки осенью 1696 г. специальных замков из Пинероля. С "маской" обращались, как видно из этой корреспонденции, все время с крайней почтительностью, чего никак нельзя сказать о других заключенных из Пинероля, которые все подвергались телесным наказаниям. В 1698 г. последовал перевод Сен-Мара в Бастилию, куда он снова взял с собой только своего "старого заключенного".
             Итак, доказано, что "маска" был одновременно и "старым заключенным" Сен-Мара, и каким-то значительным лицом. Поскольку несомненно, что Лозен был освобожден, то, если принять, что Фуке умер в 1680 г., ни один заключенный не удовлетворяет этому двойному требованию. Аррез считает, что единственно возможное и математически точное решение: в 1680 г. умер Доже, а Фуке занял его место в одиночной камере, которая с самого начала на деле специально сооружалась не для какого-то слуги, а именно для такой подмены. Ничто не противоречит этому решению, по крайней мере нет никаких письменных документов, удостоверяющих смерть и погребение Фуке, отсутствует акт вскрытия тела. Поэтому, хотя с точки зрения закона Фуке был мертв уже в 1673 г. (в этот год его жена была признана наследницей сюринтенданта), нет официальных данных о его физической смерти в 1680 г. Запечатанный гроб с телом Фуке был выдан его сыну 17 апреля 1681 г., через 25 дней после смерти. К этому времени нельзя было уже и думать об открытии гроба. Сообщалось, что останки Фуке первоначально были захоронены в церкви Сен-Клер, потом будто бы перевезены в Париж и перезахоронены вместе с прахом его матери на семейном кладбище в монастыре на улице Святого Антония. Однако это захоронение было произведено только 28 марта 1681 г., то есть через год после смерти, и в течение этого срока никто не мог установить, что это были именно останки Фуке, а не Доже.
             Отметим, что письмо Сен-Мара от 23 марта 1680 г., которое должно было известить о смерти Фуке, исчезло. Не сообщал ли в нем Сен-Мар о смерти не Фуке, а Доже? Сохранилось лишь письмо Лувуа от 8 апреля 1680 г. о том, что он получил письмо тюремщика, датированное 23 марта и сообщавшее о кончине Фуке. Письмо, посланное Сен-Маром, должно было достичь Парижа примерно через восемь дней, следовательно, Лувуа его мог прочесть 31 марта. Однако он не ответил на него сразу, как это делал, когда речь шла не об особо важных делах. Министру потребовалось для ответа целых восемь дней - не для того ли, чтобы держать совет с Кольбером и другими союзниками относительно того, является ли момент подходящим для объявления о смерти Фуке? За эти дни в Париже уже были распространены слухи о кончине бывшего сюринтенданта (говорили, впрочем, и о том, что его до этого освободили из заключения). 6 апреля об этом было напечатано краткое известие в "Газетт", тесно связанной с двором. Между прочим, стоит добавить, что Вольтер помещает сведения о противоречивых слухах относительно смерти Фуке сразу после рассказа о "железной маске", очевидно, потому, что он считал обоих одним и тем же лицом. От Вольтера же нам известен ответ Шамийяра, что "маска" - человек, посвященный во все секреты Фуке. Кто мог знать все эти секреты, кроме самого сюринтенданта? Напомним также слова Вольтера, что "маску" арестовали в 1661 г. (как Фуке), что тогда не исчезло ни одно другое значительное лицо. Анализ переписки Лувуа и Сен-Мара показывает, что в момент смерти Фуке вблизи не было его детей и он не умер, как считают, на руках старшего сына. Из письма Лувуа от 8 апреля 1680 г. следует, что этому сыну Фуке - графу де Во - посчастливилось увезти бумаги отца и что Сен-Мар это разрешил. Не означает ли это, что Фуке сам передал бумаги сыну и что, следовательно, он был жив за несколько дней до 23 марта или в этот самый день смерти и находился - вопреки слухам об освобождении - в тюрьме Пинероля?
             Аррез считает, что Лувуа, с одной стороны, разрешил графу де Во взять все бумаги отца, а с другой - рекомендовал Сен-Мару запереть бумаги Фуке - очевидно, новые, которые "покойник" продолжал писать. Из переписки явствует, что Сен-Мар нашел дополнительные бумаги в карманах одежды Фуке уже 4 мая, то есть через 42 дня после его смерти. Иначе говоря, вероятно, во все эти дни мнимоумерший продолжал писать и из этих его бумаг составился целый пакет, пересланный Лувуа.
             Аррез считает, что, как только Доже умер, Сен-Мар, следуя заранее согласованному с Лувуа плану, перевел Фуке в одиночку. Поскольку никто из посторонних не видел тайного погребения Доже, а помещение в Боковой башне опустело, возникла легенда об освобождении Фуке... В письме Лувуа от 8 апреля есть еще одна любопытная фраза о том, что важные сведения, известные Фуке, могут быть доступны Лозену и Ла Ривьеру. Умалчивается о другом лакее - Доже - не потому ли, что Лувуа знал о смерти этого слуги? Если умер Доже, то Фуке был жив. Понятно, и почему не отпустили на свободу слуг Фуке: Доже - потому что он уже был мертв, а Ла Ривьера - потому что он видел умершим Доже, а не своего хозяина. Вместе с тем, когда Лувуа писал Сен-Мару, что следует сохранять под стражей Ла Ривьера и Доже, тюремщик отлично понимал, что речь идет о Ла Ривьере и Фуке. Доже стал псевдонимом Фуке, фамилия которого, правда, позднее только раз мелькнула в письмах военного министра. А именно в письме Лувуа от 10 июля 1680 г., где говорилось о получении Доже каких-то "ядов". Их мог откуда-то взять не сидевший в одиночке Доже, а Фуке, которого стали называть фамилией "слуги". Впоследствии исчезло в переписке и имя Доже - появились "двое из Нижней башни".
             Теперь о том, какие секреты мог узнать Лозен от Фуке, переговариваясь через отверстие, которое они проделали между своими камерами. Это явно не были придворные тайны. Лозен был другом семьи Фуке до 1661 г. и еще тогда мог узнать от них эти тайны, его ведь арестовали только через 10 лет - в 1671 г., и он был поэтому лучше, чем сюринтендант, осведомлен о том, что творилось в придворных сферах. Фуке мог ему сообщить лишь о секретах, связанных с заключением в Пине-роле, особенно о непонятном письме к нему Лувуа относительно Доже, о том, что того не разрешали держать в помещении, когда в него входил герцог или кто-либо другой. Не сообщил ли Фуке о том, что Доже при смерти и что он опасается попасть в одиночку взамен слуги? Как бы то ни было, Лозен ничего не поведал о тайнах Фуке и даже заведомо ложно рассказывал, что, вероятно, его друга освободили незадолго до смерти. Возможно, это молчание было платой за освобождение самого Лозена (как раз в марте 1680 г. он вел особую переписку с Лувуа). Герцог был превращен в свидетеля, подтвердившего официальную версию о смерти Фуке.
             Добавим, что ни одного из заключенных, кроме Фуке, при перевозке не сопровождал такой эскорт, который следовал за "маской". И наконец, на содержание "маски" тратили, по существу, столько же, сколько расходовали на Фуке, - во много раз больше, чем на других заключенных (кроме Лозена) и тем более "слуг" вроде Доже, которых держали на крайне скудном пайке.
             Фуке был "самым старым заключенным" Сен-Мара, таким фигурирует и "маска" в переписке. К 1703 г. ему должно было быть 89 лет, но таких случаев долголетия можно привести не так уж мало среди современников Фуке, придворных, представителей дворянской знати и высшего чиновничества (Аррез приводит такие примеры). Мать Фуке дожила даже до 91 года.
             Мы изложили все существенные доводы, приводимые Аррезом в пользу своей теории. Нетрудно заметить, что они не доказывают "самого малого" - что Фуке действительно не умер 23 марта 1680 г. Более того, эти аргументы не свидетельствуют, что Лувуа и Кольбер страшились возвращения Фуке ко двору, что они рассматривали этого давно поверженного соперника, проведшего уже почти два десятилетия в заключении, в качестве опасного противника. Ничто не доказывает, что 65-летний сюринтендант, после долгих лет заключения растерявший своих сторонников, якобы мог стать вождем лагеря, который бы противостоял Кольберу и Лувуа. Если бы это было действительно так, то Кольбер и Лувуа, по словам Арреза, макиавеллисты, настаивавшие во время процесса Фуке, чтобы его приговорили к повешению, конечно, нашли бы с помощью Сен-Мара средство отделаться от врага, а не разыгрывать комедию с его мнимой смертью и превращением в "маску". Тем менее было у министров, а после смерти Кольбера и Лувуа - у их преемников резона продолжать эту комедию после "официальной" смерти Фуке еще на протяжении более 23 лет, когда сам узник уже давно должен был превратиться в дряхлого старца. Мы уже говорили и о том, насколько неубедительны утверждения Арреза, что Людовик XIV был просто марионеткой Лувуа и Кольбера, а после смерти своих знаменитых министров - игрушкой в руках их родственников, в том числе совсем еще юного Барбезье. Не прибавляет убедительности метод, при котором источники понимаются то в прямом, то в обратном смысле, прямо противоположном написанному (например, при упоминании одного арестанта иметь в виду другого и т. п.).
             К названию своей книги "Железная маска" Аррез добавил подзаголовок "Наконец разгаданная тайна". Вернее было бы сказать, что эта книга сделала старую тайну еще более непроницаемой, так как доводы Арреза против реальной кандидатуры на роль "маски" - Эсташа Доже нельзя сбрасывать со счетов. Аррез, как и некоторые его предшественники, прежде всего М. Паньоль, подчеркивает, что до нас дошла очень небольшая часть переписки Сен-Мара с его начальством и что уничтожена была сознательно та часть корреспонденции, которая могла дать ключ к разгадке тайны. Тем более что Сен-Мар сам не раз отмечал, что в дополнение к официальным донесениям отправляет с доверенными курьерами еще и частные письма. Все они исчезли. Вместе с тем Аррез встал на путь домыслов насчет содержания утерянных писем и устных предписаний. Это вряд ли путь, ведущий к цели. Ведь, встав на него, можно, например, допустить, что в какой-то момент Сен-Мару был доставлен еще один узник, о котором было приказано не упоминать ни единым словом в официальной переписке, и, опираясь на такую гипотезу, дать новую трактовку всей известной корреспонденции (а также по-новому представить размещение заключенных по камерам тюрьмы Пинероля, чем усердно занимался Аррез). Конечно, это произвольное предположение, но оно в одном ряду с догадкой, что Лувуа и Сен-Мар в своей переписке только и думали, чтобы сбить со следа будущих исследователей истории "маски". Подобный домысел нетрудно обосновать, используя "метод" Арреза: "удобные" показания принимать на веру, а все не укладывающиеся в схему свидетельства объявлять следствием дезинформации.
             Если бы Фуке был "маской", непонятно, зачем ему давали возможность встречаться с Лозеном, а позднее - с семьей (если исключить объяснение, что все это было игрой с целью скрыть дальнейшую судьбу бывшего сюринтенданта). Поэтому можно считать, что именно он умер в Пинероле - может быть, насильственной смертью (был отравлен Доже).
             Но загадка остается. Осудить сюринтенданта за злоупотребления, вернуть казне награбленные им и его приближенными десятки и сотни миллионов ливров, превратить подсудимого в козла отпущения за ненавистную народу политику налогового гнета в период правления Мазарини, одним словом, использовать в полной мере все политические выгоды, которые можно было извлечь из падения Фуке, - это одно дело. Но не смягчение, а, вопреки обычаю, вынесение более сурового судебного приговора было уже необычным для короля. Возможно, впрочем, здесь не обошлось без влияния Кольбера. Людовик XIV уже через несколько лет после осуждения Фуке простил его главных помощников. А самого Фуке королевская милость коснулась лишь тогда, когда он находился на краю могилы. Ла Ривьер и Доже после смерти Фуке вместо освобождения были обречены на пожизненное заключение. Наиболее вероятная причина - они знали "секреты Фуке". Конечно, такой человек, как сюринтендант, будучи приближенным Мазарини и находясь во время его правления в самом центре придворных интриг, мог быть посвященным в какие-то тайны. Но в какие? Вероятно, они прямо затр"ливали интересы короля и династии Бурбонов, иначе, если бы речь шла только о ненависти к Фуке со стороны Кольбера, он вряд ли мог бы убедить Людовика XIV в необходимости десятилетиями держать Фуке в строжайшем заключении. Такая беспричинно долгая мстительность, в общем, вопреки мнению М. Паньоля, не была характерна для короля. Была, следовательно, какая-то причина. Но сохранившиеся документы молчат о ней.



  • Тройное дао Дуврского договора

              Арест "Эсташа Доже" находился в какой-то связи с тайными переговорами между Людовиком XIV и Карлом II. Более того, эта связь, возможно, сохранялась и в течение многих месяцев после того, как Доже был водворен в тюрьму Пинероля.Железная маска         В предшествующих главах была уже нарисована общая картина махинаций французской разведки в Лондоне в правление Карла II, и знакомство с ними позволяет лучше уяснить предысторию и историю Дуврского договора.
             В начале 70-х годов в Англии из уст в уста переходило крылатое четверостишие, в котором речь шла о знаменитой Cabal:

    Как может государство процветать,
    Когда им управляют эти пять:
    Английский дог, тупой баран,
    Крот, дьявол и кабан?

             Cabal - это слово по-английски означает "интрига", "группа заговорщиков", "политическая клика". Оно весьма подошло к группе министров Карла II, стоявшей у власти примерно с середины 60-х до середины 70-х годов. Причем подошло не только по существу, но и потому, что начальные буквы фамилий королевских советников: "дога" - Клиффорда, "барана" - Арлингтона, "кабана" - Бэкингема, "крота" - Ашли и "дьявола" - Лодердейла - случайно образовали роковое слово. А непочтительные прозвища четко отражали представления, сложившиеся в народе, о склонностях и дарованиях этих столпов престола.
             Из этой пятиглавой гидры министр иностранных дел Генри Беннет, граф Арлингтон, возбуждал едва ли не самую жгучую ненависть. Вылощенный придворный, знаток церемоний, Арлингтон был известен своей готовностью удовлетворять все прихоти монарха. Недаром Арлингтон вместе с герцогом Бэкингемом входили в пресловутую "комиссию по доставлению мисс Стюарт королю".
             Впрочем, современники ошибались, считая Арлингтона церемонным бараном. Он даже имел кое-какие собственные убеждения в отношении лучшего внешнеполитического курса, который, по его мнению, должен был включать сотрудничество с ослабевшей Испанией и с Голландией, опасавшимися завоевательных планов Людовика XIV. Однако эта политика встречала два совершенно различных препятствия. Одно из них - растущее англо-голландское торговое соперничество, уже неоднократно приводившее к войнам. Другое - намерения Карла II использовать французскую помощь, пусть даже жертвуя государственными интересами Англии, чтобы освободиться от опеки парламента и возродить абсолютизм, о чем упоминалось выше. Давали о себе знать и связанные с этим вторичные мотивы: неостывшая вражда Испании (тогда еще не вполне осознали степень ее ослабления), стремление к союзу протестантов против папистов и, наоборот, очевидные, хотя и отрицаемые публично, симпатии Карла И к католицизму как удобному орудию его политических планов (короля считали деистом, но он если и был им, то скорее просто от безразличия к религии, как и ко всему, не имеющему прямого отношения к его удовольствиям).
             Действие всех этих и других факторов приводило к частым изменениям во взаимоотношениях между Англией и другими державами.
             В январе 1668 г. Арлингтону и английскому послу в Голландии Уильяму Темплу удалось добиться подписания договора о тройственном союзе между Англией, Голландией и Швецией. В августе 1668 г. в Лондон прибыл новый французский посол Шарль Кольбер де Круаси, брат знаменитого министра Кольбера, с инструкцией разрушить тройственный союз, предложив, в частности, Арлингтону огромную взятку в 25 тыс. ф. ст. и ежегодную пенсию.
             Однако вскоре стало очевидным, что подкупать надо самого Карла II. В конце 1668 г. Карл решил круто изменить внешнюю политику, взяв курс на заключение союза с Людовиком XIV. Правда, учитывая быстрое усиление антифранцузских настроений, такая смена курса должна была быть осуществлена в глубокой тайне. Обычные дипломатические каналы поэтому не годились. 19 декабря 1668 г. Карл II послал письмо своей сестре Генриетте, бывшей замужем за братом Людовика XIV, о том, что будет передан шифр, с помощью которого они смогут вести свою переписку. Карл был уверен, что Арлингтона в конечном счете можно будет заставить согласиться с политикой, угодной королю, а заменить его явным сторонником союза с Францией значило раскрыть карты.
             В этой связи стоит обратить внимание на то, что нельзя слишком буквально принимать жалобы на упадок разведки в годы Реставрации (и позднее, в некоторые другие периоды истории Англии). Даже если подобные утверждения и соответствовали действительности, как в годы правления Карла II, это вовсе не было равнозначно ослаблению тайной войны, особенно секретной дипломатии. Просто функции секретной службы в этих случаях могли отличаться от обычных, и выполнять их могли самые неожиданные учреждения и люди. А когда, как при Карле II, речь шла о тайной продаже им государственных интересов своей страны, правительство могло вполне прибегать при этом к услугам чуждой разведки - в данном случае секретной службы и дипломатии Людовика XIV. Чтобы получше осуществить эту запродажу, Карл II дал понять в Версаль, что готов (конечно, келейно, дабы не возбудить взрыва недовольства) принять католичество. Обрадованный Людовик XIV весной 1669 г. прислал в Англию своего секретного агента, который должен был извлечь максимум пользы из этого довольно-таки неожиданного обращения Карла II в истинную веру. Это был уже известный нам аббат Преньяни. Главное, конечно, обещание английского короля перейти в католицизм, которое (получи оно огласку) могло стоить Карлу короны.
             Впрочем, веселый монарх, давая слово, собирался надуть своего партнера. По мнению Карла, Людовик XIV должен был убедиться в том, что английский король бесповоротно связал себя с Францией и, следовательно, заслуживает всяческой поддержки. Сам же Карл считал, что его обещание может послужить поводом бесконечно откладывать выполнение других обязательств, принятых в отношении французского союзника. Ведь время публичного объявления Карлом о решении перейти в католичество было оставлено на полное усмотрение английского короля, а до такого объявления тайный союзный договор должен был оставаться мертвой буквой, кроме статьи о выплате французских субсидий. Но здесь Карл и Арлингтон перехитрили самих себя. Это выявилось, правда, не сразу, но уже в ходе переговоров Людовик соглашался дать лишь 300 тыс. ф. ст. вместо 800 тыс., запрашиваемых Арлингтоном. Да и эти деньги давались на приведение в готовность флота для войны против Голландии, с которой Англия еще столь недавно заключила договор о союзе. К тому же французская дипломатия и разведка приняли меры, чтобы слухи о переменах в английской политике достигли голландцев. Напротив, Арлингтон делал вид, что ничего не изменилось, для того чтобы обмануть как голландское правительство, так и влиятельные силы в Англии, которые подняли бы голос против изменения политики. В конце мая 1670 г. во время визита принцессы Генриетты, через посредство которой велись переговоры, в Дувр тайный договор был подписан.
             К этому времени Людовик XIV уже во всем разобрался. Он понял, что предложение Карла II о переходе в католичество не более чем дипломатический маневр и что французскую армию не придется отвлекать для участия в новой гражданской войне, которая могла бы вспыхнуть в Англии, если бы Карл открыто порвал с протестантством. В то же время обещание Карла, закрепленное в Дуврском договоре, давало Людовику XIV множество возможностей для шантажа - ведь французский король мог теперь, допустив утечку информации, вызвать серьезный внутриполитический кризис в Англии.
             Но это еще не все. Дуврский договор невозможно было ввести в действие, поскольку нечего было и думать представить его парламенту. Карл и Арлингтон не рискнули сообщить о нем даже остальным членам Cabal: и Ашли, и Лодердейл, и Бэкингем слыли ярыми протестантами или, во всяком случае, считали выгодным, чтобы их принимали за таковых. То же самое следует сказать и о других высших сановниках.
             Поэтому возникла необходимость подписать другой, мнимый договор с Францией, который включал бы некоторые статьи действительного, но, разумеется, ни словом не упоминал об обещании Карла принять католичество. Мнимый договор обосновывался ссылками на голландское соперничество и выгоды от торговли с Францией. Чтобы усыпить подозрения Бэ-кингема, ему было поручено вести переговоры о заключении этого договора. Вскоре Бэкингем торжествующе уведомил Арлингтона об успешном преодолении всех препятствий. А тот мог наигранно выражать свои антифранцузские убеждения, высказывая сомнения и колебания. Вероятно, Арлингтону доставляло немалое удовлетворение втайне потешаться над своим соперником. Однако имел ли он для этого основания? Ведь исключение статьи об обязательстве Карла стать католиком отнимало у английского правительства право определить время выполнения других обязательств - в первую очередь даты начала войны против Голландии. Бэкингем договорился, что таковой будет весна 1672 г. Спохватившись, Арлингтон стал требовать, чтобы Людовик заплатил за так и не состоявшееся обращение Карла в католичество, в надежде, что столь наглое требование приведет к срыву переговоров. Но французский король разгадал этот ход и уступил. Деньги, следуемые - вернее, не следуемые - по этой ультрасекретной статье, были подключены к военной субсидии, которую Франция в надлежащее время обязалась уплатить Англии. Кроме того, Людовик согласился увеличить английскую долю в шкуре неубитого медведя - увеличить размеры голландской территории, которую он был готов отдать Карлу. Одновременно с тайными переговорами Бэкингема происходили еще более секретные переговоры за его спиной. Карл должен был с крайней неохотой передать французам специальную письменную декларацию о том, что мнимый договор никак не отменяет обещания короля принять католичество, когда наступит подходящее время. После этого мнимый договор был подписан в декабре 1670 г. Он явно противоречил интересам и настроениям влиятельных буржуазных кругов Англии, втянул страну в непопулярную войну. Чтобы убедить парламент в отсутствии у Карла планов реставрации католицизма, пришлось продемонстрировать мнимый договор и постараться побыстрее подписать мир с голландцами (он был заключен в феврале 1674 г.). Склонный к демагогии Бэкингем решил подставить ножку Арлингтону. Склока могла привести к опасным разоблачениям, и друзья Арлингтона в палате лордов обвинили распутного герцога в незаконной связи с графиней Шрюсбери. Это помогло избежать нового политического скандала. Схватка "барана" и "кабана" была одним из признаков распада Cabal.
             Познакомившись коротко с историей Дуврского договора, мы теперь можем остановиться на тех ее перипетиях, которые, возможно, были связаны с судьбой "маски". В мае 1670 г. Людовик XIV послал свою золовку Генриетту к ее брату Карлу II для завершения переговоров о Дуврском договоре, в которых она принимала деятельное участие. После успешного завершения ее миссии и возвращения во Францию Людовик устроил Генриетте торжественную встречу при дворе. Это произошло 16 июня, а через две недели - 30 июня принцесса скоропостижно скончалась. Молва считала причиной смерти отравление. Кивали на лечившего принцессу придворного лекаря Валло, который был врачом и ее матери королевы Генриетты-Марии, умершей за несколько месяцев до этого, если верить молве, тоже от яда. Британский посол Р. Монтегю, находившийся у постели умирающей принцессы, спросил ее по-английски, считает ли она себя отравленной. Слова "отрава", "яд" близки по звучанию (а пишутся вообще одинаково - poison) в английском и французском языках. Исповедник, стоявший рядом, догадался, о чем спрашивает посол, и поспешил заметить: "Сударыня, вы не должны никого обвинять, а принести вашу кончину как жертву Господу".
             Рассказывая об этом, М. Паньоль не может высказать даже догадку о том, кто стоял за этим действительным или мнимым отравлением и как оно было связано с тайной "маски". Однако ему кажется, что такая связь прослеживается в событиях, последовавших после кончины принцессы. Узнав о смерти сестры, Карл II спешно направил курьера к Людовику XIV с просьбой изъять переписку покойной у ее мужа герцога Орлеанского и переслать ее в Лондон. В соответствии с этой просьбой Людовик XIV предписал брату передать ему все письма, о которых шла речь. Герцог отдал Людовику шкатулку, в которой хранились письма жены. В нее не попало последнее письмо Карла сестре. После получения известия о смерти Генриетты французский посол Кольбер де Круаси по просьбе Арлингтона послал специального курьера, нагнавшего в дороге сэра Генри Джонса, который вез письмо, и, изъяв у него это послание, передал в руки английского посла Монтегю. Между тем, как сообщал посол, б июля Людовик XIV, получив шкатулку с письмами, приказал сделать их перевод на французский язык. Некоторые письма оказались зашифрованными. Людовик просмотрел эти письма 6 или 7 июля, и потом они, запечатанные личной печатью короля, были отправлены Кольберу де Круаси, а тот немедля вручил их Карлу II.
             Принцесса писала брату дважды в неделю, и он ей, как правило, отвечал на каждое письмо. В случае, если Карл не посылал в срок ответную депешу, он приносил извинение за это в следующем послании. Большая часть этих писем сохранилась и известна исследователям, но последнее из них датировано 24 июня (5 июля по новому стилю) 1669 г. Это уже известное нам письмо, в котором Карл сообщал о посылке ей одной депеши с аббатом Преньяни. За последующий год - вплоть до смерти Генриетты 30 июня 1670 г. - не осталось ни одного письма. Английские историки (Ч. Хартмен, Д. Картрайт и др.) предполагают, что Людовик XIV уничтожил эти письма, поскольку в них говорилось об обещании Карла II перейти в католичество. Однако об этом шла речь и в других письмах, отосланных Карлу II ) и сохранившихся. Отсутствует лишь переписка за месяцы, последовавшие после ареста Доже, смерти Генриетты-Марии, матери Карла II, и принцессы Генриетты. Писем этих было немало. С 6 июля 1669 г. по 30 июня 1670 г. прошла 51 неделя. Иначе говоря, принцесса могла получить от брата 102 письма, а с учетом того, что он иногда не соблюдал сроки, - около 80. Почему же Людовик XIV уничтожил эти письма, принадлежавшие не ему, а Карлу II? Паньоль дает такой ответ на этот вопрос: потому что в этих письмах содержались секреты, касающиеся не английского короля, а самого Людовика. Переписка была им просмотрена, как мы помним, б или 7 июля, и в те же дни Людовик приказывает Лувуа ехать в Пинероль. Зачем военному министру, находившемуся в центре переговоров о Дуврском договоре и работавшему по 12 часов в день (от Лувуа осталось 500 томов переписки), отправляться в далекую пограничную крепость? Причем отправляться поспешно в это совсем непростое тогда путешествие?
             9 июля Лувуа сообщает военному комиссару в Пинероль, что прибудет туда 20 сентября. Однако на следующий день Лувуа принимает другое решение и сообщает Вобану, знаменитому специалисту по фортификациям, которого он решил взять с собой, что уедет 15 августа. Проходит еще три дня, и министр снова меняет дату отъезда. Теперь он намечает отправиться в дорогу 3 августа, чтобы 7 августа прибыть в Пинероль. Наряду с Вобаном Лувуа сопровождал судья Налло. Позднее, в 1673 г., он расследовал дело об отравлении, в котором были замешаны фаворитка короля и другие придворные, и, как считалось, сам был отравлен. После смерти Налло его сестра передала Лувуа какие-то бумаги. Быть может, это были документы, которые военный министр на всякий случай предпочитал не хранить у себя. Лувуа пробыл в Пинероле три дня, за это время успел посетить французского посла в Турине. Возвратился он в Париж лишь 26 августа, через две недели после отъезда из Пинероля. По прибытии в Париж его уже ждала депеша из Пинероля от военного комиссара. Письмо это не сохранилось, но в ответе Лувуа речь идет о неких "россказнях", о которых министр не успел из-за занятости доложить Людовику XIV. А назавтра был послан приказ короля, в котором приписывалось заменить губернатора Пинероля, командующего крепостью и других, а главное, отправить гарнизонный полк в глубь Франции, заменив его другой воинской частью. В чем был смысл этого приказа? Его нельзя объяснить планами овладения Казалем - ведь эту операцию провели только через два года. Речь шла не об укреплении гарнизона, а о замене полка, который не считали надежным. Приехавший в Пинероль Вобан занялся строительством новых фортификаций. По гипотезе М. Паньоля, все это объясняется тем, что Людовик, ознакомившись с письмами Карла II к Генриетте, узнал, что французские протестанты-заговорщики не оставили своих планов, что они имели сообщников в гарнизоне Пинероля и знали, кто такой "маска", что они, возможно, намеревались силой освободить его. И все это для освобождения какого-то слуги, добавляет Паньоль, считая, что таким образом он приводит доводы в пользу своей версии. Однако он подкрепляет ее лишь догадкой, что вояж Лувуа связан с прочтением писем Карла II к принцессе Генриетте. Но известно лишь, что поездка произошла вскоре после ознакомления короля с корреспонденцией, а не вследствие этого ознакомления.



  • Мартин или Мартен?

             Через восемь лет после своей первой работы о таинственном арестанте и через три года после опуса Арреза М. Паньоль опубликовал еще одну книгу на ту же тему "Секрет железной маски". Железная маска В ней он пытается дополнительно обосновать свою гипотезу, пытаясь ответить на возражения критиков, на доводы в пользу кандидатуры Фуке (об этом ниже), привлечь документы, которые ранее не привлекались историками при попытках разгадать старую тайну.
             Первое возражение, которое должен был отклонить Паньоль, считавший "маску" братом-близнецом Людовика XIV, сводилось к тому, что рождение наследника престола происходило чуть ли не на глазах у 20 свидетелей. Было бы невозможно скрыть от них, что королева Анна Австрийская разрешилась двойней. Паньоль стремится доказать, напротив, что это было вполне возможно. Он приводит данные о циркулировавших в Париже слухах, что королева родит двойню. Может быть, это предсказание было результатом "утечки информации", исходившей из придворных кругов.
             Как бы то ни было, такое предсказание должно было встревожить Ришелье: ведь рождение близнецов - это опасность, чреватая разжиганием гражданской войны, в которой враждующие группировки могут использовать наличие двух равноправных претендентов на престол. И всемогущий министр принял меры... После рождения первого ребенка королева на четверть часа оставалась наедине с повивальной бабкой Перронет, над младенцем был быстро совершен обряд малого крещения. И пока Людовик XIII принимал поздравления в часовне по случаю радостного события, пока отслужили благодарственный молебен, второго новорожденного тайно унесли из покоев королевы и спрятали в одной из комнат замка, чтобы ночью или назавтра увезти куда-то в деревню, где и воспитали как незаконного сына какой-то придворной дамы. Между прочим, молебен, вопреки традиции, отслужили не в соборе в присутствии тысяч людей, а в часовне при участии всего около 40 избранных лиц. Возможно, что такое непонятное изменение обычной процедуры было вызвано стремлением в шуме благодарственною молебна оставить незамеченным похищение второго младенца. Таким образом, Паньоль считает, что устранил одно из главных препятствий в пользу выдвигаемой им кандидатуры. У Людовика XIV мог быть брат-близнец, рождение которого могло остаться в тайне. (Разумеется, даже если признать доказанным этот тезис, надо помнить, что речь идет лишь о возможности, а не о факте рождения второго ребенка.)
             Следующим шагом Паньоля было выдвижение гипотезы о том, кем же был Эсташ Доже, если его нарекли этим именем только после ареста в июле 1669 г. Для выяснения этого Паньоль обратил внимание на то, какие меры предосторожности принимали как раз в этот и последующие месяцы по приказу из Парижа в Пинероле. Сен-Мар помимо своей роты, насчитывавшей 66 человек, имел право требовать помощи от командующего крепостью Пинероля маркиза де Пьенна, под началом которого находились 700 солдат. Иными словами, здесь, на границе, принимались меры для отражения возможного нападения. Целью такого внезапного налета во время мира могло быть только освобождение кого-либо из арестантов. А этим арестантом мог быть только "маска". Кто же и почему мог попытаться освободить его? Для ответа на этот вопрос Паньоль обращается к исследованию истории заговора Ру де Марсийи, одного из важных эпизодов тайной войны во второй половине XVII в.
             ...Вернемся к маю 1668 г. и к уже хорошо известному нам по предшествующим страницам сэру Самуэлю Морленду, к тому самому агенту кромвелевской разведки, который с большой ловкостью потом переметнулся на сторону Карла II. Морленд считал, что достаточно щедрых милостей от нового правительства он не получил, и постоянно искал, где можно было бы прихватить деньги. С этой целью он не брезговал своим привычным занятием - шпионажем - и появился в резиденции экстраординарного французского посла Рювиньи, тоже упоминавшегося ранее в нашей книге. Он прибыл в Лондон для ведения переговоров по ряду специальных вопросов, касающихся, в частности, судоходства, тогда как все остальные дела оставались в ведении приехавшего через несколько месяцев постоянного посла Шарля Кольбера де Круаси. Надо заметить, что Рювиньи пользовался особым доверием Людовика XIV. После отмены в 1685 г. Нантского эдикта о веротерпимости король предложил в виде исключения сохранить для протестанта Рювиньи право исповедовать свою религию. Так Морленд появился в доме Рювиньи с крайне важной и тревожной новостью. Англичанин сообщил послу, что собирается опубликовать трактат под названием "История евангелических церквей Пьемонта" и что поэтому к нему питают полное доверие и дружеские чувства протестантские эмигранты в Лондоне, и среди них Ру де Марсийи. От него Морленд узнал, что готовится заговор против французского короля. Чтобы Рювиньи сам убедился в правдивости этого сообщения, Морленд пригласил посла к себе домой. Там, укрывшись в одной из комнат, посол имел возможность услышать разговор за обеденным столом между Морлендом и ничего не подозревавшим Ру. Сильно подвыпивший заговорщик откровенно отвечал на вопросы, которые ему с большим искусством ставил Морленд (список этих вопросов был составлен самим Рювиньи).
             Сразу после этого 29 мая Рювиньи отправил известие Людовику XIV о подготовке восстаний во многих провинциях Франции - в Провансе, Лангедоке, Гиени, Дофине, Пуату, Нормандии, Бретани. Заговорщики имели связи со швейцарскими кальвинистами и рассчитывали провозгласить республику в то время, когда армии Людовика XIV будут заняты войной против коалиции иностранных держав - Испании, Голландии и др. Но особенно тревожно было то, что Ру имел беседы с Арлингтоном, в ходе которых соглашался на отделение большинства из этих провинций от Франции и признание в качестве их правителя младшего брата короля Карла II герцога Йоркского. (Здесь прервем на минуту изложение доводов Паньоля, чтобы напомнить: это был тот самый Генри Беннет, граф Арлингтон, который в январе 1668 г. заключил договор о тройственном союзе между Англией, Голландией и Швецией. Для подрыва этого союза французскому послу Кольберу де Круаси, прибывшему в Лондон в августе 1668 г., было поручено предложить Арлингтону огромную взятку и обязательство уплачивать большую ежегодную пенсию. Таким образом, возможность секретных переговоров между Арлингтоном и Ру весной 1668 г. как будто не противоречит известным фактам.)
             Рювиньи не ограничился подробным донесением о "заговоре Ру". О самом главном он решил лично доложить Людовику и отправился с этой целью в Париж. Получив все нужные сведения, французский король потребовал от Карла II выдачи Ру, натурализовавшегося в Англии. Но заговорщик был заранее предупрежден кем-то (вероятно, Арлингтоном) об этом требовании и поспешно покинул британские пределы. Людовик XIV обещал за его поимку большую награду - 300 тыс. ливров. После долгих розысков французская разведка обнаружила, что Ру скрывается у одного из своих друзей в Швейцарии. В мае 1669 г. небольшой отряд французских гвардейцев под командованием ни больше ни меньше как знаменитого французского полководца маршала Тюренна, тайно пересек швейцарскую границу и похитил Ру. 19 мая он был заключен в Бастилию. Находясь в тюрьме, Ру требовал свидания с королем, обещая открыть ему важные тайны. В ответ лишь министр Лионн приказал подвергнуть Ру допросу под пыткой. После допроса Лионн объявил: "Намерения Ру - это сумасбродство безумного". Паньоль сравнивает это заявление с характеристикой Ру, данной ему Самуэлем Морлендом еще много ранее, 20 июля 1668 г., в письме к тому же Лионну: "Ру - плохой француз, держащий столь странные речи, и главным образом против короля в особенности, что это внушает ужас. Это заставляет ожидать событий, от которых волосы встают дыбом". По мнению Паньоля, в планах заговорщика не было ничего, что можно было счесть "странным" и "безумным", как о том писали Морленд и Лионн. "Безумным" они, вероятно, сочли утверждение Ру об участии в заговоре брата-близнеца Людовика XIV. Этот аргумент Паньоля не представляется убедительным. В переписке сановников абсолютистского государства и их приспешников заговорщики против короля нередко именуются не только злодеями, но и безумцами. Подразумевалось при этом, что, находясь в здравом уме, невозможно покуситься на священную особу монарха, помазанника божьего. Кроме того (как пишет сам Паньоль в другом месте своей книги), власти первоначально принимали Ру за опасного преступника, а несколько позднее стали утверждать нечто прямо противоположное: никакого заговора вообще не было, все, мол, сводилось к пустой болтовне. Замечания Лионна, видимо, предвосхищали эту вторую, вскоре ставшую официальной версию. Для выдвижения ее не требовалось даже особой изобретательности, поскольку подобный прием не раз использовался правительством и ранее, для того чтобы принизить значение его противников. Не придавая поэтому особого смысла словам о "странных", "безумных" речах Ру, как это делает Паньоль, последуем за ним в рассмотрении других обстоятельств дела этого заговорщика.
             Во время, когда в Бастилии Лионн продолжал вести допросы Ру, министр получил депешу из Лондона, датированную 3 июня 1669 г. В ней посол Кольбер де Круаси извещал о существовании некоего Мартина, бывшего слугой у Ру. Лионн немедля ответил. "Нужно любой ценой доставить к нам этого слугу Мартина". С 18 по 21 июня происходил суд над Ру. 21 июня состоялась его публичная казнь колесованием. При казни рот Ру был завязан тряпкой. Почему стремились помешать ему говорить, каких разоблачений могли опасаться власти?
             Во всяком случае, конечно, не разоблачения переговоров с Карлом II и его министром Арлингтоном. Но те оказались в очень неловком положении, тем более что в Лондоне надеялись на получение очередной французской субсидии. Карл II поэтому клялся Кольберу де Круаси, что знать не знал, ведать не ведал о "заговоре Ру". В свою очередь, Людовик XIV столь же лицемерно делал вид, что принимает за чистую монету эти заверения. В таких условиях Карл II не мог отказать в настойчивой просьбе о выдаче или в согласии на похищение Мартина. Кстати, в письме французского посла упоминается, что Мартин не подчиняется "приказам своего государя". Следовательно, по мнению Паньоля, как выяснилось, Мартин - француз. Так что его фамилию надо было произносить по-французски: не "Мартин", а "Мартен".
             Первый секретарь посольства Жоли попытался убедить Мартина поехать в Париж и сообщить, что он знает о замыслах своего бывшего хозяина. Мартин благоразумно отказался, ссылаясь на то, что он, мол, ничего не знает и боится, что во Франции его упрячут в тюрьму. После того как стало известно о казни Ру, тем более нельзя было рассчитывать на добровольную явку Мартина. Прежде чем продолжить повествование, отметим, что этот эпизод плохо согласуется с гипотезой, что Мартин (или по крайней мере тот Мартин, с которым вел переговоры Жоли) был французом. Иначе и смысла не было уговаривать его отправиться во Францию на расправу.
             Посольство было озабочено и вопросом о выдаче сообщника Ру, некоего Вейраса. Кольбер де Круаси писал Лионну 1 июля, что может попросить Карла II организовать похищение Мартина и передачу его в Кале в руки французских властей. Ответа Лионна в архивах не сохранилось. Это может свидетельствовать о том, что тогда сразу Лионн не дал никакого ответа, или о том, что положительный ответ на столь деликатный вопрос министр не рискнул доверить бумаге и предпочел послать специального курьера в Лондон. Паньоль уверен, что правильно последнее предположение, но обосновать его может только с помощью дополнительной гипотезы. 4 (или 5) июля Карл II направил записку своей сестре Генриетте, что посылает другое письмо к ней, которое привезет - уже знакомый нам - аббат Преньяни. (Напомним: один из отпавших кандидатов на роль "маски".)
             Паньоль считает, что письмо, присланное с Преньяни, выражало согласие на похищение Мартина. Между прочим, Преньяни должен был покинуть Лондон 4-5 июля, но задержался на один или два дня, поскольку письмо короля еще не было готово. Это дополнительное доказательство того, что Карл II не хотел переслать его с обычными курьерами. По мнению Паньоля, письмо содержало согласие на просьбу французского посла выдать "слугу Мартина" и сообщение, что того передадут через несколько дней в Кале французским властям. Правда, 13 июля Лионн пишет Кольберу де Круаси, что после казни Ру нет необходимости заставлять Мартина прибыть во Францию, что же касается Вейраса, то "пусть Господь позаботится о его наказании". На основе этого письма некоторые историки пришли к выводу, что Мартин так и не был выдан Франции. По мнению же Паньоля, письмо, напротив, извещало Кольбера де Круаси о полном успехе операции и,'таким образом, не следует больше заниматься делом этого "слуги". Действительно, Ру был казнен 21 июня, а через три дня, 24 июня, Лионн еще настаивал на выдаче Мартина. 1 июля посол докладывал, что примет необходимые меры, а 13 июля, то есть когда прошло уже более чем три недели, министр вдруг теряет интерес к Мартину. Если бы письмо было искренним, оно было бы написано через день-два после казни, то есть 23 или 24 июня, или в крайнем случае сразу после получения письма посла от 1 июля, а не от 13 июля. Итак, по гипотезе Паньоля, Мартин был выдан Франции за неделю, разделяющую дату отъезда аббата Преньяни и дату письма Лионна, предписывавшего прекратить подготовку к похищению Мартина.
             Удалось ли Паньолю с помощью указанной гипотезы и ряда умозаключений решить загадку, был ли Мартин арестован в Кале в начале июля 1669 г.? К сожалению, этого сказать никак нельзя. Можно утверждать, что Ру действительно имел в услужении англичанина Мартина, который, однако, уволился или был уволен еще до того, как заговорщик в конце февраля 1669 г. уехал из Англии в Швейцарию. Этот Мартин был, по данным Лионна, очень недоволен своим бывшим хозяином. Он был разыскан в Лондоне, где жил со своей семьей. Именно этот Мартин отказался ехать во Францию, чтобы давать показания, сославшись на то, что ему ничего не было известно о заговоре против французского короля. Казалось, после всего этого очевидно, что Мартин столь же не подходит на роль "маски", как, возможно, втянутый в это дело аббат Преньяни (кандидатура которого, как мы помним, отпала после того, как было установлено, что он скончался в Риме, а не в Бастилии). Однако Паньоль считает, что под именем Мартина был арестован в Кале француз, связанный с Ру и принявший имя бывшего слуги заговорщика. Нетрудно обнаружить здесь очевидную слабость всего построения Паньоля, сколько бы он ни старался прикрыть ее утверждениями, что, только допуская существование подлинного Мартина и его французского двойника Мартена, можно объяснить известные нам факты (о чем будет сказано позднее). Все это остается простым домыслом, не подкрепленным никакими прямыми документальными свидетельствами.
             Ну что же, примем пока такое допущение и посмотрим, насколько оно способно объяснить тайну "маски". Прежде всего попытаемся, исходя из сделанного предположения, реконструировать ход событий после ареста Мартена. Арестованного держали, вероятно, в цитадели города Кале или в его окрестностях, где его допрашивал, возможно, сам Лувуа. Допрос продолжался более декады, так как военный министр вернулся в Париж 19 июля и доложил все, что ему удалось узнать, Людовику XIV. Тот несколько дней колебался, поскольку только 26 июля был подписан приказ Сен-Мару принять от мэра Дюнкерка де Воруа слугу Эсташа Доже. Сам Воруа получил предписание министра 3 августа. Арестант был доставлен в Пинероль 24 августа. Следовательно, путешествие заняло целых 20 дней. Между тем сам Лувуа добирался до Пинероля всего за четыре дня. Может быть, арестованный был нездоров и его нужно было лечить? Он ведь потом много болел. А может, ему устроили свидание с королем? Предположения, предположения... Факты, приводимые Паньолем, укладываются им в ложе произвольной конструкции.
             Как уже отмечалось, до процесса и казни Ру его официально представляли как опаснейшего преступника. Маршал Тюренн с торжеством рассказывал о том, как ему удалось похитить Ру в Швейцарии, хотя это было признанием грубого нарушения международного права. А после казни стали говорить, что замыслы Ру свелись к пустой похвальбе. Не хотели ли власти создать впечатление, что раз не было заговора, то, естественно, не было и сообщников у Ру? Такой вопрос задает М. Паньоль. На наш взгляд, стремление приуменьшить масштабы заговора могло быть вызвано различными мотивами.
             Итак, слугу Мартена, задержанного после приезда из Англии под именем "слуги Эсташа Доже", отослали в Пинероль. Отметим, что арестованного не судили и не приговорили к четвертованию или колесованию - наказанию, которое полагалось за покушение на монарха и которому был подвергнут Ру. Возникает вопрос: откуда взялся новый псевдоним Мартена - "Эсташ Доже"? Об этом можно только догадываться. Быть может, толчком к придумыванию его явилась история Эсташа Доже де Кавуа, о которой уже говорилось. (Между прочим, как дополнительно выяснено исследователями, Эсташ Доже де Кавуа к июню 1669 г. уже год как находился в тюрьме, что не являлось секретом для современников. Он умер в 1679 г.) Однако, как считает Паньоль, выдумка насчет лакея "Эсташа Доже" оказалась неудачной. Подчеркивая, что речь идет лишь о "слуге", правительство само опровергало эту версию, принимая чрезвычайные меры предосторожности с целью предотвратить контакты узника с кем-либо на воле и в охране тюрьмы, в которой содержался заключенный в маске.
             Между прочим, обращает на себя внимание, что упомянутый Лувуа явно опасался возможности какого-то нападения на тюрьму. Иначе зачем было посылать специальный приказ начальнику гарнизона Пинероля маркизу де Пьенну? В этом приказе де Пьенну, знатному сеньору, стоявшему по социальному положению и по месту на служебной лестнице значительно выше, чем выскочка Сен-Мар, указывалось, что тот является полным хозяином в тюрьме, порученной его ведению, и ни в коей мере не является подчиненным маркизу, на что тот выдвигал претензии. Более того, согласно этому приказу, Сен-Мар получил право требовать в любой момент, когда сочтет это нужным, помощь де Пьенна и находящихся под его командой 700 солдат. (Аналогичные разъяснения были даны и губернатору Пинероля.) Однако кто мог и с какой целью совершить нападение на тюрьму, расположенную на границе Пинероля? Целью могло быть только освобождение "маски", и совершить его могла какая-то группа швейцарцев, принимавших участие в "заговоре Ру". Эта попытка, предпринятая сотней людей, могла оказаться успешной, если бы роте Сен-Мара не пришел на помощь гарнизон города. Заговорщики, вероятно, учли бы, что Людовик XIV, находившийся во враждебных отношениях с Нидерландами и Испанией, не мог позволить себе вторжение в Швейцарию, ссылаясь на то, что увезли из тюрьмы какого-то лакея, и вдобавок снова привлекая внимание Европы к грубому нарушению международного права, совершенному самим французским королем при похищении Ру.
             Надо заметить, что гипотеза, согласно которой имя Мартина - Мартена является второй маской узника в маске, не является догадкой Паньоля. Ее еще в начале нашего века выдвинул английский историк А. Лэнг в книге "Трагедия слуги". Он, однако, не располагал теми документами, которые с тех пор удалось раскопать исследователям. У Лэнга нашлись последователи и до Паньоля (к этому мы еще вернемся).
             Новая маска "Эсташа Доже" позволяла уверить тех, кто мог заметить его исчезновение и стараться выяснить его судьбу, что он умер в какой-нибудь отдаленной тюрьме. Итак, псевдоним "Эсташ Доже" был лишь прикрытием другого псевдонима - "Мартен". Но кто же скрывался под псевдонимом "Мартен"? М. Паньоль считает, что любой кандидат на роль "Мартена" должен удовлетворять целым 13 условиям ("подходящий" возраст, довольно широкая начитанность и благочестие, которое обнаруживал заключенный в маске, и т. д., включая главное из них - бесследное исчезновение в июле 1669 г.). Всем этим требованиям удовлетворяет некий Джеймс де ла Клош, полная загадок биография которого давно уже привлекала внимание историков. Паньоль попытался суммировать и пополнить доводы в пользу кандидатуры де ла Клоша. К чему они сводятся? Что известно об этом загадочном персонаже?
             В 1668 г. человек, носивший это имя, жил на английском острове Джерси. Согласно концепции Паньоля, после смерти Ришелье его преемник кардинал Мазарини, посвященный в тайну, в 1644 г. отослал мальчика вместе с повитухой Перронет в Англию, которая отправилась туда, чтобы принять роды у королевы Генриетты-Марии, жены Карла I и сестры Людовика XIII. Имеются сведения, что Перронет выдали на дорогу огромную сумму денег - 20 тыс. пистолей, они явно предназначались тем, кто возьмет на себя воспитание ребенка. Выбор пал на богатую аристократическую семью Картретов на острове Джерси, расположенном неподалеку от французского побережья. Были приняты меры, чтобы ребенок умел свободно говорить по-французски. В Англии шла гражданская война, в которой сторонники Карла I - кавалеры стали терпеть поражение. Тогда Генриетта-Мария отослала на попечение Картретов своего 15-летнего сына Карла. Именно на Джерси, остававшемся последним оплотом кавалеров, он после казни в 1649 г. своего отца был провозглашен королем Карлом II. Находясь на Джерси, Карл оказывал внимание молоденькой Маргарет Картрет. Поговаривали, что Джеймс де ла Клош, родившийся после отъезда Карла II с острова, являлся его сыном. Эти слухи были связаны с тем, что мальчик был похож на Карла II. Но ведь тот обликом напоминал своего кузена Людовика XIV - тот же длинный нос, подбородок с ямкой посредине, тот же рот и тот же взгляд. (Добавим, что, вопреки мнению Паньоля, портреты обоих королей не дают, как кажется, оснований для столь категорического суждения.) В 1557 г. Маргарет Картрет вышла замуж за протестантского проповедника Жана де ла Клоша, отсюда и происходит фамилия юного Джеймса, который до этого, видимо, получил основательное образование, так как хорошо говорил и писал по-французски. В 1668 г. Джеймс неожиданно объявил себя незаконным сыном Карла II. Однако "веселый монарх", который хорошо относился к своим бастардам - двоих из которых он даже наделил титулами герцогов, - твердо заявил, что не было никаких незаконных детей на Джерси. Потерпев неудачу в своих домогательствах, Джеймс де ла Клош тем не менее стал именовать себя "принцем Стюартом" и уехал в Гамбург, где перешел в католичество. В апреле 1668 г. он уже находился в Риме и обратился с просьбой к иезуиту отцу Олива, ведавшему обучением неофитов, вступавших в члены "Общества Иисуса", помочь его принятию в орден. Для подкрепления своей просьбы де ла Клош показал письмо Карла II римскому первосвященнику, в котором король признавал де ла Клоша своим сыном. Было представлено и письмо от шведской королевы Христины, перешедшей в католичество, в котором она также удостоверяла, что де ла Клош - сын английского монарха и что это ей стало известно от самого Карла II. Иезуиты были в восторге, предвкушая возможности, которые мог получить орден от приема в свои ряды отпрыска Карла II. Пока де ла Клош усваивал азы иезуитской науки, он получал письма от Карла II - "нашему возлюбленному сыну принцу Стюарту". Все хорошо шло примерно полгода, покуда не стало известно, что в Рим прибудет королева Христина и что она намеревается провести несколько дней в аббатстве, где проходил обучение де ла Клош. После этого от Карла II было получено письмо с требованием, чтобы Джеймс немедля прибыл в Лондон. В соответствии с правилами ордена, его отправили в дорогу в сопровождении другого иезуита. Но Джеймс во Франции покинул своего соглядатая и в октябре или ноябре 1668 г. отправился в Англию. И после этого он совершенно и навсегда исчезает из виду.
             Вместе с тем в июле 1669 г., как раз когда в Кале был арестован Доже, в Неаполь прибывает некто, именующий себя "принцем Стюардо". Он именовал себя сыном Карла II, но женился на дочери местного трактирщика. Возникло подозрение, что деньги, которыми он сорил без счета, фальшивые. Его арестовали, но выяснилось, что золотые монеты, которые он тратил, отнюдь не поддельные, и он был освобожден. 10 сентября некий "английский агент" Кент объявил, что "принц Стюардо" недавно скончался в Неаполе, оставив странное завещание. В нем он объявил себя сыном Карла II и некоей Марии-Генриетты Стюарт, назначил душеприказчиком "своего кузена короля Франции", требовал, чтобы Карл II дал его сыну титул наследника престола принца Уэльского, выплатил огромные суммы его неаполитанской родне. "Принц Стюардо" оставлял сыну какой-то маркизат, никогда не существовавший в действительности, и другие подобные владения. На этом опять-таки кончаются наши сведения и о "принце Стюардо", каким-то образом, пв всей вероятности, связанные с историей Джеймса де ла Клоша. Каким же именно?
             Прежде всего о главных документах, содержащих сведения о Джеймсе де ла Клоше - письмах Карла II к своему "возлюбленному сыну". Они, естественно, вызывают сильнейшие подозрения. Письма эти нашлись через два без малого столетия после времени их написания. В 1842 г. английский католический историк Лингард получил от иезуита Рэндала Литго предложение написать работу о де ла Клоше. Выразив согласие, ученый получил от своего корреспондента копии писем Карла II к де ла Клошу и отцу Олива. Заключение Лингарда было категорическим: письма подложны. Действительно, в них, например, говорится, что Генриетта-Мария, мать Карла II, находится у сына в Лондоне, тогда как на деле она уехала в 1665 г. во Францию. В одном из посланий Карла отмечается, что оно написано в Лондоне, в Уайтхолле, тогда как в это время Карл II, спасаясь от эпидемии чумы, укрылся вместе с двором в Оксфорде. Последующие исследования, авторы которых, включая и М. Паньоля, разыскали оригиналы упомянутых и других писем Карла к де ла Клошу и Олива, лишь подтвердили вывод о том, что речь идет о грубой фальшивке. Действительно, одно сравнение фотокопий этих писем с бесспорными автографами Карла II показывает, что фальсификатор даже не стремился имитировать подпись короля, которую он, вероятно, никогда не видел.
             Но разоблачение подделки еще не решает вопроса о том, кем же в действительности был Джеймс де ла Клош, что с ним приключилось в Лондоне в конце 1668 г. и первой половине 1669 г. и в каком отношении он находится с "принцем Стюардо" из Неаполя, а в конечном счете - о его связи со слугой "Эсташем Доже". Ответы на эти вопросы были различными у разных историков, причем для разгадывания загадки, разумеется, было необходимо изучить фальшивые письма Карла II, поскольку они принадлежали де ла Клошу и поэтому могли пролить свет на его цели и намерения.
             В 1862 г. известный английский историк Актон (к слову сказать, признавший подлинность писем) считал, что де ла Клош был бастардом Карла II, что он в конце 1668 г. или начале 1669 г. был убит лакеем, который с его деньгами и бумагами прибыл в Неаполь под именем "принца Стюардо". Эту версию, правда с признанием подложности писем, защищала в 1904 г. английская исследовательница Кэри в книге "Острова Па-де-Кале и Ла-Манш". Она предположила, что появление "принца Стюардо" - это трюк самого Карла II, имевший целью объяснить исчезновение де ла Клоша, который по просьбе короля был арестован во Франции и стал "маской". А Лэнг, тоже считая письма подлинными, полагал, что истинный де ла Клош скрывался под маской иезуита. Бэрнс в книге "Человек под маской" (1908 г.) полагал, что де ла Клош - это аббат Преньяни, который как знающий тайну Дуврского договора был обречен на вечное заточение. Тогда, как мы уже знаем, не были известны мемуары одного современника, засвидетельствовавшего, что аббат Преньяни умер в 1679 г. в Риме.
             М. Паньоль обращает внимание на тот факт (отмеченный еще Бэрнсом), что в последнем из фальшивых писем короля содержится совет де ла Клошу по дороге в Лондон посетить сестру Карла II Генриетту, герцогиню Орлеанскую. Это может означать, что де ла Клош, сочинивший это письмо, намеревался добиваться аудиенции у сестры короля. Между тем в безусловно подлинном письме Карла к герцогине, датированном 20 января 1669 г., он сообщал, что его письмо привез "итальянец, ни имени, ни звания которого Вы не знаете. Он передал мне Ваше письмо в столь темном коридоре, что я при встрече не узнал бы его в лицо". Паньоль вслед за другими авторами полагает, что слово "итальянец" в контексте письма означает "человек, прибывший из Италии". Надо признать, что в целом это действительно очень темное место в письме Карла. Однако вряд ли оно дает основание для догадки Паньоля, что это был ответ на исчезнувшее письмо Генриетты. В последнем она обращала внимание Карла на силь- ное сходство де ла Клоша с Людовиком XIV, которого Карл II отлично знал со времени, когда находился при французском дворе. В своем ответе Карл в завуалированной форме давал понять сестре, что решил "не узнавать" де ла Клоша. Паньоль считает, что Карл II после встречи в январе 1669 г. с де ла Клошем разъяснил, что тот не его сын, а кузен, брат Людовика XIV, и ввел его под именем Мартина в "заговор Ру". Однако французская дипломатия при помощи сэра Самуэля Морленда узнала о заговоре, и это предопределило его полный провал. "Мне кажется несомненным, - пишет М. Паньоль, - что донесение Рювиньи изменило ход истории Франции". После похищения Ру французское правительство потребовало выдачи Мартина. Карл II не мог не согласиться на это требование, но из-за того, что было двое Мартинов - подлинный и мнимый, арест затянулся до начала июля 1669 г. У де ла Клоша имелась большая сумма денег, выманенных у иезуитов под "поручительство" Карла, содержащееся в одном из его подложных писем. Запуганный слуга де ла Клоша после ареста хозяина был отправлен в Неаполь, где сыграл свою роль обогатившегося лакея - "принца Стюардо".
             Такова реконструкция событий первой половины 1669 г., связанных с исчезновением де ла Клоша. Стоит ли повторять, что в своей основе она остается гипотезой, подкрепленной в значительно меньшей степени фактами, чем домыслами. В этой гипотезе не все в порядке с логикой и с хронологией. Хотя Ру только в конце февраля 1669 г. бежал из Лондона, английское правительство еще задолго до этого не могло не знать, что Людовик XIV, осведомленный о заговоре, потребует выдачи его участников. Стоило ли в таких условиях Карлу II в январе 1669 г. "вводить" де ла Клоша в уже провалившийся заговор? Да и вообще, если Карл II действительно вовлек "Мартина" в заговор, вряд ли в его интересах было выдавать его Людовику XIV, а не заставить просто исчезнуть (навсегда или на время - другой вопрос). Не проще ли объяснить процитированное место из письма Карла II к сестре, даже считая его обращенным к де ла Клошу (что отнюдь не доказано), таким образом: "От Вас прибыл посланец, выдающий себя за моего сына, но я не намерен "узнавать", то есть признавать, его"?
             Паньоль приводит, как уже указывалось, 13 "совпадений" между Мартеном и Доже, призванных доказать, что это одно и то же лицо - брат Людовика XIV. Многие из этих совпадений кажутся весьма натянутыми. В этой связи отметим еще одну несообразность. Клош говорил отцу Олива в 1668 г., что ему 24 года. Паньоль считает, что де ла Клош лгал, чтобы сойти за сына английского короля: в 1668 г. Карлу, родившемуся в 1630 г., было 38 лет, и он не мог иметь 30-летнего сына (если де ла Клош - близнец, то он родился в 1638 г.). Но Паньоль как будто не замечает выводов, напрашивающихся из этих фактов. Во-первых, если де ла Клошу было действительно 30 лет, он не мог не понимать, что он не является сыном Карла II и что, следовательно, абсурдно и не безопасно пытаться добиться "признания" со стороны короля. С другой стороны, он не должен был бы в этом случае стремиться к встречам с Карлом II ни до, ни после поездки в Рим, поскольку не мог предполагать, что при свидании король раскроет ему тайну его происхождения. Отпадает и предположение Паньоля, что предстоящий приезд в Рим шведской королевы Христины испугал не де ла Клоша, а Карла II, опасавшегося разоблачения собственных планов (каких?) и поэтому действительно вызвавшего своего мнимого бастарда в Лондон. Число недоуменных вопросов можно было бы значительно умножить. Важнее, что само основание гипотезы Паньоля - допущение существования двух Мартинов, подлинного и мнимого, - ничем не подтверждено и поэтому произвольно. Иными словами, гипотеза существования брата-близнеца у Людовика XIV обосновывается догадкой о наличии двойника у "подходящего" персонажа. Нетрудно заметить, что на основании такого предположения можно с равным успехом выдвинуть и многие другие кандидатуры на роль "маски", например уже отвергнутого аббата Преньяни. Пусть известно, что он в Риме в 1679 г. "сгнил от дурной болезни". Если это был не он, а подставное лицо, сам Преньяни под именем Доже сидел в темнице в Пинероле? Вдобавок в случае с Преньяни нужно предположить одну подмену, а в гипотезе Паньоля - две (Мартин - Мартен - "принц Стюардо"), В конце концов "маской" могло оказаться и лицо, о связи которого с событиями 1669 г. ничего не было известно. Находка какого-то нового документа может опрокинуть все прежние построения и гипотезы.
             По мнению Паньоля, если не признать, что "Мартен" был арестован и под именем Доже отослан в Пинероль, и отрицать, что под этой двойной маской скрывался брат короля, становится совсем непонятно, зачем "маску" столь тщательно охраняли в течение трех с половиной десятилетий, содержали в хороших условиях, не жалея связанных с этим немалых затрат. Немыслимо, что все это делалось для какого-то рядового участника протестантского заговора, которому в этом случае, вероятно, была бы уготована участь Ру, подвергнутого публично колесованию в Париже. Для концепции М. Паньоля очень важно подыскать правдоподобные объяснения тем местам в переписке Сен-Мара и Лувуа, которые как будто прямо противоречат тому, что Доже был заключенным в маске. Поэтому с самого начала все такие места объявляются попыткой замести следы, сбить с толку тех, в чьи руки может в будущем попасть переписка. Отвергнутые все вместе, они потом соответствующим образом истолковываются каждое в отдельности. Сен-Мар в 1674 г. предложил, чтобы Доже был приставлен взамен умершего лакея к Фуке, король согласился. Однако Лувуа в письме от 30 января 1675 г., а потом еще более категорически 11 марта предписал принять меры, чтобы исключить возможность встречи Доже и герцога Лозена. Специально указывалось, что, если потребуется, герцогу можно подыскать лакея, но никак не Доже. Все же зачем превращать Доже, если принимаются такие меры к сохранению его тайны, в лакея Фуке? Возможно, это было сделано если не из сострадания, то из нежелания, чтобы он заболел, сошел с ума от одиночества, погиб, - ведь власти не хотели приближать час его смерти. Это все делалось не для Фуке, а ради Доже. Ведь можно было подыскать для Фуке другого слугу, тем более что он был спокойным человеком и не избивал в припадке гнева своих слуг палкой, как это случалось с герцогом Лозеном. Как бы то ни было, Доже выполнял свою роль слуги без маски, иначе это пробудило бы только любопытство Фуке. Конечно, Фуке мог узнать Доже, но кому мог бывший сюринтендант поведать о своем открытии? Однако Сен-Мар тогда не знал, что Фуке, камера которого находилась над камерой Лозена, и герцог переговаривались через проделанное ими отверстие соответственно в полу и потолке. Ведь тюремщики выяснили это только весной 1680 г., после смерти Фуке. В данном контексте любопытно письмо Лувуа к Фуке от 23 ноября 1678 г., в котором сюринтенданту от имени короля задавался вопрос, разговаривал ли Доже о чем-то секретном с другим слугой - Ла Ривьером, и предписывалось ответить на этот вопрос, не сообщая содержания письма Сен-Мару. Возможно, это была лишь игра и Лувуа переслал Сен-Мару копию ответа Фуке.
              Но очевидно, что в Париже не доверяли даже своему образцовому тюремщику - из его корреспонденции можно заключить, что за ним постоянно наблюдали один или несколько правительственных шпионов. За ответ на запрос из Парижа Фуке было обещано облегчить условия его заключения. И такие послабления режима вскоре последовали - Фуке разрешили прогулки вдоль крепостной стены в сопровождении своих двух слуг под присмотром Сен-Мара. С начала 1679 г. Фуке и Лозену были дозволены взаимные посещения, совместные прогулки, несколько позднее они получили право принимать посетителей. При этом было предписано строго соблюдать условие, по которому Лозен и Доже не должны были встречаться друг с другом (письмо Лувуа от 15 февраля 1679 г.). М. Паньоль склонен считать письмо Лувуа к Фуке, о котором шла речь выше, ловкой провокацией. Ответив на вопрос о том, разговаривал ли Доже с Ла Ривьером, Фуке тем самым невольно подписал себе приговор. Ведь он признал, что и ему известны секреты своего нового слуги. Это определило решение Людовика XIV, продолжавшего ненавидеть бывшего сюринтенданта, чему немало способствовало и влияние новой фаворитки мадам Ментенон, также питавшей злобу к Фуке.
             Было предписано погубить Фуке, но так, чтобы это не оставило следов и обошлось без формального приказа из Парижа. Ослабление тюремного режима, о котором сразу заговорили при дворе, где у Фуке еще сохранились доброжелатели, должно было скрыть подготовлявшуюся расправу. 18 августа 1679 г. Лувуа пишет Сен-Мару, что если тот имеет важные новости и не желает доверить их бумаге, пусть пришлет в качестве доверенного курьера Бленвильера (являвшегося, как мы помним, кузеном начальника тюрьмы). Повторяя в своем ответном письме буквально слова министра, Сен-Мар пишет, что у него действительно имеется секрет, и просит принять в Париже Бленвильера, кстати, известного Лувуа, поскольку он уже однажды, в ноябре 1669 г., ездил к нему с тайным поручением. Министр ответил: "Я жду Вашего посланца". Эти письма ясно показывают, что действительным инициатором поездки был Лувуа, а Сен-Мар, посылая Бленвильера в Париж, лишь выполнял приказ начальства. Блен-вильер прибыл в Париж в начале сентября и оставался в столице целых четыре месяца - может, это было следствием колебаний короля. Вскоре после 10 января Бленвильер уехал обратно в Пинероль. Он привез и известие о большой денежной награде Сен-Мару. После прибытия Бленвильера режим заключения Фуке становился все более суровым. Сократилось число дозволенных ему встреч с жителями Пинероля. Покинули Пинероль дочь Фуке и ее жених, которым ранее разрешили свидание с заключенным.
             Примерно через два месяца (22 или 23 марта 1680 г., это с очевидностью следует из сохранившихся документов) после приезда Бленвильера Фуке умер в тот самый момент, когда стало известно о намерении короля освободить бывшего сюринтенданта. Эта запоздавшая милость кажется, по мнению Паньоля, особенно подозрительной, если учесть будто бы мстительный нрав короля - он прощал врагов только тогда, когда они были ему нужны, как это было с лидерами Фронды - Рецем, Конде, Тюренном. Явно с целью опровергнуть распространившиеся слухи об отравлении король приказал выдать тело покойного его семье. Но этот приказ последовал лишь через 16 дней после смерти Фуке, и еще несколько дней потребовалось его сыну де Во, чтобы доехать до Пинероля. Во всяком случае, к этому времени труп должен был разложиться до неузнаваемости. Медицина того времени была бессильна обнаружить следы отравления растительными ядами. Признаки смерти от такого яда или от апоплексии были неразличимы. Да, вероятно, никакого вскрытия тела и не производилось (соответствующая депеша Сен-Мара исчезла), и родные похоронили останки Фуке в Пинероле. (Установление еще в XVIII в. Жакобом факта, что трупа Фуке не было в семейном склепе, и послужило толчком к предположению, что он являлся заключенным в маске.)
             К числу многих труднообъяснимых обстоятельств, связанных так или иначе с историей "маски", принадлежат эпизоды, которые относятся к дням, последовавшим за смертью Фуке. Немудрено, что они могли подвергаться самым различным, даже взаимоисключающим истолкованиям, в зависимости от исходной точки зрения, которой придерживался тот или иной исследователь.
             Лувуа в ответ на несохранившийся, как уже отмечалось, отчет Сен-Мара о смерти Фуке направил ему 8 апреля 1670 г. очень любопытное письмо. В нем министр упоминает об отверстии, пробитом между камерами Фуке и Лозена, с помощью которого арестанты могли долгое время общаться без ведома тюремщиков. Однако министр не выражает ни малейшего неудовольствия по поводу столь непростительной оплошности Сен-Мара, не сумевшего вовремя обнаружить это отверстие. Напротив, Лувуа выражает полное удовлетворение действиями Сен-Мара, на которого продолжали сыпаться и денежные подарки. Его кузен и посланец Бленвильер получил назначение на должность коменданта крепости Мец, с тем чтобы через несколько лет вновь присоединиться к Сен-Мару на острове Сен-Маргерит. Министра - так комментирует все это Паньоль - по-видимому, мало волновало то, что герцог Лозен узнал секреты Фуке и его слуги Ла Ривьера. Однако возникает необъяснимый с позиции Паньоля вопрос: каким образом министр мог быть уверен, что Фуке не сообщил Лозену и тайну Доже? Ведь отверстие существовало длительное время, возможно, еще до того, как Фуке получил королевское предписание сообщить, не рассказал ли Доже свои секреты Ла Ривьеру. Не говоря уж о том, что Фуке мог, несмотря на приказ из Парижа, исходивший от его врагов, все же сообщить Лозену то, что узнал от Доже. Если Фуке был отравлен прежде всего потому, что он знал тайну Доже, как можно было несколько позднее освободить Лозена? Его лишь ложно уверили, что Ла Ривьер и Доже выпущены на свободу. По мнению Паньоля, одна из целей, которая преследовалась этим, - убедить Лозена, даже если он узнал от Фуке, кем является Доже, что все рассказанное - нелепая выдумка слуги сюринтенданта.
              На деле же слуг продолжали держать в тюрьме, скрывая это от всех. Их поместили в камере в Нижней башне, а прежняя комната, в которой содержали Доже, оставалась демонстративно незанятой. В своей новой камере Доже и Ла Ривьер пробыли до отправки в Экзиль в 1681 г. Перемещение Ла Ривьера и Доже было сделано не только для введения в заблуждение герцога Лозена, а через него (после того как он будет освобожден) и многих лиц в Париже, но и чтобы уверить их, будто Доже действительно слуга, отправленный на все четыре стороны после смерти его господина. Доже и Ла Ривьер были свидетелями кончины Фуке, а перед смертью он мог понять, что отравлен, и сказать им об этом. Между прочим, если Фуке умер естественной смертью, слуги были бы драгоценными свидетелями того, что слухи об отравлении не соответствуют действительности.
             Но странные обстоятельства, сопровождавшие кончину Фуке, этим не ограничивались. В переписке Сен-Мара разных лет встречаются глухие упоминания о каком-то мешке, в котором хранились "ядовитые порошки". В ответ на письмо Сен-Мара от 4 июля 1680 г. (оно не сохранилось) Лувуа к депеше, датированной 11 июля, добавил несколько собственноручно написанных строк, явно с целью скрыть их содержание от писцов своей канцелярии. "Уведомите меня, - писал министр, - как стало возможным, что некто, называемый Эсташем, изготовил то, что Вы мне отослали, и где он взял нужные снадобья, чтобы сделать это, поскольку я не могу себе представить, что он получил их от Вас". В зависимости от того, идет ли здесь речь об отраве или нет, можно строить самые различные предположения о роли Доже, и в них действительно нет недостатка в литературе о "маске".
              Один из уже упоминавшихся исследователей, М. Дювивье, например, считал, что Фуке был отравлен Доже по наущению... герцога Лозена или Кольбера, который, мол, боялся возвращения Фуке к управлению государственными финансами. Предположение, что Лозен, будучи сам арестантом, мог обещать Доже свободу, столь же невероятно, как то, что Фуке, осужденный за растраты и ненавидимый королем, мог быть вновь назначен на свой прежний высокий пост. Вдобавок Лозен, кажется, никогда не встречался с Доже, и тем более неясно, через кого должен был Кольбер устанавливать контакт с заключенным в Пинероле. Соглашаясь с М. Пань-олем в критике этой гипотезы, нельзя признать сколько-нибудь убедительной и его собственную версию, согласно которой вся эта история - лишь умелое ведение министром "контрпропаганды", призванной отвести подозрение от властей и свалить преступление на слуг Фуке, которые, как утверждалось, были освобождены и исчезли неизвестно куда (а на деле должны были до смерти остаться в тюрьме). Ведь контрпропаганда велась в секретной переписке, при этом в той ее части, которую скрывали даже от писцов, переписывавших набело депеши Лувуа!
              Еще ранее, чем возникло в корреспонденции упоминание о "снадобьях", в мае 1680 г., из Парижа последовал приказ, посланный в ответ на опять-таки несохранившуюся депешу Сен-Мара и также породивший различные домыслы. Сен-Мару предписывалось переслать в Париж бумаги, которые он нашел в одежде Фуке, и те бумаги, которые ранее просил отдать ему сын сюринтенданта, если они еще оставались в руках начальника тюрьмы. (Этот приказ, как мы уже знаем, дал основания Аррезу даже предполагать, что Фуке не умер и продолжал писать.) Из ответных писем Лувуа следует, что Сен-Мар отослал требуемые бумаги. Однако в письме министра от 22 июня последовало новое предписание - "отослать в пакете то, что Вы нашли в карманах г-на Фуке, чтобы я мог показать это Его Величеству". Не связано ли "это" с тем, что приготовлял из каких-то снадобий Эсташ Доже? Из-за отсутствия депеш Сен-Мара, ответом на которые были цитированные письма Лувуа, нет возможности ответить на этот вопрос.
             Надо сказать, что явные противоречия, которые анализ обнаруживает в сохранившейся части переписки Сен-Мара с Лувуа и Барбезье, становятся исходным пунктом для произвольных построений. Сторонники различных кандидатов отбрасывают данные, не укладывающиеся в прокрустово ложе их концепций, как сознательную дезинформацию. В какой-то мере еще можно доказать, что желанием замести следы были вызваны намеки, что "маской" является Маттиоли, которого Лувуа называет в переписке то "Летанжем", то его подлинным именем и фамилией (особенно полезным оказался Маттиоли в этой роли после смерти Фуке). Но и здесь не кажется правдоподобным предположение М. Паньоля, что Маттиоли вообще держали в тюрьме ради этой мистификации (поскольку, мол, иначе итальянца можно было через пять-шесть лет выпустить на свободу). Остается фактом, что Лувуа именовал Маттиоли "мошенником", рекомендовал проучить его палочными ударами и т. п., что никак не вяжется с идеей, будто министр провоцировал будущих читателей своей корреспонденции на отождествление флорентийца с "маской". Ведь пренебрежительные отзывы о Доже в переписке выдаются тем же М. Паньолем за попытку скрыть, что "слуга" и был таинственным заключенным.
             Мода на гипотезы, выдвинутые Паньолем и Аррезом, видимо, уже прошла. В 1978 г. дальний потомок Сен-Мара П. М. Дижол выпустил исследование, в котором утверждается, что "маской" был некий Набо, чернокожий паж Марии-Терезы, жены Людовика XIV, вызвавший неудовольствие короля. Его сначала отправили пажом к жене губернатора Дюнкерка и изменили имя ("Набо стал Доже"), а потом отправили в Пинероль, где он, между прочим, был одно время в услужении у Фуке.
             В Пинероле ныне существует Постоянный центр изучения "железной маски", который на двух заседаниях-в сентябре 1974 г. и октябре 1976 г., - заслушав доводы как Дижоля, так и Арреза с его единомышленниками, высказался в пользу кандидатуры темнокожего пажа королевы...
             Таким образом, новейшие попытки разгадать тайну "маски" должны идти по пути выяснения загадки Доже, а это снова открывает двери для любых произвольных предположений, как это было в прошлом веке, когда путем всяческих домыслов набрали не одну дюжину претендентов.
             История "железной маски" как в капле воды отразила режим бесправия, произвола и беззакония, которые были неразрывно связаны с внешней и внутренней политикой абсолютистской монархии. Устрашающие королевские lettres de cachets - тайные (а порой и безымянные) приказы об арестах, содержание десятилетиями людей в тюрьмах без предъявления обвинения и даже без признания самого факта ареста, возведение в высший закон монаршего каприза, желаний короля и его фаворитов, ради которых неугодный человек превращался в беспощадно преследуемого "государственного преступника", - все это были повседневные явления во Франции до Великой французской революции конца XVIII в. И немудрено, что загадочный случай с "железной маской" долгое время привлекал внимание не только своей нераскрытой тайной.



  • Нечаянные плоды просвещения

             Кальер, издавший в 1716 г. руководство по ведению переговоров, указывал на ту роль, которую может сыграть хороший посол. Он подчеркивал, что успеха можно добиться умелым сочетанием средств дипломатии и разведки. "Мы, - писал он о значении дипломатических переговоров, - ежедневно наблюдаем их результаты: неожиданные перевороты, соответствующие великим намерениям государства, использование мятежей и разжигание ненависти, побуждение завистливых соперников к вооружению к выгоде третьей стороны, расторжение искусными мерами самых крепких союзов... Часто случается, что хорошо выбранные шпионы больше, чем какое-либо другое средство, способствуют успеху великого начинания. Ими нельзя пренебрегать. Посол - это почетный шпион, так как его обязанностью является выведывание важных секретов".
             Через несколько десятилетий известный английский политический деятель лорд Честерфилд в своих знаменитых "Максимах" выскажется в том же духе - "Посол, которому поручены важные дела, непременно должен иметь у себя в услужении платных шпионов, но не должен слишком доверчиво относиться к сведениям, которые они доставляют, ибо эти сведения не отличаются точностью, а зачастую бывают и вымыслом".
             В XVIII в. движущим нервом шпионажа в Европе служили почти исключительно деньги, и только деньги. Все другие мотивы играли сугубо подчиненную роль (или вовсе никакую). Шпионаж был неотделим от дипломатии, а она была в это время неразрывно связана с различными формами коррупции. Именно это определяло те огромные, по масштабам того времени, суммы, которые тратили внешнеполитические ведомства абсолютистских государств. По подсчетам исследователей, среднее годичное жалованье для английских шпионов составляло примерно 400 ф. ст. (не считая возмещения расходов).
             В арсенале секретной службы по-прежнему большое место занимали подарки министрам и другим должностным лицам враждебной страны. Французский дипломат де Викфор, автор известного сочинения "Посол и его функции", доказывал, что подкуп иностранных министров находится в полном соответствии со всеми признанными обычаями и нормами международного права. Подкуп стал искусством. В одном случае надо было передать деньги и все, в другом - их следовало оформить как королевский подарок, в третьем - проиграть в карты, в четвертом - проиграть в те же карты, но при посредстве подставного лица, в пятом - дать в долг, в шестом - употребляя позднейшее выражение - вручить "борзыми щенками". Так, австрийский канцлер Кауниц принимал в дар только картины, лошадей и вино особо редких марок. Лорд Стенгоп, которого пытался в 1716 г. подкупить французский посол аббат Дюбуа, вежливо отказался от предложенной взятки. В письме к регенту герцогу Орлеанскому Дюбуа назвал поведение англичанина "героическим и поразительным", а затем послал Стенгопу 60 ящиков лучшего вина с просьбой передать половину королю Георгу I. На этот раз британская добродетель не устояла. А на Георга I, который был одновременно курфюрстом Ганновера, наряду с вином подействовал довод, что Франция будет охранять его родовые владения от покушений со стороны Австрии и Пруссии. Дюбуа вслед за Стенгопом отправился в его ганноверскую резиденцию, где любезный хозяин предоставил гостю полное право подслушивать свои разговоры с представителями других держав. Дюбуа описал, в частности, торжественный обед, который Стенгоп дал 13 иностранным дипломатам. Прелат сидел в соседней комнате за чуть приоткрытой дверью и записывал разговоры, становившиеся все более откровенными. По его подсчетам, на каждого собеседника пришлось по пять с половиной бутылок вина, к концу вечера только англичанин оказался на высоте положения, не будучи мертвецки пьяным. Стенгоп с удовольствием просмотрел записи, сделанные Дюбуа. Это было за два месяца до 4 января 1717 г., когда был подписан англо-французский союз.
             Взятки были настолько обыденным делом, что их брали порой с целью обмануть чужое правительство, поставляя ему неверные сведения или вводя в заблуждение обещанием помощи. Графа Панина, министра Екатерины II, подозревали в том, что он получил деньги от Фридриха II с тайного согласия царицы, чтобы таким образом войти в доверие к прусскому королю и заранее быть осведомленным в его намерениях.
             Подкупы, как подчеркивал анонимный автор трактата "Замечания об обязанностях посла" (1730 г.), крайне важно производить таким образом, чтобы скрыть источник происхождения денег. Это в интересах и того, кто подкупает, и того, кого подкупают. Английские разведчики очень хорошо усвоили мысль, что значительно проще и (при прочих равных условиях) дешевле давать взятки вельможам и министрам, которые и сами склонялись к внешнеполитическому курсу, устраивавшему Лондон, чем подкупом привлекать на свою сторону противников такого курса. Это правило, правда, не касалось тех государственных деятелей, чьи симпатии и антипатии целиком определялись количеством золота, которое они получали из иностранных столиц. В этих случаях, как англичане убедились на горьком опыте, волей-неволей приходилось перекупать этих достойных мужей, что было обычно дорогостоящей операцией и не давало никакой гарантии, поскольку для них могли возникнуть новые соблазны.
             В практику британской разведки входил и подкуп чужих шпионов. Так, Хенбери Уильяме, когда он в 1750 г. был послом в Берлине, старался переманить на английскую службу ирландца, бывшего прусским шпионом в России и давно не получавшего жалованья от своих прежних нанимателей.
             В XVII в. говорили, что война обязана питать войну. То есть добыча, взятая у неприятеля, и контрибуция, наложенная на мирное население, должны покрывать военные расходы. Французская разведка нередко исходила из убеждения, что шпионаж должен питать шпионаж. Трактирщики и содержатели игорных и публичных домов и другая подобная им публика не только сами состояли на службе в полиции, но и были обложены специальной данью, шедшей на содержание шпионов-дворян.
             В XVIII в. на смену придворным интриганкам приходит тип профессиональных шпионок. Французское правительство постоянно подсылало к иностранным дипломатам своих агентов-женщин. Так, за герцогом Дорсетским, бывшим послом во Франции в 80-е годы XVIII в., было поручено шпионить актрисе Бачелли.
              Впрочем, грань между профессионалами и дилетантами была зыбкой. Английская секретная служба широко использовала в качестве своих агентов молодых аристократов, путешествовавших для пополнения образования и приобретения светского лоска по европейским столицам. Принятые в высшем свете, эти отпрыски знатных семейств ловили слухи, пытались получить доступ к секретам через своих любовниц, не брезгуя при этом, как свидетельствует скандальная хроника тех лет, ни сутенерством, ни сводничеством.
              В основном к середине века британская секретная служба освободилась от династических забот и от прежних внутриполитических обязанностей в борьбе за власть в Англии и тем самым получила большую свободу рук в действиях за рубежом. Отнюдь не ограничиваясь задачами сбора информации, вмешиваясь в борьбу за власть в других странах, английская агентура участвует в подготовке дворцовых переворотов к вящей выгоде британского капитала.
             Одной из предпосылок успешной деятельности английского посла в качестве главы разведывательной организации было влияние, которым располагал этот дипломат у себя на родине. Без этого, как правило, не удавалось получить в достаточной степени независимость в действиях. Ждать по каждому поводу инструкций из Лондона при тогдашних средствах связи и бюрократической рутине, царившей в канцеляриях Уайт-холла, значило обрекать на неудачу любое дело, где требовались быстрые решения. К тому же влияние нужно было и для того, чтобы получить достаточные средства для ведения разведки. А на них нередко в Лондоне скупились даже в тех случаях, когда посла посылали на его пост прежде всего как представителя секретной службы.
             Иногда дипломатические должности давались в награду за успешное выполнение шпионских заданий. Так, например, капитан Джеймс Деф-риз, поступивший волонтером в армию Карла XII, чтобы сообщать в Лондон о русском походе шведского короля, был потом назначен британским представителем в России, а затем в Данциге.
             Нередко, напротив, в функции дипломатов входило только обеспечение быстрой пересылки донесений шпионов, над которыми послы не имели никакой власти и могли даже не знать их подлинных фамилий. Каналами связи служили также английские торговые дома. При отправлении по почте шпионский текст писали невидимыми чернилами, иногда по краям газетного листа.
             Английские министры и послы не раз пытались превратить в своих агентов дипломатов других стран. Так, Болингброк пользовался для этой цели услугами саксонского посланника в Лондоне - "тщеславного и лживого гасконца", который получил за свои услуги 300 ф. ст. Задачей саксонского дипломата было разведывать намерения и интриги "немцев и других" во время переговоров о заключении Утрехтского мирного договора. Через несколько десятилетий другой саксонский посланник - Флемминг сослужил аналогичную службу герцогу Ньюкаслу. В 30-х годах XVIII в. английский посол в Париже граф Джеймс Уолдгрейв в числе многих своих агентов имел также шведского посланника, передававшего все услышанное от французских министров, и бывшего представителя саксонского курфюрста. Лорд Уолдгрейв получил от французского правительственного служащего 10 шифров, заплатив 100 луидоров за каждый из них.
             ...Как и многие другие учреждения, французская полиция при Людовике XV, видимо, не очень хорошо знала свое дело. Во всяком случае, ее внимание ни разу не привлекла одинокая фигура мужчины, ночью часами слонявшегося по окраинам версальского парка, пока ему не встречался другой незнакомец, явно опаздывавший на назначенную встречу. (В деловой корреспонденции английский посол в Лондоне горько сетовал на неаккуратность своего контрагента и на крайне унизительные для высокопоставленного дипломата томительные ожидания.) Французским сыщикам было бы совсем небесполезно выяснить, кем являлся таинственный незнакомец, ради встречи с которым лорд Уолдгрейв был готов на утомительные ночные прогулки. А свидания, которые так ценил английский посол, назначал ему граф Франсуа де Бюсси, немаловажное лицо во внешнеполитическом ведомстве. Он работал на английскую разведку с 1734 г. Начав с вознаграждения в 240 ф. ст., Бюсси с каждым годом запрашивал все большую и большую мзду, иногда за мало стоившую информацию. И тем не менее "агент 101" получал требуемое, а порой даже сверх того, поскольку в ряде случаев сообщал в Лондон сведения, имевшие для английского министерства первостепенное значение. Выторговав ежегодное содержание в 2 тыс. ф. ст., Бюсси получал от главы английского кабинета герцога Ньюкастла на деле плату в 2300 ф. ст. Кроме того, Бюсси особо оплачивались известия чрезвычайной важности. С 1733 по 1740 г. граф положил в карман за них дополнительно 5500 ф. ст. За это время Бюсси успел побывать дважды в Лондоне: в 1737 г. со специальной дипломатической миссией, а в 1740 г. уже как официальный французский представитель на дипломатических переговорах. За свое трехлетнее пребывание в Лондоне он успел сообщить своим английским нанимателям текст договора между Францией и Испанией, никак не предназначавшийся для любознательного взора британской разведки, секретные инструкции французским губернаторам в Вест-Индии. В 1743 г., вернувшись в Париж, "агент 101" послал уведомление о том, что составлен проект неожиданного объявления войны Великобритании и высадке на английской территории армии под командованием прославленного полководца маршала Мориса Саксонского и в Шотландии - главы якобитов принца Карла Эдуарда. Шансы на успех вторжения были в это время наибольшими за все столетие. В Лондоне стали принимать экстренные меры, а Бюсси было сразу выдано 2 тыс. ф. ст. После заключения мира в 1748 г. шпионская карьера Бюсси закончилась (он уже был достаточно богат и не желал рисковать, как в былые годы), чего никак нельзя сказать о его дипломатической деятельности. В 1749 г., сумев завоевать расположение всесильной маркизы Помпадур, граф получил пост заместителя министра. В 1758 г. по поручению министра иностранных дел и фактического главы французского правительства герцога Шуазеля Бюсси посетил Лондон, но не возобновлял своих старых связей с британской разведывательной службой. Английские собеседники тоже не напоминали о прошлом, лишь злоязычный Уильям Питт-старший заметил, что Бюсси был "вряд ли столь же целомудренным, как Пенелопа". Бюсси ушел в отставку в 1767 г., получив большую ежегодную пенсию в 21 тыс. ливров, что соответствовало 920 ф. ст. Это было значительно меньше, чем ему платили англичане, но зато получение пенсии не было связано с небезопасными встречами на задворках версальских садов. Бюсси умер в 1780 г., и современники остались в неведении относительно его истинного лица.
             К периоду войны за австрийское наследство (1740-1748 гг.) и позднее Семилетней войны (1756-1763 гг.) относится активность английского разведчика Джорджа Креснера, "неутомимого мистера Креснера", как с легкой иронией называл его лорд Кейт, посол в Вене. Фигура Креснера является особо красочной иллюстрацией того типа британских дипломатов, для которых их официальный статус служил лишь удобной вывеской для шпионажа. По крайней мере с 1745 г. Креснер пересылал разведывательные донесения из Голландии. В 1747 г. он получил назначение на пост английского представителя в Льеже, а через восемь лет был переведен в Кельн, откуда в 1759 г. его изгнали наступавшие французы. После этого Креснера снова перебросили в Нидерланды, причем в переписке указывалось, что в создавшейся обстановке наилучшим прикрытием будет аккредитование его при голландском правительстве. В 1763 г. Креснер-уже посланник при имперском сейме в Регенсбурге, позднее занимает такую же должность в Кельне и Майн-це. Однако по крайней мере до конца 60-х годов все эти посты были лишь ширмой, скрывавшей подлинную деятельность Креснера, который был руководителем крупной шпионской организации, собиравшей информацию о Франции, ее армии, флоте, финансах. В числе агентов, которых Креснер использовал еще в 40-х годах, были некий шевалье Гийом Этзлер и доктор Фоконе. Во время войны за австрийское наследство не менее 72 французов являлись агентами английской секретной службы. Напротив, версальский двор не имел на территории Англии ничего, что хотя бы отдаленно напоминало такую разведывательную сеть.
             Не все шпионы стремились прямо получать плату звонкой монетой. Так, например, некоторые из бывших якобитов готовы были работать на английскую разведку за право вернуться в Англию (что иногда было связано и с возвращением их владений). Так, граф Меришел получил это право, своевременно сообщив о заключении Францией и Испанией в 1761 г. так называемого Третьего семейного союза.
             Как и прежде, в задачу британского поота зачастую входил шпионаж не только против страны, при правительстве которой он был аккредитован, но и против соседних государств. Так, лорд Стейр, будучи послом в Париже, имел шпионов в ряде стран (например, в Испании в 1720 г. некоего Уилкинса). Английский посланник в ганзейских городах Уич нанял шпиона в Дрездене Якоба Дейлинга, которому платил 60 ф. ст. в год. Английские контакты с государствами Северной Африки (включая алжирских пиратов) во многом были связаны со стремлением получать информацию о передвижениях французского флота в Средиземном море. Поскольку речь шла о шпионаже, проводившемся дипломатическими ведомствами, роль резидентов, как правило, брали на себя послы. Лишь в редких случаях разведчики поддерживали прямые связи с министерством иностранных дел в Лондоне.
             Когда, особенно в недружественных столицах, в деятельности британских послов главным становилось их участие в тайной войне, они приобретали репутацию разведчиков, прикрывшихся дипломатическим иммунитетом. Подполковник Роберт Кэмпбелл, отправленный в 1757 г. в Стокгольм с целью дипломатического зондажа, должен был доложить начальству, что шведы рассматривали его как "шпиона с верительными грамотами". Бывали и еще более досадные казусы. Британский посол в Петербурге во время Семилетней войны (1756-1763 гг.) Чарлз Хенбери Уильяме считался ходатаем по делам союзника Англии - прусского короля Фридриха II и с полным на то основанием, так как настойчиво пытался подкупить всех способных помочь ему в этом, начиная с супруги наследника престола - будущей Екатерины II. Поэтому Уильяме совсем напрасно жаловался в письме в Лондон, что злые языки советовали императрице Елизавете Петровне смотреть на него "более как на прусского шпиона, чем на английского посла".
             Старое соседствовало с новым. Предпринимались даже попытки возродить такие давние приемы тайной войны, как использование самозванцев, широко применявшееся, например, в Англии в конце XV в. или в России в начале XVII в. Во время русско-турецкой войны 1768-1774 гг. на Западе в различных кругах возникла мысль о возможности создать затруднения для правительства Екатерины II, исподтишка поддерживая притязания красивой авантюристки неизвестного происхождения, которая именовала себя Елизаветой, княжной Всероссийской, дочерью царицы Елизаветы Петровны (от ее морганатического брака с А. Г. Разумовским) и, следовательно, внучкой Петра I. Самозванка принимала и много других имен. В историю она вошла под именем княжны Таракановой. (Существовала и другая княжна Тараканова, которую считали дочерью Елизаветы и Разумовского. В детстве ее увезли за границу, в 1785 г. она по распоряжению Екатерины вернулась в Россию, постриглась в монахини московского Ивановского монастыря под именем Досифеи и умерла в 1810 г. Казна отпускала на ее содержание крупные суммы.) По поручению Екатерины граф Алексей Орлов, который находился с русской эскадрой в Средиземном море, разыскал Тараканову в Риме. Орлов предложил самозванке выйти за него замуж, взамен чего обещал возвести ее на российский престол. Они поехали в Ливорно, где стояли русские суда, и прибыли на флагманский корабль "Исидор". Там Тараканова была арестована. 11 мая 1775 г. она была доставлена в Кронштадт и вскоре заключена в Петропавловскую крепость. В своих показаниях узница не раскрыла ничего существенного и 4 декабря 1775 г. умерла от туберкулеза. Таким образом, она не дожила до наводнения 1777 г. и не утонула в залитом водой каземате, как это изображено в известной картине К. Д. Флавицкого "Княжна Тараканова в Петропавловской крепости во время наводнения" (1864 г.).
             Средства связи не претерпели существенных изменений в эту эпоху. предшествовавшую эре железных дорог. Доставка в Лондон даже официальной корреспонденции по почте занимала из Парижа и Гааги 3 дня, из Мадрида - 18, из Рима и Стокгольма - 21, а из Константинополя - даже 40 дней. Пересылка наиболее важных донесений курьерами редко приводила к значительному сокращению этих сроков.
             По-прежнему острой проблемой являлась сохранность депеш. Посылка их почтой была почти равносильна молчаливому согласию на ознакомление с ними иностранных властей. Чтобы как-то воспрепятствовать этой чрезмерной любознательности, английская дипломатия пыталась иметь альтернативные пути пересылки своей деловой переписки, минуя почту, - через Францию и Голландию, иногда только морем (несколько маршрутов важно было сохранять и на случай войны, когда другие, проходившие через вражескую территорию, естественно, оказывались недоступными). Шифр не спасал дела. Практика показывала, что большое количество зашифрованных сообщений создает дополнительные возможности иностранцам раскрыть код. Каждое посольство имело целый набор различных шифров, хотя они стоили дорого - около 150 ф. ст. каждый. Многие депеши посылались одновременно несколькими путями. Отправление депеш со специальными дипломатическими курьерами обходилось настолько дорого, что к такому способу можно было прибегать только при особой необходимости. Иногда не рисковали посылать письменные депеши и с курьерами. Некоторые важные сведения, особенно относящиеся к области тайной войны, сообщались устно доверенным лицам, которых отряжали в Лондон. Так, например, поступили, когда бывший испанский министр Рипперда получил убежище в английском посольстве в Мадриде и обещал раскрыть все секреты своего правительства.
             Почтовые пакетботы, появившиеся еще в XVII в., обычно доставляли корреспонденцию из Англии лишь в ближайшие портовые города Франции и Голландии, далее ее перевозили по суше. Во время войны команды пакетботов увлекались пиратством в ущерб своим прямым обязанностям. Власти стали даже предпочитать для почтовой службы небольшие быстроходные суда, не имевшие серьезного вооружения на борту. Однако это не могло помешать пакетботам перевозить контрабанду и в мирное, и в военное время. Впрочем, сама контрабанда нередко при этом становилась прикрытием для шпионажа. В 1695 г. министра иностранных дел Шрюсбери запросили, стоят ли разведывательные сведения, доставляемые неким капитаном Питере оном, того, чтобы не препятствовать контрабандному провозу им небольшого количества французских изделий. В том же 1695 г. лазутчик, состоявший на службе известного дипломата сэра Уильяма Трамбула, предложил, чтобы английские власти разрешили нескольким лондонским купцам купить датский корабль, который мог бы совершать ежегодно семь-восемь рейсов в различные французские гавани за контрабандным товаром, доставляя туда за каждую поездку по два шпиона. Автор проекта особо подчеркивал, что таможенники не должны подвергать этот корабль никакому досмотру. Один из разведчиков графа Ноттингема сообщал, что по специальному заказу английских купцов построена яхта с тайниками, "где можно кое-что запрятать", и что надо подыскать для нее капитана, хорошо знакомого с побережьем Франции.
             XVIII в. широко развил унаследованную от прошлого практику перлюстрации писем. Западноевропейские монархии XVIII столетия нередко характеризовали как "просвещенный абсолютизм". Нельзя отрицать, что его представители действительно прилагали крайние усилия, чтобы "просветиться" за счет чужих государственных и частных секретов путем просмотра почтовой корреспонденции. Это было время расцвета "черных кабинетов", начало которым было положено еще в первое десятилетие XVI в. германским императором Максимилианом.
             Во Франции "черный кабинет" получил особое значение при Марк-Рене д'Аржансоне, который с 1697 г. в течение более двух десятилетий занимал пост генерал-лейтенанта полиции. Его правление совпало с последними, наиболее тяжелыми для страны годами правления Людовика XIV, военными поражениями и голодом, приведшим к продовольственным волнениям в Париже. В этих условиях д'Аржансон еще более расширил систему слежки и шпионажа. Начальник полиции умел следовать даже в личной жизни придворной моде. Первоначально он действовал просто, собирая дань натурой со всех столичных домов терпимости. Однако когда "король-солнце" в конце жизни впал в ханжеское благочестие, д'Аржансон тоже нашел выход: поселился в Транельском монастыре, разумеется, женском, где его любовницами состояли едва ли не все монахини, начиная с самой настоятельницы. Обитательницы монастыря не остались внакладе - генерал-лейтенант полиции разрешил им выпустить лотерею, принесшую большую прибыль. Недаром в монастыре даже построили часовню, посвященную Святому Марку - патрону д'Аржансона. Из этого монастырского уединения, если можно употребить здесь это слово, д'Аржансона не извлекли даже смерть короля и назначение в 1718 г. президентом финансового совета и фактическим главой правительства. Просто Транельская обитель, являвшаяся долго центром французской разведки, стала теперь местом, где вершились дела, связанные со знаменитой "системой Ло" - неограниченным выпуском бумажных денег без золотого покрытия, который привел к острому финансовому кризису, массе банкротств и вследствие этого - к бегству самого незадачливого финансового волшебника д'Аржансона из Франции. А вскоре после этого он стал несколько неожиданно подвизаться уже в роли агента английской разведки.
             Пока действовала невиданная "система Ло", в Лондоне взирали на нее, кажется, скорее с завистью и опасением, как бы она не увеличила могущества Франции, которая, правда, превратилась в это время из давней соперницы в союзницу на недолгий срок. Британский посол в Париже лорд Стейр заподозрил своего давнего знакомца Ло в якобитстве. Подозрение не имело оснований (Ло отверг авансы якобитов) и было вызвано главным образом тем, что аббат Тансен (известный своим сребролюбием) за солидную толику акций "Миссисипской компании" (чуть ли не на 100 тыс. ливров) без долгих церемоний вернул шотландского еретика в лоно католической церкви. Банкиру обращение было нужно, чтобы получить право официально занять министерский пост.
             Когда мыльный пузырь лопнул и Ло после странствий по многим странам возвратился в Англию, как раз это обращение в католицизм закрыло ему путь к любой государственной должности. Однако Уолпол, злой гений парламентской коррупции, не обошел своим покровительством обедневшего отца инфляции. За Ло очень ходатайствовали его влиятельные друзья, и Уолпол решил использовать обедневшего прожектера в качестве тайного эмиссара британского правительства. У первого министра имелась своя "система" - управление с помощью парламентских подкупов, часто осуществлявшихся в форме назначения на доходные должности. Очевидно, такие синекуры имелись у сэра Роберта и в его разведывательной службе. В августе 1725 г. Ло отправился с тайной миссией в Мюнхен. Его целью было способствовать отходу Баварии от союза с Австрией, которая как раз в это время противопоставила себя действовавшим в согласии Англии и Франции. Для маскировки же подлинной цели поездки Ло получил документы, аккредитовывавшие его в качестве британского дипломата в Венеции. Нужда в услугах Ло вскоре отпала - баварский герцог Максимилиан Эммануил скончался в феврале 1726 г., а его преемник и так был настроен против австрийского союза. Он через Ло пытался прощупать возможность получения английской субсидии, а шотландец - как-то оправдать свое нахождение на секретной службе пересылкой детальных сведений о баварской армии. Наконец из Лондона в ответ на просьбы Ло последовало разрешение ему отправиться в Венецию. Здесь мы можем покинуть знаменитого авантюриста и возвратиться от "системы Ло" к "системе черных кабинетов", которые по примеру его покровителя д'Аржансона стали распространяться в не виданных прежде размерах по Европе.
             Кауниц, будучи австрийским канцлером с 1753 по 1794 г., учредил "черные кабинеты" в разных городах - Франкфурте, Нюрнберге, Аугс-бурге, Майнце, Эйзенахе и многих других. Он широко использовал также подкуп иностранных дипломатических курьеров. Так, его людьми выплачивалось жалованье всем прусским курьерам (за исключением двоих). На австрийской границе эти курьеры передавали свои депеши чиновникам канцлера на время, которое необходимо для снятия с них копий. Копии, естественно, отсылались в Вену, где производилась дешифровка полученных материалов.
             Английский посол в Вене Кейт как-то пожаловался Кауницу, что порой венская почта доставляет ему не подлинники депеш, посланных из Лондона, а снятые с них копии. В ответ Кауниц лишь сделал попытку отшутиться: "Такой уж это неуклюжий народ!"
             Усердие "черного кабинета" в Берлине при прусском короле Фридрихе II было также общеизвестно. Французский посол в Пруссии граф де Гинь однажды сдал на почту свою депешу с запиской, что это очень важная и спешная корреспонденция и что он отправляет ее раньше времени, в 7 часов утра, дабы чиновники успели снять с нее копии и отослать с курьером в 7 часов вечера, а не дожидались следующего курьера. Однако ирония не помогла, в чем пришлось убедиться преемнику Гиня маркизу де Попу. Посол и его жена, находившаяся в Версале, одновременно послали друг другу письма, и каждый получил с берлинской почты... свое собственное послание: чиновники, сняв копии, попросту перепутали конверты.
             В Англии на протяжении XVIII в. корреспонденция (с 1765 г. фактически вся корреспонденция) иностранных дипломатов подвергалась тщательному просмотру. Депеши расшифровывали и копии их передавали министру иностранных дел. Кроме того, прочитывали и другие письма, если предполагалось, что они могут содержать разведывательную информацию (в частности, из-за того, что они направлялись по подозрительным адресам). Первым официальным дешифровалыциком был Уильям Бленкоу. Он был внуком уже известного нам Джона Уоллиса и получил назначение после смерти деда в 1703 г. Бленкоу покончил самоубийством через девять лет, его преемник Джон Кейл оказался неспособным к выполнению порученных ему непростых обязанностей. В 1716 г. пост дешифровалыцика занял священник Эдуард Уиллес, и эта должность передавалась в его семье по наследству вплоть до ее ликвидации в 1812 г. Почему-то она считалась особенно подходящей для духовных лиц, принадлежащих к государственной англиканской церкви. Полагавшееся дешифровалыцику скромное жалованье дополнялось, однако, щедрым пожалованием таких доходных постов, как декан и даже епископ.
             Для "обработки" перехваченной корреспонденции была создана организация, которую обычно называли секретным бюро, а официально именовали иностранным секретариатом. По мере расширения секретного бюро в его составе был создан особый дешифровальный отдел, включавший не только экспертов по кодам, но и переводчиков, специалистов по вскрытию писем без повреждения пакетов, граверов, умевших делать печати, химиков, знакомых с невидимыми чернилами, различных мастеров по подделке писем и документов. Секретное бюро непосредственно подчинялось министрам иностранных дел. Перлюстрация официально была прекращена лишь в 1844 г., но на деле не исчезла и получила дальнейшее развитие в XX в.
             Важным центром перехвата иностранной дипломатической документации была ганноверская почта, через которую, в частности, проходила переписка между Парижем и Стокгольмом. (Напомним, что с 1714 г. английский король был и ганноверским курфюрстом.) Перлюстрация была доведена в Лондоне и Ганновере до совершенства - удавалось не оставлять никаких следов тайного вскрытия пакетов. Тем не менее о существовании секретного бюро было известно французскому послу в Лондоне, в 1771 г. жаловавшемуся на сокращение числа прикомандированных к нему курьеров и на необходимость использовать почту для перевозки важных депеш. Возможно, что посол был осведомлен о работе аналогичного "черного кабинета" в Париже (и в других столицах). Не исключено, что в 80-х годах XVIII в. некоторые шифрованные депеши, которые направлялись в Париж из французского посольства в Англии, содержали дезинформацию в расчете, что их прочитают в Лондоне.
             Кроме того, английские агенты подкупали почтмейстеров в различных городах для получения доступа к письмам. Так, в начале 20-х годов XVIII в., когда отношения между Англией и Россией были прерваны, английский тайный агент в Данциге Джошуа Кенуорзи организовал снятие копий с донесений французских представителей в Петербурге. В 1722 г. Кенуорзи предложил своим лондонским хозяевам просматривать всю дипломатическую корреспонденцию, проходившую через Данциг. Подкуп почтовых служащих, по его расчетам, должен был стоить 1590 ф. ст. в год. (В Лондоне сочли, что это слишком дорогая затея.) Известный английский шпион Джон Маки, автор опубликованных в 1733 г. "Секретных мемуаров", организовал переговоры между английским премьер-министром Робертом Уолполом и директором почты в Брюсселе Жупейном, обязавшимся посылать в Лондон из всех стран Европы копии писем, которые могли представлять интерес для британского правительства. Подобного рода секретные соглашения заключались и с почтмейстерами других стран. Такая широко поставленная перлюстрация писем использовалась английским правительством не только в разведывательных целях, но и для контршпионажа, выявления иностранных агентов, а также для наблюдения за собственными дипломатами и тайными агентами.
             Чтобы избежать "черного кабинета", наиболее важные депеши по традиции отправляли со специальными курьерами, но и это не давало гарантий. На курьеров нападали, бумаги выкрадывали тем или иным способом.
             Уже в 1700 г. французский дипломат де Торси пришел к выводу, что говорить правду - лучший способ обмануть иностранные правительства, которые наверняка будут исходить из предположения, что все сказанное иностранными дипломатами - ложь. К этому средству стал прибегать известный нам Стенгоп (позже, уже в XIX в., к такому оригинальному способу не раз обращались Пальмерстон и Бисмарк).
             Один из крупных полководцев времен войны за австрийское наследство, которая велась в 40-х годах XVIII в., маршал Морис Саксонский сыграл большую роль в организации французской разведки. Он обращал особое внимание на необходимость действий, которые ввели бы в заблуждение неприятеля. "Проведение подготовки к неправильному размещению своих частей, - писал он, - имеет гораздо большее значение, чем обычно принято думать, при том условии, конечно, что это размещение делается преднамеренно и осуществляется таким образом, что может быть в кратчайший срок превращено в правильное. Ничто так не обескураживает противника, рассчитывающего на победу, как военная хитрость подобного рода". В 1745 г. в битве при Фонтенуа маршал, прибегнув к такой уловке, одержал крупную победу над британскими войсками. Морис Саксонский не только широко использовал шпионов, но и написал трактат об искусстве разведки. В числе его советов было вербовать агентов из местных жителей, а также среди служащих интендантства, поскольку, определив размеры и характер собранных неприятелем запасов продовольствия, можно судить о его планах. Агенты не должны были знать друг друга, кроме случаев, когда это требовалось в интересах дела. Морис Саксонский особенно предостерегал против опасности, которую представляли шпионы-двойники.
             Как и разведкой, контр шпионажем занимались многие ведомства - и военное, и морское, и почтовое, и иностранных дел. В сферу контрразведки время от времени вторгались также и другие министерства, таможенники, полицейские власти городов, магистраты, мировые судьи, наделенные не только судебными, но и административными полномочиями. Одним словом, самые различные звенья постепенно формировавшегося, еще плохо слаженного и неуклюжего государственного аппарата, структура которого отражала и традиции, и традиционные предрассудки, и особенно, конечно, сложный баланс интересов господствующих классов, а также локальных, семейных выгод и влияний.
             На протяжении всего периода (начиная с конца XVII столетия), когда велась борьба Англии с Францией за колониальное и торговое преобладание, внимание британской разведки сосредоточивалось, конечно, на "исконном враге". Обстановка побуждала смотреть на каждого француза как на потенциального или действующего шпиона. Это прямо утверждали, например, граф Ноттингем в конце XVII в. и почти через 100 лет после него британский посланник в Париже Даниель Хейлс, который обвинял в шпионаже герцога Лианкура, побывавшего в Англии, и других важных лиц. Эти страхи, возможно, были связаны с тем, что французское правительство получало отчеты о парламентских заседаниях, хотя они тогда были закрытыми (журналисты, пытавшиеся публиковать в газетах сведения о прениях в парламенте, должны были делать это иносказательно, печатая отчеты якобы о дебатах в "сенате лилипутов", и прибегать к другим аналогичным уловкам). Но источником сведений для французского посольства чаще была не его агентура, а оппозиционные члены английского парламента, на которых, естественно, не распространялись строгие запреты не допускать посторонних на заседания обеих палат.
             Одной из контрразведывательных задач, возлагавшихся на дипломатов, было выявление шпионов-двойников. В 1738 г. барон Гораций Уолпол (брат премьер-министра Роберта Уолпола), не раз занимавший важные дипломатические посты, уведомил посланника в Гааге, что письмо, которое тот переслал с одним из своих секретных агентов британскому посланнику в Швейцарии, оказалось на столе французского первого министра.
             Контрразведка старалась не допустить проникновения неприятельских агентов в штат британских прсольств и миссий. Это удалось в июле 1755 г. английскому послу в Петербурге Уильямсу, который получил своевременное предупреждение из Вены от своего коллеги Кейта. Тот, выудив информацию у самого императора Франца I, послал специального курьера в Петербург с известием, что некий Месонье, которого Уильяме был готов принять на службу, был французским шпионом. Джон Мэррей, бывший с 1766 по 1775 г. английским послом в Константинополе, оказался менее удачливым - среди его служащих находился французский разведчик, длительное время сообщавший в Париж содержание всей корреспонденции британского дипломата и ключи к использовавшимся им шифрам.
             Наконец, стоит упомянуть еще об одном нововведении XVIII в., хотя, строго говоря, и оно имеет давнюю историю, - о создании негосударственной разведки и контрразведки. Подобную организацию имели еще в конце XVII столетия пираты, охотившиеся за своей добычей в водах Карибского моря. Не пренебрегали разведкой и работорговцы, вывозившие негров для продажи на американские плантации. Позднее, в начале XIX в., это занятие было объявлено незаконным, и столкновение с военным кораблем грозило капитану и членам команды рабовладельческого судна серьезными неприятностями, точнее, большинство из них ожидал печальный удел - висеть на реях. Однако вместо того, чтобы бросить выгодный промысел, торговцы невольниками пытались получить через своих осведомителей в портовых городах подробную информацию о передвижении военных кораблей.
             Английское правительство прибегало и к помощи такой своеобразной организации, как частная разведка двух предприимчивых сицилианских аббатов Карачоло и Платания, обосновавшихся в 30-х годах XVIII в. в Париже. Потребителями их "товара" были и другие правительства, включая французское. Английский историк Б. Уильяме считает, что информация, поступившая из этого источника, серьезно повлияла на решение Уолпола не вмешиваться активно в войну за польское наследство (1733-1735 гг.).
             В истории известны также многие случаи создания собственной разведки и контрразведки в уголовном мире. В начале XVIII в. в Париже действовала шайка знаменитого разбойника Картуша, в которую входило около 2 тыс. человек. Награбив огромные суммы денег и другие ценности, Картуш подкупил и превратил в своих агентов многих полицейских, чинов тюремной администрации, судей и военных, даже наиболее видных врачей, ухаживавших за ранеными участниками шайки. Сотни трактирщиков выполняли роль хранителей и скупщиков краденого. Чтобы окончательно сбить с толку полицию, Картуш имел целую дюжину двойников. Полицейские - даже те, которые не были подкуплены, - не хотели ловить Картуша: пока он находился на воле, им выплачивали повышенное жалованье (лишних 30 су в день)... за участие в поисках знаменитого разбойника. Людям Картуша удавалось проникать и в покои регента герцога Орлеанского.
             Чтобы одурачить воров, регент приказал не употреблять во дворце драгоценной посуды и заказал себе шпагу без золота и бриллиантов, со стальной рукояткой. Впрочем, рукоятка была с очень тонкой отделкой и обошлась в 1500 ливров. Когда регент выходил из театра, шпага исчезла. В Париже смеялись, уверяя, что Картуш наказал главного вора Франции, который хотел надуть своих незнатных коллег.
             Картуш имел в разных городах своих соглядатаев. Они заранее извещали его о поездках богатых людей и агентов правительств или торговых фирм, перевозивших большие суммы денег. Особенно ловким шпионом был молодой лекарь Пелисье, вхожий в самые знатные дома Лиона. Он не только сообщал о посылке денег из этого города, но и сам не раз возглавлял банды, нападавшие на путешественников. Во время одной из таких дерзких попыток ограбления Пелисье был схвачен полицией. Однако даже под пыткой он не выдал своих сообщников и был казнен. Власти не узнали от него ничего важного о шайке Картуша.
             По слухам, когда полиция организовывала настоящую охоту за королем парижских разбойников, он несколько недель скрывался в Англии, где встретился с "лондонским Картушем" - Мекинстоном. Они условились заранее извещать друг друга об отъезде вельмож и толстосумов, которых можно было хорошенько потрясти, повстречав на большой дороге.
             Картуша схватили лишь в результате предательства Дюшатле, одного из членов шайки, который после ареста решил спасти себе жизнь и получить большую награду, обещанную за поимку главаря разбойников. Но и в тюрьме Картуш похвалялся, что ему удастся выбраться на волю, и только особые меры предосторожности помешали его бегству. Уже на эшафоте, чтобы наказать своих сообщников за то, что они не спасли его, Картуш назвал имена членов своей шайки, после чего в Париже были произведены сотни арестов. Банда Картуша и ее разведка перестали существовать. Но попытки создать такие организации неоднократно делались преступниками и в другие эпохи.




 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 24 марта, пятница
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000021 секунд
Сегодня 24 марта, пятница
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх