logo
buhara
 

Пять столетий тайной войны

История

  Ефим Борисович Черняк
Часть V


Яков II


  •          В тайной войне конца XVII - начала XVIII в. большая роль принадлежит герцогу Мальборо.
             Джон Черчилль, первый герцог Мальборо (Мальбрук, как его в старину именовали на Руси), родился в 1650 г. Он был сыном мелкопоместного дворянина. Начало карьеры Черчилля было положено, когда его старшая сестра Арабелла стала любовницей герцога Йоркского, будущего Якова II. Принятый ко двору Черчилль вскоре был взят на содержание королевской фавориткой Барбарой Вильерс, герцогиней Кливлендской. Саму Барбару пристроил на это место ее родственник Джордж Вильерс, герцог Бэкингем, но она скоро успела подставить ему ножку. Герцог не остался в долгу и привел Карла II к его любовнице, когда она принимала молодого Черчилля. К счастью для того, королю успела порядком надоесть властная, сварливая и, главное, начавшая стареть герцогиня. Поэтому, обращаясь к Черчиллю, король лишь сказал: "Ты прохвост, но я тебя прощаю, таким путем ты зарабатываешь себе на хлеб".
             Карл был недалек от истины. Практичный молодой человек, выудив у герцогини 4500 ф. ст., поспешил вложить их в ценные бумаги. Поднакопив таким путем изрядный капиталец, молодой офицер женился на придворной красавице Саре Дженнингс. Благодаря Арабелле Джон Черчилль стал приближенным герцога Йоркского, а его жена - наперсницей принцессы Анны, дочери герцога. Черчилль быстро продвигался по службе, тем более что вскоре успели отчасти выявиться его несомненные полководческие дарования.
             После 1685 г., когда герцог Йоркский стал королем Яковом II, награды и почести посыпались на Черчилля, как из рога изобилия. Именно Черчилля Яков II назначил главнокомандующим своей армией, высланной против войск Вильгельма Оранского, высадившихся в Англии в 1688 г. Именно Черчилль поспешил перейти на сторону Вильгельма, что быстро решило исход борьбы. (Черчилль пытался даже похитить Якова и выдать его Вильгельму Оранскому, но этот план не удался.)
             В первые годы правления Вильгельм, как уже упоминалось, чувствовал себя на престоле далеко не прочно. Угроза якобитской реставрации была или, вернее, казалась вполне реальной. Тогда Черчилль решил на всякий случай "помириться" с Яковом II. Впрочем, не все якобиты были склонны принимать всерьез авансы Черчилля. Часть из них начала догадываться, что у него могут быть совсем другие планы, чем восстановление на престоле Якова II. Стали просачиваться сведения, что властная Сара Мальборо совсем подчинила себе свою недалекую подругу принцессу Анну, дочь Якова II и сестру королевы Марии, жены Вильгельма III. У Анны был тогда жив сын (он умер еще ребенком через несколько лет). Если бы супругам Мальборо удалось возвести на престол Анну вместо Вильгельма, было бы обеспечено наследование трона протестантами и сведены на нет шансы возвращения Якова II.
             Агенты якобитов явились к Портленду и сообщили о плане, составленном Мальборо в пользу принцессы Анны. У якобитов не было никаких весомых доказательств. Тем не менее Вильгельм был встревожен: он получил некоторые подтверждения информации, сообщенной ему одной из фрейлин принцессы Анны. Вильгельм отлично понимал, что попытка реставрации Якова II была маловероятна и должна была натолкнуться на сильное сопротивление. Напротив, замена непопулярного короля-иностранца английской принцессой, дочерью "законного" короля и протестанткой, могла быть осуществлена с куда большими шансами на успех. Поэтому Мальборо, имевший немалый вес в палате лордов и в армии, стал казаться Вильгельму фигурой более опасной, чем якобитское подполье. В январе 1692 г. Мальборо было предписано подать в отставку со всех занимаемых им постов, хотя это вызвало протесты Шрюсбери, Годолфина, Рассела и других влиятельных членов правительства.
             В это время стала реальной угроза французского вторжения. Вильгельм уехал на континент, взяв с собой почти все войска, содержание которых было разрешено парламентом. Людовик XIV решил тогда, что упущенные в 1688 и 1689 гг. возможности французского десанта в Ирландии и Шотландии (только после борьбы подчинившихся Вильгельму) теперь можно будет компенсировать переброской большой армии в Англию. Около Шербура были собраны 20 тыс. солдат, половину которых составляли ирландцы, ненавидевшие английских завоевателей. В середине апреля 1692 г. был перехвачен небольшой французский корабль, он вез бумаги, раскрывавшие тайну французского двора. Начались лихорадочная переброска полков из Ирландии и Фландрии, приведение в боевую готовность флота.
             Якобитская агентура пыталась всячески привлечь на свою сторону адмирала Рассела, так как от его позиции зависели шансы на успех вторжения. Однако, не прекращая своего флирта с якобитами, Рассел однажды откровенно заявил их представителю, что он при всей его преданности изгнанному законному монарху, встретив французский флот, уничтожит его, "даже если на борту будет находиться король Яков". Королева Мария (Вильгельм был в отъезде) подозревала Рассела, но не решалась сместить его, что никак не способствовало ослаблению панических настроений. И как раз в эти недели Тайный совет получил сведения об очередном опасном заговоре. Трудно сказать, были ли эти разоблачения сознательно спровоцированы якобитской агентурой, чтобы парализовать правительство, или они явились результатом личной инициативы профессиональных доносчиков - достойных преемников Тита Отса, расплодившихся в те бурные годы.
             Некий Роберт Юнг, по его собственному признанию, специалист по подделке документов, находясь в тюрьме, решил сделать карьеру, обвиняя видных политиков в заговоре против Вильгельма III. Юнг написал какое-то письмо Мальборо и ухитрился получить ответ. Имея теперь в распоряжении образец подписи Мальборо, Юнг составил фальшивку, в которой Джон Черчилль и еще несколько видных лиц, включая недалекого епископа Рочестерского, связывали себя обязательством подготовить армию в 30 тыс. человек для помощи Якову и выдать ему "принцессу Оранскую", то есть королеву Марию, жену Вильгельма III. После этого Юнг направил своего подручного Стефана Блейкхеда спрятать фальшивку в цветочный горшок в доме епископа Рочестерского. Теперь Юнгу оставалось только донести об измене, а также сообщить, где можно найти ее доказательства: надо хорошенько поискать в цветочных горшках в епископском доме.
              Мальборо и еще несколько важных лиц были арестованы и посажены в Тауэр. Это произошло в начале мая 1692 г., а уже через две недели обстановка претерпела резкое изменение. 29 мая английская и голландская эскадры под командой Рассела разбили главные силы французского флота при мысе Ла-Ог. После этого англичане на протяжении пяти дней преследовали и старались уничтожить укрывшиеся в гаванях французские корабли. В этом преследовании отличилось несколько адмиралов - помощников Рассела, которые в якобитских списках числились как преданные сторонники короля Якова... Паника улеглась. 11 июня вызванный на допрос в Тайный совет Блейкхед признался в подлоге. Юнг пытался отстаивать свои обвинения, но ему уже никто не верил. Обвиняемые были освобождены, Мальборо же - под большой залог и представление поручительства. За него поручились Годолфин и Галифакс, которых королева Мария в наказание исключила из членов Тайного совета. Мальборо оставался в большой немилости у двора. Быть может, поэтому он решил повысить свои акции у Якова II. К этому времени относится и печально известное "письмо о заливе Камаре", которое опальный генерал послал (если послал!) в Сен-Жермен.
             В XVIII в. про британские войска говорили: "Это армия львов, предводительствуемая ослами". Усилия английских историков поколебать этот нелестный вывод - в той части, которая относилась к британскому генералитету, - не увенчались особым успехом. Но эта оценка не подходит для времени, когда во главе английской армии находился герцог Мальборо (хотя к нам, в Россию, из Франции и пришла малоблагосклонная к нему песенка о собравшемся в поход Мальбруке).
             Трудно найти более удачливого военачальника. Мальборо не испытал ни одного серьезного поражения. Некоторые из данных им сражений принадлежат к числу самых крупных побед в английской истории. Воинские успехи Мальборо были следствием не только его крупного полководческого дарования, редкого хладнокровия, предприимчивости, осторожности, способности к осуществлению оригинальных и сложных стратегических планов, иногда полностью противоречивших общепринятым тогда принципам военного искусства. Способности выдающегося полководца соединялись в нем с качествами проницательного дипломата, проявлявшего нередко исключительную изворотливость и умение то с помощью обволакивающей любезности, то путем головоломного маневра обойти противника, привлечь на свою сторону нужных союзников и добиться успешного исхода самых трудных переговоров. Он умел льстить бездарным союзным генералам, уламывать несговорчивых и подозрительных комиссаров голландских Генеральных штатов, как многоопытный царедворец обхаживал тщеславных германских князей, терпеливо сносил их капризы, льстил, приписывал 60-летним матронам прелести Венеры, а их не видевшим поля боя мужьям - таланты Александра Македонского. Еще важнее, что Мальборо не раз удавалось, объезжая союзные дворы, улаживать разногласия и раздоры между главными участниками антифранцузской коалиции. А после каждой летней кампании он отправлялся в Англию, где сочетал политические речи в палате лордов с участием в придворных интригах, которые плелись вокруг недалекой королевы Анны и от которых в немалой степени зависела судьба вигского министерства, выступавшего за продолжение войны против Франции.
             О Мальборо написано множество книг. Однако несколько поколений англичан привыкло представлять себе Мальборо в том образе, в каком он встает со страниц красочной "Истории Англии от восшествия на престол Якова II" знаменитого либерального историка Т. Б. Маколея, вышедшей в свет в 1858 г. и исказившей историю для восхваления вигов. Маколей, однако, был неблагосклонен к Мальборо, который после своих побед в войне за испанское наследство стал кумиром вигской партии. Отчасти это объясняется тем, что повествование в написанных Маколеем томах обрывается как раз на времени, когда развернулась полководческая деятельность Мальборо, контрастом к которой Маколей решил сделать неблаговидное начало карьеры Джона Черчилля.
             Маколей не скрывает сомнительных способов обогащения молодого Мальборо. По мнению этого историка, Джон Черчилль принадлежал к числу государственных деятелей, считавших верность убеждениям признаком тупоумия, честность - вздором, патриотизм - пустым звуком. Целью таких людей являлась лишь защита низких, эгоистических интересов, а наиболее пригодными средствами ее достижения почитались измена, вероломство, продажность, готовность сегодня служить любому делу, чтобы завтра оставить его, если это сулило личную выгоду. Мальборо превосходил в этом отношении всех политиков своего времени. Он был одинаково способен с холодной невозмутимостью совершить и поступок, требующий исключительной отваги, и мелкую гнусность, если она только вела к его пользе.
             Считалось, что Черчилль, нанесший своей изменой страшный вред Якову и ненавистный для всех якобитов, будет верно служить Вильгельму из чувства самосохранения. Но те, кто так думал, плохо знали Мальборо. Почувствовав непрочность, как тогда казалось, трона Вильгельма, Черчилль решил устроить так, чтобы при возможном возвращении Якова сохранить свое высокое положение и богатства. Не прошло и двух лет после того, как он покинул лагерь Якова и бежал к Вильгельму, и в Сен-Жермен, где жил изгнанный король, стали приходить письма, выражающие самое глубокое раскаяние. "Мои преступления, - говорилось в одном из этих писем, - являются мне теперь в их настоящем виде, и я содрогаюсь от ужаса при их созерцании. Мысль о них живет со мной днем и ночью. Я сажусь за стол, но кусок не идет в горло; я кидаюсь на кровать, но сон бежит от меня. Я готов пожертвовать всем возможным, пренебречь всем дорогим, обратить в прах мои богатства, лишь бы только избавиться от гнета больной души". При этом, уверяя Якова, что сознание вины мешает ему, Черчиллю, есть днем и отдыхать ночью, он втайне насмехался над своим бывшим повелителем. Потеря полгинеи куда более была Способна испортить его аппетит и расстроить его сон, чем все ужасы встревоженной совести. Целью Мальборо было отобрать у Якова документ, в котором содержалось бы прощение за измену. Однако наученный горьким опытом Яков соглашался помиловать Мальборо, только если он загладит свое предательство какой-то исключительно важной услугой делу Стюарюв. "Прежняя его измена, сопряженная со всем, что могло сделать ее неподражаемой, - пишет Маколей, - поставила его в то неловкое и за-1 руднительное положение, в котором находится всякий артист, после юго как создаст свой шедевр. Мальборо теперь нужно было превзойти себя самого, затмить прежний блеск новым, еще более ярким. И действительно, второе его мастерское дело в искусстве измены могло возбудить удивление даже у тех, кто вполне оценил достоинства первого. Чтобы почитатели его талантов не могли сказать, что во время революции он изменил своему королю по каким-то другим, а не по эгоистическим мотивам, Мальборо решил теперь изменить своему отечеству. Он послал в Сен-Жермен план тайной экспедиции, подготовленной Вильгельмом против Бреста, и Яков передал этот план Людовику XIV. В результате экспедиция окончилась провалом, и более 1000 английских солдат сложили свои головы на французском берегу для того, чтобы удостоверить Якова в раскаянии лорда Мальборо". Такую оценку давал вигский историк характеру Мальборо, основывая ее прежде всего на тайном послании Черчилля в Сен-Жермен, получившем название по месту неудачной высадки английского десанта "письмо о заливе Камаре". Маколей, как и почти все современные ему историки, не сомневался в подлинности этого письма, занимающего важное место в летописях разведки. С конца XIX в. вопрос о подлинности письма Мальборо стал предметом ожесточенных споров в английской историографии. Споров, от исхода которых зависит наше представление о многих событиях тайной войны после "славной революции" 1688 г.
             Основной вопрос - откуда французы получили сведения о подготовке английской экспедиции? Примерно через полвека после рассказанных событий, в 1741 г., в библиотеку Шотландского колледжа в Париже поступили бумаги Дэвида Нэрна, начальника канцелярии якобитских министров Мелфорта и Мидлтона, - около дюжины томов оригиналов и копий переписки претендента (сына Якова II) и его приближенных со своими сторонниками, в том числе и письмо Мальборо.
             Уже через несколько месяцев, в начале 1742 г., к бумагам проявил повышенный интерес ученый-историк и одновременно разведчик Джон Кэрт (английский министр Уолпол подослал его с тайными поручениями к претенденту, явно пытаясь одурачить главу якобитов). Путем подкупа или просто кражи Кэрт сумел заполучить бумаги Нэрна. Это все происходило за несколько лет до последней попытки восстания якобитов в 1745 г., и добыть их архивы было важно отнюдь не только в интересах исторической науки. Через много лет, уже после смерти Кэрта, якобитская корреспонденция была передана его вдовой в Бодле-ану - библиотеку Оксфордского университета, но вскоре часть бумаг была опубликована в Лондоне под названием "Подлинные документы, содержащие историю Великобритании от Реставрации до перехода престола к Ганноверской династии". Издателем этих материалов был не кто иной, как Джеймс Макферсон, прославившийся публикацией поддельных древнекельтских сказаний - знаменитого "Оссиана". Доказательства его подложности были приведены много позже, но сомнения в подлинности были высказаны вскоре после появления первого издания мнимого кельтского эпоса, причем таким крупным литературным авторитетом, как известный критик Самуэль Джонсон. В ответ Макферсон представил копии древнекельтских оригиналов, которые являются несомненно мастерской поэтической стилизацией. Таков был издатель бумаг Нэрна.
             Репутация Макферсона как виртуозного мистификатора, конечно, была принята в расчет теми историками, которые пытались подорвать доверие к опубликованным им документам. Маколей, как уже говорилось, не сомневался в аутентичности "письма о заливе Камаре". Но ему возражал Д. Пейджет. Всемирно известный историк не удостоил ответом эти возражения, возможно, считая, что годы предадут забвению старания его оппонента. Так вначале и случилось. Однако, как не без ехидства заметил вмешавшийся в следующем веке в эту дискуссию Уинстон Черчилль, время - вещь долгая. Доводы Пейджета были еще в конце XIX столетия подхвачены другими исследователями.
             В 1894 г., ровно через два века после отправления "письма о заливе Камаре", им занялся историк Е. Ллойд. Это письмо, дошедшее до нас только в копии, являлось зашифрованным сообщением, посланным генералом Эдвардом Сэквилом якобитскому министру Мелфорту и содержащим план высадки отряда генерала Толмэша. Сэквил же будто бы получил эти сведения от Мальборо. Е. Ллойд доказывал, что французы узнали о подготовке экспедиции из других источников (в частности, от лорда Годолфина) и начали оборонительные работы задолго до получения письма от Сэквила. Иначе говоря, Мальборо сообщал якобитам и французам лишь то, что было им и так известно.
             Через три года, в 1897 г., А. Парнел уже повел атаку на самую подлинность письма, доказывая, что сохранившаяся копия была сочинена или, во всяком случае, сильно изменена по сравнению с оригиналом и что это было проделано Дж. Макферсоном, человеком с якобитскими симпатиями. Парнел пытался отрицать связь с якобитами не только Мальборо, но и других лиц из окружения Вильгельма III. В 1920 г. Д. Дэвис убедительно показал несостоятельность доводов Парнела. И, наконец, в спор ввязался не кто иной, как Уинстон Черчилль - дальний потомок Мальборо.
             Уинстон Черчилль приступил к составлению жизнеописания Мальборо в годы вынужденного удаления от государственных дел. Позади остались разрыв с торийской традицией семьи, участие в либеральных правительствах, возвращение в 20-х годах XX в. в ряды консерваторов. Однако часть руководителей тори не простила У. Черчиллю ни его прежнего либерального отступничества, ни умения более проницательно, чем они, оценивать политическую ситуацию. Время руководства страной во второй мировой войне было еще впереди, но и в начале 30-х годов У. Черчилль мог во взлетах и падениях собственной политической карьеры усматривать аналогию с перипетиями жизненного пути своего прославленного предка. Для Уинстона Черчилля Мальборо - полководец, закрепивший своими победами буржуазный политический строй в Англии, заложивший своей борьбой против притязаний Людовика XIV на европейскую гегемонию основы для осуществления Великобританией ее "исторической миссии" - создания Британской империи. Недаром в предисловии к своему многотомному "Мальборо" Черчилль пишет о том, что угроза, которая олицетворялась "королем-солнцем", была такой же или даже большей, чем опасность, исходившая от Наполеона или кайзера Вильгельма II (и Гитлера - добавлялось в трудах, вышедших из-под пера Черчилля в последующие десятилетия).
             Реабилитация Мальборо была тем нужнее, что его сурово обличали люди, носившие самые прославленные имена в английской литературе и историографии, - Свифт и Поуп, а через столетие - Теккерей и Маколей. "Я колебался, следует ли предпринимать этот труд, - пишет Черчилль. - Однако двое из наиболее одаренных людей, которых мне довелось знать, настойчиво советовали мне взяться за работу. Лорд Балфур со всей редкой утонченностью его большого ума, холодного, критического и склонного подвергать все исследованию, убеждал меня в этом с покоряющим воодушевлением". Лорд Розбери сказал: "Конечно, вы должны написать о герцоге Джоне (как он всегда называл его). Это был потрясающий человек". Я ответил, что с детства читал все, что мне попадалось на глаза, о нем, но рассказанная Маколеем история предательства экспедиции против Бреста является препятствием, которое я не мог преодолеть. Тогда старый, уже с трудом передвигавшийся государственный деятель поднялся из-за обеденного стола и направился вдоль полок прямо в один из уголков своей обширной рабочей библиотеки, твердо зная место, где стояло исследование Цейджета. "Здесь, - сказал он, беря в руки этот неизвестный теперь, труднодобываемый шедевр, - здесь содержится ответ Маколею".
             Два премьер-министра (один - консервативный, другой - либеральный), подталкивающие министра, который был членом либерального и консервативного правительств, а впоследствии стал главой консервативных и коалиционных кабинетов, к восхвалению Мальборо, который ухитрялся не раз занимать место и среди тори, и в рядах вигов! Картина достаточно красочная и сама по себе, и тем более в том свете, что этот социальный заказ на апологию сопровождается прощением предательства, вовсе не опровергнутого Пейджетом.
             Разумеется, Уинстон Черчилль пытается отвергнуть как клевету все пятнающее доброе имя Мальборо, утверждая, что наветы позаимствованы Маколеем и другими историками у авторов скандальной хроники тех лет. Это действительно так, но трудно было ожидать, чтобы сомнительные похождения молодого офицера были отражены в протоколах Тайного совета или в других правительственных бумагах. Впрочем, в некоторых случаях такие официальные свидетельства все же имеются, например нотариальные документы о различных имущественных приобретениях Мальборо явно за счет подарков его поклонниц. В таких случаях Уинстон Черчилль строит свою защиту, ссылаясь на нравы эпохи и на то, что ведь даже в XX в. в Англии часто женятся на деньгах. Впрочем, защита не могла достигнуть цели. "В двадцать лет он делал деньги из своей красоты и силы, в шестьдесят - из своего гения и славы" - эта уничтожающая фраза Маколея о Мальборо так и остается, по существу, неопровергнутой.
             Уинстон Черчилль использует для атаки против традиционной истории "письма о заливе Камаре" и другое средство - новую интерпретацию событий тайной войны XVII в. Правда, эта тема имеет для него и самодовлеющее значение. Вернее будет сказать, что сам вопрос о роковом письме рассматривается для апологетического жизнеописания Мальборо и для возвеличивания современных ему английских политиков путем нового объяснения их связей с якобитством. Ведь обычно их портреты, жалуется Черчилль, "скорее напоминают китайских мандаринов, чем европейских государственных деятелей". Это касается Мальборо, Шрюсбери, адмирала Рассела, Годолфина, Сандерленда, Галифакса, позднее Сомерса и других менее крупных фигур. Их обвиняют в том, что они вступили в связь с изгнанным королем и предательски выдавали ему государственные секреты, военные планы, обещали отвратить армию от исполнения ее долга, распахнуть двери страны перед иностранным вторжением и обеспечить реставрацию с помощью французских штыков.
             Отметим между прочим, что ни сам Вильгельм Оранский, ни королева Мария отнюдь не были лестного мнения о деятелях 1688 г. Вильгельм в доверительных разговорах с маркизом Галифаксом именовал чуть ли не всех их "умалишенными", "слабоумными", "болванами" и даже своего собеседника окрестил хамелеоном. А считавшаяся мягкосердечной королева Мария называла графа Девоншира слабовольным упрямцем, графа Дорсета - лентяем, Пемброка - сумасшедшим, а Мальборо - "никогда не заслуживавшим ни доверия, ни уважения" и т. д. (подборку этих комплиментов приводит английский историк Д. Уэстерн в своей книге "Монархия и революция", изданной в 1.972 г. в Лондоне).
             Как уже говорилось, Уинстону Черчиллю не раз приходилось снимать вину с Мальборо за те или иные поступки ссылками на нравы эпохи. Теперь же для защиты Мальборо подобного рода ссылки подвергаются осмеянию как самодовольное морализирование потомков за счет греховности предшествующих поколений. Черчиллю кажется невероятным, чтобы обладавшие столь громкими именами знаменитые государственные деятели оказались способными на приписываемую им низость. В том числе, конечно, и Мальборо. Следовательно, нужно проверить документальные доказательства выдвинутых обвинений и установить, не являются ли они клеветой. Оказывается, что, если отбросить ходившие тогда слухи, отразившиеся в корреспонденции и мемуарах современников, эти обвинения основываются на том, что писали о министрах и генералах Вильгельма III якобиты из окружения Якова II. Герцог Марлборо Не имеется ни оригиналов, ни даже достоверных копий писем лиц, прослывших изменниками (за исключением "письма о заливе Камаре", о котором еще пойдет речь). Это настораживает-ведь в архиве Вильгельма III сохранились оригиналы многих писем, посланных незадолго до "славной революции" 1688 г., включая письмо Мальборо от 4 августа. Они, пока правил Яков II, являлись несомненным доказательством государственной измены. Таким образом, Мальборо не боялся риска, связанного с посылкой таких писем. Тем более странным является отсутствие подобных оригиналов в якобитском архиве. Ведь они являлись бы известной гарантией верности приславших их лиц. Для Якова II, отлично знавшего, с кем он имеет дело, было бы естественно потребовать в обмен на свое прощение хотя бы письменных заверений в лояльности. И если бы они были получены, для якобитов было чрезвычайно важно тщательно хранить их как необходимое оружие в политической борьбе. Существуй письма такого рода, они наверняка дошли бы до нас, подобно другим, значительно менее важным бумагам. Поскольку же их нет, тем большее значение приобретает единственный источник, свидетельство которого может иметь серьезный вес в интересующем нас деле. Речь идет о мемуарах самого Якова II. После его смерти они хранились в Шотландском иезуитском колледже в Париже (этому имеются бесспорные документальные доказательства). Во время французской революции в 1793 г. некий Шарпантье попытался вывезти рукопись в Англию, но по дороге был арестован. Жена Шарпантье, опасаясь, что королевский герб на переплетах может скомпрометировать ее мужа в глазах революционных властей, сначала зарыла рукопись в саду, а потом для верности выкопала и сожгла.
             Однако еще в начале XVIII в. сын Якова Ц, так называемый "старый претендент", приказал на основе мемуаров и других материалов составить биографию отца. Она была написана неким Диконсоном в Сен-Жермене и хранилась в том же Шотландском колледже, где с ней уже в XVIII в, могли ознакомиться английские путешественники. В начале XIX в. манускрипт после долгих странствий попал в Англию и был опубликован в 1816 г. Хотя в биографии, несомненно, широко цитируются и излагаются мемуары Якова II, Диконсон дополняет их другими данными, толкуемыми так, как это считалось нужным, с точки зрения якобитов, в первые годы XVIII в. Неясно, читал ли историк и разведчик Кэрт - тот самый, который купил и привез часть якобитских архивов в Англию, - сами мемуары Якова II или биографию, написанную Диконсоном. Что же касается привезенных Кэртом бумаг Нэрна, изданных Джеймсом Макферсоном, то они, несомненно, представляют собой явно один из источников, которым ранее пользовался Диконсон. Однако, самое главное, мемуары Якова II оканчиваются описанием реставрации Стюартов в 1660 г. Об этом свидетельствует впервые опубликованное У. Черчиллем письмо Томаса Айнеса, брата, а потом и преемника главы Шотландского колледжа, от 10 января 1741 г. Следовательно, все, что говорится в написанной Диконсоном биографии Якова II о событиях после 1660 г., основано не на мемуарах короля, а на других материалах, главным образом на уже упоминавшихся документах и, возможно, еще каких-то неизвестных нам бумагах Нэрна. По существу, бумаги Нэрна и их пересказ Диконсоном - один и тот же источник, и это - единственный источник, на основании которого последующие историки, и в первую очередь Маколей, строили свои обвинения против Мальборо и других приближенных Вильгельма III. Следовательно, весь вопрос в том, сообщают ли правду якобитские бумаги. Чтобы ответить на него, надо выяснить, во-первых, не было ли у якобитских министров и разведчиков (нередко так называли одних и тех же лиц) мотивов исказить истину, и, во-вторых, известна ли была им эта истина, не находились ли они по каким-то причинам в заблуждении относительно подлинного положения вещей.
             Яков II, его семья, придворные, немногочисленный отряд его гвардейцев - все они жили за счет Людовика XIV. А милости "короля-солнца" и особенно их масштабы (если не считать отдельных сентиментальных порывов, определяемых сочувствием к изгнанному собрату) целиком определялись интересами французской внешней политики. Единственным способом побудить версальский двор к щедрости было доказать, что якобиты могут рассчитывать на поддержку целого ряда влиятельных людей в Лондоне и что оказываемая помощь может оказаться наилучшим способом нанесения удара Вильгельму III. Якобитам было выгодно изображать Англию готовой к восстанию против Вильгельма, как только на британской земле высадятся французские войска. Это стало главной задачей якобитского министра и главы секретной службы лорда Мелфорта и его помощника Дэвида Нэрна. Однако правительство Людовика XIV имело свои собственные источники информации о политической ситуации в Англии и воспринимало передававшиеся ему якобитами сведения с большой долей скептицизма. О предательстве Мальборо и других политических лидеров говорят отчеты якобитских агентов Балкли, Ллойда (или Флойда) и полковника (потом генерала) Сэквила, посланные в 1691 г., даже только их пересказ Диконсоном. Однако из этих отчетов явствует лишь, что и Мальборо, и адмирал Рассел, и Годолфин, и Галифакс ограничивались неопределенными обещаниями и благими пожеланиями. Не известно к тому же, в какой мере эти весьма туманные обязательства были результатом "редактирования" Мелфортом и Нэрном отчетов своих агентов.
             Конечно, нельзя отрицать, что Мальборо и другие приближенные Вильгельма III поддерживали связь с Сен-Жерменом. Мальборо не прекращал этих контактов на протяжении целой четверти века, хотя при жизни Вильгельма избегал вести переписку. Поэтому в самом факте переговоров якобитских агентов с Мальборо вряд ли приходится сомневаться, другое дело, что содержание некоторых их бесед могло быть искажено или даже придумано от начала до конца.
             В годы правления Вильгельма целью Мальборо и других министров было застраховать себя на случай совсем не исключавшейся реставрации Стюартов и получить письменное прощение Якова за свою измену в 1688 г. Якобит Томас Брюс, граф Эйлсбери, знавший Мальборо с молодых лет и оставшийся потом с ним в дружеских отношениях, писал в своих мемуарах, что Вильгельм III разрешил Мальборо, Годолфину и Шрюсбери, а также лорду Сандерленду поддерживать связь с Сен-Жерменом. Они уверили Вильгельма, что таким образом смогут снабжать Мидлтона (министра Якова II и соперника Мелфорта) ложной информацией и выведывать тайные намерения якобитов. По мнению Эйлсбери, так и случилось на деле. Вероятно, утверждения Эйлсбери можно считать преувеличением, но Вильгельм III явно смотрел сквозь пальцы на старания многих его придворных "помириться" с Сен-Жерменом. Что побудило Вильгельма III избрать такую линию поведения? Он понимал, что не может править Англией без помощи этих влиятельных людей, и мудро рассудил, что, как бы ни пытались они перестраховаться на случай реставрации, они никак не будут ей содействовать, а, напротив, приложат усилия к тому, чтобы ее предотвратить. Поэтому он спокойно слушал признания своих министров о предложениях, которые им делались якобитской агентурой, и о том, что они сообщали в ответ для дезинформации сен-жерменского двора. Вильгельм знал или подозревал о связях Шрюсбери с якобитами и неоднократно назначал его на высшие государственные посты. Вильгельму было известно о переговорах Рассела с якобитами, но он оставлял его командующим флотом, причем это доверие было оправдано победой адмирала над французской эскадрой у мыса Ла-Ог. Точно так же для Вильгельма не было секретом, что Мальборо сохранял связи со своими родственниками, последовавшими за Яковом II во Францию, и получил от того прощение (вероятно, по просьбе принцессы Анны, подруги леди Мальборо).
             Мальборо не прерывал контактов с якобитами на протяжении правления королевы Анны, то есть всех лет войны за испанское наследство, когда он возглавлял английские и союзные войска, сражавшиеся против французов в Бельгии и германских государствах. Но это уже был просто военный камуфляж. Так, в 1702 г. Мальборо хочет навязать французам решительное сражение - и принимает у себя в лагере якобитского эмиссара, давая ему очередные загадочные обещания. Или в 1708 г., осаждая Лилль, он завязывает активную переписку со своим племянником французским маршалом герцогом Бервиком, возможно, с ведома главы голландского правительства Хейнсиуса, о мирных переговорах. Цепь интриг, обещаний, намеков, хитросплетений, слухов - а затем быстрый, сокрушительный удар. Такова была система Мальборо. Якобиты жаловались, что никогда не могли получить от него ничего определенного. Он не предавал ради них никого и ничего, но питал их надеждами, что когда-нибудь предаст все и вся. Якобиты поэтому имели все основания клеветать на Мальборо и пытаться очернить его память. Враждебно настроенные историки приписывают Мальборо исключительно своекорыстные, узкоэгоистические мотивы поведения, но именно из личных интересов он должен был всячески препятствовать реставрации Стюартов. Они могли скрепя сердце простить "архипредателя", но его политической и военной карьере наверняка пришел бы конец. Какой же смысл было ему при жизни Вильгельма желать новой реставрации, когда наследницей престола являлась принцесса Анна, находившаяся целиком под влиянием Сары Мальборо. Это последнее обстоятельство все же дошло до сознания некоторых якобитов, которые без санкции Сен-Жермена пытались скомпрометировать Мальборо в глазах Вильгельма в 1691 г., обвиняя его в заговоре с целью возведения на престол принцессы Анны.
             "Письмо о заливе Камаре" датируется 3 мая 1694 г. К этому времени острота конфликта Мальборо с Вильгельмом прошла, но он по-прежнему был исключен из состава Тайного совета и не занимал никаких официальных постов. В письме, сохранившемся только во французском переводе, выполненном в Сен-Жермене (к нему приложена сопроводительная записка якобитского агента генерала Сэквила), Мальборо сообщает, что целью английской экспедиции является Брест. Уже во второй половине XIX в ряд авторов привели доказательства, что французы еще ранее из других источников получили сведения о намеченном нападении на Брест и начали приготовления к отражению атаки уже в апреле. Таким образом, по мнению У. Черчилля, Мальборо, даже если он и написал свое письмо с целью добиться расположения Якова II, не сообщил Людовику XIV ничего, что уже не было известно французской разведке. Вместе с тем Мальборо не могла быть известна степень осведомленности Парижа. Поэтому, посылая свое письмо, Мальборо умышленно шел на изменническое разглашение военной тайны, даже если она ранее была выдана кем-то другим. Подобный поступок, каковы бы ни были нравы эпохи, в конце XVII в. считался для военного таким же черным предательством, как и в последующие времена.
             Однако могут ли совмещаться в одном человеке величайшая воинская доблесть с подлейшим воинским преступлением - в уравновешенном, нормальном человеке, а не маньяке или чудовище? Мог ли он обречь на смерть сотни своих товарищей и притом в обмен на весьма сомнительную и небольшую выгоду? Уже говорилось, что Мальборо мог только потерять от Реставрации. В 1693-1694 гг. у власти находились его друзья и союзники. Наряду со Шрюсбери и Годолфином он приобрел на крупную сумму - 10 тыс. ф. ст. - акции только что основанного Английского банка - детища нового режима, возникшего после "славной революции". Так что финансовые интересы, единственно дорогие, по мнению Маколея, сердцу Мальборо, тоже заставляли его противиться Реставрации.
             Якобит Джон Дэлримпл, автор мемуаров, изданных в 1773 г., уверял, что видел в Шотландском колледже написанные рукой Якова II мемуары, в которых утверждалось, что тот получил письмо от Джона Черчилля о предполагаемой английской атаке против Бреста. Дэлримпл свидетельствует, что во время острой внутриполитической борьбы в конце правления королевы Анны один из лидеров тори, Роберт Харли, граф Оксфорд, добыл у якобитов оригинал письма Мальборо и герцог должен был в 1712 г., опасаясь за свою жизнь, уехать в изгнание в Брюссель. После его смерти герцогиня Мальборо ухитрилась добыть и уничтожить документ, столь губительный для репутации покойного генерала. Уинстон Черчилль иронически замечает, что, согласно этому объяснению, если оригинал существовал, он доказывал виновность герцога Мальборо, если же он отсутствовал, то это доказывает виновность герцогини. По другой версии, Роберт Харли, который после воцарения Ганноверской династии попал в 1715 г. в Тауэр, получил от якобитов роковое письмо и сообщил об этом Мальборо, который добился снятия обвинений в измене, выдвинутых против вождя тори. Разумеется, эти две версии противоречат друг другу. Вероятно, они являются искаженной передачей одного и того же слуха, ходившего в политических кругах Лондона или среди эмигрантов-якобитов. Впрочем, слухов было много: еще, например, утверждали, что Мальборо требовал сурового наказания Харли, а когда вигские лидеры Уолпол и Таунсенд выступили против этого, герцога от ярости хватил удар, от которого он так и не оправился. На деле, хотя Мальборо в 1715 г. был восстановлен в должности главнокомандующего, которой он лишился в годы временного торжества тори, герцог не вернул себе былого влияния и не мог определять судьбу заключенного в Тауэре Харли.
             К сохранившемуся французскому переводу "письма о заливе Камаре" (он написан почерком Нэрна), как уже отмечалось, было приложено сопроводительное письмо генерала Сэквила. Его заголовок гласит, что это перевод шифрованного донесения Сэквила. Иначе говоря, даже если Сэквил имел оригинал письма, в Сен-Жермен был доставлен не собственноручно написанный Мальборо текст, а шифровка Сэквила. Маловероятно, чтобы столь опытный конспиратор, как Мальборо, понимая, что речь идет о его голове, согласился передать написанное собственной рукой письмо и тем самым поставить свою судьбу в зависимость от ловкости какого-либо из якобитских лазутчиков, доставлявших секретную корреспонденцию из Англии. Так что, даже если бы оригинал письма существовал, он наверняка был бы уничтожен Мальборо и Сэквилом ночью 3 мая 1694 г. На деле же каждое звено в доказательстве "предательства" Мальборо было подделано его врагами-якобитами.
             В переводе письма Сэквила имеется вставка, написанная рукой лорда Мелфорта, о том, что содержание депеши следует держать в тайне "даже от лорда Мидлтона". Мелфорт был представителем крайнего католического крыла якобитов. Протестант Мидлтон считался сторонником компромисса, который допускал согласие Якова в случае реставрации сохранить полномочия парламента и позиции англиканской церкви. В 1694 г. Яков II стал явно поддерживать линию Мидлтона. Мелфорту грозила полная отставка, и он решил доказать свою незаменимость в качестве главы якобитской разведки, сфабриковав для этой цели письмо Мальборо. Действительно, зачем было Мальборо стремиться поддерживать связь только с Мелфортом в обход Мидлтона, который был наиболее подходящим партнером в случае переговоров с якобитами? Доказано, что Мелфорт не раз изменял содержание получаемых писем. Еще одним свидетельством фабрикации является заголовок "письма о заливе Камаре" - "Перевод письма лорда Черчилля от того же числа на имя короля Англии". Мальборо никогда не использовал бы столь бесцеремонное обращение и не писал бы, обращаясь к королю, "Вы", а не "Ваше Величество"; королевские титулы аккуратно воспроизводились якобитскими агентами даже в их шифрованной переписке. В письме упоминается его "податель" - это явно не Сэквил, который написал особое сопроводительное письмо. Мальборо, находясь в Англии, не мог быть уверен в том, кто будет "подателем" письма в Сен-Жермене. Некоторые фразы писем Мальборо и Сэквила почти буквально совпадают, поэтому трудно представить себе, что они были написаны независимо друг от друга. Вероятно, их написали совместно не Мальборо и Сэквил в Лондоне, а Мелфорт и Нэрн в Сен-Жермене. Мелфорт знал все, что излагалось в "письме о заливе Камаре", - ему уже несколько недель было известно о плане атаки, против Бреста, его агент Флойд известил о беседах с Расселом и Годолфином. Детали, якобы сообщенные Мальборо, могли быть получены от рядового шпиона, посетившего портсмутские доки и наблюдавшего подготовку флота к отплытию. Следовательно, в содержании письма не было ничего, что не могло бы быть написано Мелфортом и Нэрном без участия Мальборо.
             Такова аргументация, выдвинутая У. Черчиллем в его биографии Мальборо и в значительной части воспринятая рядом новейших исследователей. Уинстон Черчиль Однако даже М. Ашли, участвовавший в сборе архивных материалов для книги Уинстона Черчилля и много лет спустя (в 1968 г.) ( публиковавший монографию "Черчилль как историк", считает, что адвокат Мальборо попытался доказать слишком многое.
             Не будем останавливаться на доводах о "чести" - она слишком часто оказывалась очень гибким аргументом у английских придворных, генералов и министров, чтобы подобные доводы могли иметь какой-либо вес. Что Мальборо не желал реставрации ни в 1693-1694 гг., ни позднее об этом никто и не спорит. Он хотел лишь обеспечить свои интересы на случай возвращения Якова II, и из его жизненного пути никак не следует, чтобы он считал чужую кровь слишком дорогой ценой за такую перестраховку. Другой вопрос, что Мальборо, возможно, хотел обезопасить себя и отправил в Сен-Жермен зашифрованный Сэквилом текст своего письма, а не собственноручно написанный оригинал (и слухи, что герцога шантажировали угрозой представить автограф, были вымышленными). Поэтому само по себе отсутствие автографа не является серьезным доводом против виновности Мальборо. Те же аргументы, которые выдвигает У. Черчилль против подлинности письма путем критики его текста, отпадают, поскольку известен лишь французский перевод, к тому же сделанный с шифрованной депеши Сэквила. Сокращения и искажения при шифровке и расшифровке письма при его несколько вольном переводе на французский язык и исправлениях этого перевода могут легко объяснить появление вызывающих недоумение слов и выражений. Кроме того, У. Черчилль игнорирует то, что часть из них, включая просьбу держать содержание депеши в тайне от лорда Мидлтона, находится не в письме Мальборо, а в сопроводительной записке генерала Сэквила. А у этого якобитского резидента могли быть свои, неизвестные нам причины не доверять Мидлтону. Возможны даже "приписки" Мелфора и Нэрна, но и они не являются абсолютным свидетельством против подлинности.
             Конечно, при отсутствии оригинала нельзя доказать и то, что письмо не является подделкой Мелфорта и Нэрна. В значительной своей части аргументация Уинстона Черчилля повторяет доводы, которые еще в 1896 г. были высказаны (в статье в "Английском историческом обозрении") А. Парнелом. Уинстон Черчилль упоминает в подстрочном примечании об этой статье, но не о своих заимствованиях из нее. Он приводит также в сноске статью на эту же тему Д. Дэвиса ("Английское историческое обозрение", 1920 г.), но не сообщает читателю, что в ней подвергнуты уничтожающей критике выводы Парнела. Правда, У. Черчилль молчаливо признает неотразимой часть критики Дэвиса, опуская в своем изложении явно несостоятельные утверждения Парнела. Ведь тот считал возможным, что бумаги Нэрна вообще были подделаны первым издателем Макферсоном. Эта точка зрения опровергается тем фактом, что до Макферсона бумаги Нэрна видело еще несколько человек, использовавших их для своих исторических сочинений (граф Хардуик, Дж. Дэлримпл и др.). Все они были живы в 1775 г., и никто из них не обвинил Макферсона в подлоге. Остается лишь предположить, что бумаги подделаны самими Нэрном и Мелфортом. В бумагах встречаются противоречия, явно неправдоподобные сведения, легко объяснимые лишь в том случае, если в них пересказаны по-французски отчеты якобитских шпионов. Уверения графа Эйлсбери, что Вильгельм III разрешил Мальборо, Расселу и другим министрам переписку с Сен-Жерменом, не выдерживают критики. Эйлсбери, который писал свои мемуары после 30 лет изгнания, мог знать о том, что было известно в якобитских кругах, но явно не был посвящен в тайны двора Вильгельма III. После обвинений, выдвинутых Фенвиком, Шрюсбери специально оправдывался перед Вильгельмом. Какой смысл это имело бы, если переговоры с якобитами велись с согласия короля? Герцогиня Мальборо, когда она в старости выпустила печатное оправдание своих поступков, также не ссылается на подобное разрешение Вильгельма III. Утверждения Эйлсбери явно находятся в противоречии и с тем фактом, что Мальборо даже угодил в 1691 г. в Тауэр по оказавшимся в данном случае ложным обвинениям в сотрудничестве с агентами Якова II. Есть прямое указание, что Вильгельм был возмущен флиртом Мальборо с якобитами.
             К этим доводам Д. Дэвиса, которые сознательно игнорировал У. Черчилль, можно добавить и другие. Утверждение У. Черчилля, что слова Якова II о выдаче Мальборо планов экспедиции не были написаны свергнутым королем, может быть опровергнуто. Скептически относящийся к "неудобным" якобитским источникам, У. Черчилль безоговорочно принимает на веру свидетельство ректора Шотландского иезуитского колледжа, что мемуары Якова II были доведены до событий 1660 г. Бросается в глаза, что ректор заявлял это только о тексте мемуаров, который находился в колледже и вовсе не обязательно был полным текстом. В 1695 г. Яков II сообщил кардиналу Бульонскому, который готовил тогда биографию маршала Тюренна, что он, Яков, год за годом описывает свою жизнь. Об этом свидетельствует А. М. Рамсей в "Истории Тюренна", напечатанной в 1735 г. в Париже (книга Рамсея осталась неизвестной У. Черчиллю). Наконец, нужно учесть мнение такого крупного историка, как К. Фейлинг, считавшего, что биография Якова II, написанная Диконсоном, основана если не на мемуарах низложенного короля, то на каких-то его записях и бумагах. Так что отвергнуть свидетельство Якова II возможно, если и его считать обманутым Мелфортом и Нэрном.



  • Сто имен автора Робинзона Крузо

              ...В 1702 г. в Лондоне появилась анонимная брошюра "Кратчайший способ расправы с диссидентами". На первый взгляд это было произведение лютого реакционера-тори, ярого сторонника государственной англиканской церкви, призывавшего искоренять приверженцев различных протестантских сект каторгой и виселицами. Но вскоре стало очевидным, что этот уже почти неправдоподобно "свирепый" памфлет был явной пародией на торийских церковников. И обнаружен его автор - виг, лондонский купец, несколько раз наживавший состояние и терявший приобретенное в новых спекуляциях, еще недавно доверенное лицо короля Вильгельма. Именно этому человеку, сменившему за свою жизнь добрую сотню псевдонимов и написавшему много различных произведений, было суждено обрести бессмертие благодаря одной книге, название которой - "Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо".
             Но это случилось позже, а пока Даниель Дефо был брошен за дерзкую сатиру в лондонскую тюрьму Ньюгейт без указания срока заключения, смягчить наказание могла королева по своему "благоусмотрению". Рукопись памфлета была сожжена рукой палача; самому Дефо пришлось вдобавок не только уплатить большой денежный штраф, но и трижды выстоять у позорного столба. Дефо не унывал. Он даже написал "Гимн позорному столбу" (1703 г.), в котором выступал с защитой свободы мысли и свободы печати. Но Дефо не был принципиальным и стойким борцом.Д.Дефо Тем более что столкновение тори и вигов, в чем он со временем убедился, выродилось в борьбу продажных клик. Несколько месяцев спустя Дефо пошел на примирение с правительством и был выпущен из тюрьмы.
             А в 1704 г. достопочтенный Роберт Харли, спикер палаты общин и позднее министр, получил со специальным курьером увесистый пакет. В нем находились 23 страницы, исписанные ровным, разборчивым почерком. Харли ждал этого документа, содержание которого ему было уже сообщено, и, конечно, знал автора Даниеля Дефо, известного романиста. Роберт Харли, получивший титул графа Оксфорда, был выходцем из пресвитерианской семьи, активно выступавшей на стороне парламента во время революции середины XVII в. Это был не совсем обычный лидер тори, ревностных защитников государственной англиканской церкви и сильной королевской власти. Про сэра Роберта говорили, что он имеет пристрастие лишь к бутылке, не увлекаясь ни дамами полусвета, ни картами, ни конными состязаниями, к которым обычно обнаруживали склонность британские министры. Кроме того, он умел принимать вид наделенного политической мудростью человека, которому, конечно же, должно было быть известно многое, не сообщаемое непосвященным. Харли пытался представить себя сторонником умеренного курса, трезво взвешивающим все "за" и "против" при решении острых вопросов и чуждым крайностей. За всем этим скрывалась леность, которая нередко побуждала Харли коротать дома за бутылкой даже то время, когда парламент обсуждал важнейшие меры. Она покидала его, лишь когда он занимался своим излюбленным занятием - тайными кознями.
             На деле Роберт Харли был умным, честолюбивым и абсолютно беспринципным политиком, готовым любыми средствами бороться за сохранение и усиление своей власти. Как заметил один современник (Уильям Каупер), Харли по своему характеру "любил заниматься обманом и интригами не столько по необходимости, сколько ради получения удовольствия от своего хитроумия. Если кому-либо от рождения было предопределено стать мошенником, так это ему". Современники называли его Робином-обманщиком.
             Понятно, что Харли с большим вниманием прочел послание Дефо, содержащее проект организации всеобъемлющей шпионской сети для борьбы с врагами правительства как внутри Англии, так и за ее пределами (и, что не менее важно, эта секретная служба должна была вести также слежку за противниками Харли среди министров и сделать его полновластным главой правительства). "Если бы я был министром, - писал Дефо министру, - я постарался бы по возможности знать, что каждый говорит обо мне". Для начала Дефо предлагал создать подобную организацию в Юго-Восточной Англии. Учитывая плохое состояние тогдашних дорог, приводившее в распутицу к изоляции отдельных районов, он рекомендовал ввести регулярную посылку в каждый район секретных агентов, которые должны были доносить о малейших признаках возникновения антиправительственных настроений. Отправляясь в июле 1704 г. в путешествие по стране с поручением сплести шпионскую сеть, Дефо писал министру:
             "Я твердо уверен, что эта поездка заложит основание такой разведки, которую еще не знала Англия". Под именем Александра Голдсмита Дефо объехал восточную часть страны, настороженно прислушиваясь к разговорам в гостиницах, тавернах, в дорожных каретах и пытаясь таким образом определить политические настроения людей. При посещении в следующем году западных графств Дефо едва удалось избежать ареста, приказ о котором был отдан местным мировым судьей. Еще большее недоразумение возникло в Уэймаусе, куда прибыло письмо от Харли с инструкциями для Дефо. Письмо было послано на адрес некоего капитана Тернера, но попало по ошибке к его однофамильцу. Тот, естественно, нашел письмо весьма туманным и показал его чуть ли не всему городу в надежде, что найдется кто-либо, умеющий разобраться в этом непонятном послании. В целом, однако, Дефо после своей поездки мог с торжеством сообщить Харли: "Мне кажется, я могу сказать, что составил полное представление об этой части Англии и имею корреспондентов в каждом городе и в каждом уголке".
             Хотя предложение Дефо централизовать всю систему правительственного шпионажа не было осуществлено, им была создана эффективная разведывательная организация. В самой Англии одно время у него были 63 агента, часть которых постоянно разъезжала по стране. За границей Дефо имел надежных резидентов, как, например, Джона Дрэмонда в Голландии. Впоследствии Дрэмонд сообщал Харли много дополнительной информации об английских делегатах, участвовавших в мирных переговорах с французами. Информацию доставляли через служанок в гостиницах, через матросов. Специальные агенты наблюдали за французскими гаванями. Была установлена слежка за подозрительными французами, по документам являвшимися священниками или преподавателями иностранных языков. Центрами сбора информации стали Дюнкерк, Брест и Тулон. Дефо старался посылать своих людей в Версаль и Сен-Жермен. Его агентами были, в частности, некий капитан Джон Огилви (ранее якобитский лазутчик, спасенный от петли благодаря вмешательству Харли) и его жена; судя по всему, они успешно выполнили свою миссию, поскольку по возвращении в Англию получили от Харли 40 ф. ст. Им все же повезло, особенно если учесть, что Харли намеренно не торопился платить своим людям, подчас подолгу игнорируя их настойчивые просьбы о присылке денег. Таким путем министр рассчитывал держать агентов в полной зависимости от себя. Шеф Даниеля Дефо любил создавать атмосферу секретности. Письма своим шпионам он подписывал именем купца "Роберта Брайана". И часть его корреспондентов не подозревала, что работает на правительство. Позднее Харли стал даже свои записи делать по-гречески, шифруя их лично изобретенным кодом.
             Еще в 1704 г. Харли не без кокетства признался в парламенте, что знает о Шотландии не более, чем о неведомой тогда Японии. А через два года министр стал уже едва ли не самым компетентным экспертом но шотландским делам. Этому способствовала в немалой степени засылка агентов Харли в Шотландию.
             Одним из них стал Дефо. В 1706 г. Дефо был послан туда с целью определить отношение населения к намеченному тогда объединению с Англией. Ему предписывалось также ликвидировать в зародыше любые тайные заговоры против Унии.
             В разных местах он принимал те или иные обличья. Беседуя с рыбаками, Дефо интересовался рыбным промыслом, купцам говорил, что намерен завести стеклодувное предприятие, льняное или шерстяное производство, с пасторами рассуждал о переводах библейских псалмов, ученым мужам выдавал себя за историка, изучающего отношения между Англией и Шотландией.
             А так как время шло и все его предпринимательские помыслы не спешили претворяться в жизнь, то Дефо для объяснения своего длительного пребывания в Шотландии распустил слухи, что он банкрот, скрывающийся здесь от преследования кредиторов (то, что его одолевали кредиторы, было недалеко от истины). "Сэр, - писал при этом Дефо Роберту Харли, - мои шпионы и получающие от меня плату люди находятся повсюду. Признаюсь, здесь самое простое дело нанять человека для того, чтобы он предал своих друзей". Связь Харли с Дефо держалась в глубокой тайне, и другие агенты министра не раз доносили ему, что писатель является опасными человеком.
             Поручение, которое выполнял Дефо, оказалось небезопасным. Толпа противников Унии даже разбила стекла дома в Эдинбурге, где остановился англичанин, но ошиблась этажом. Кажется, Дефо удалось в Эдинбурге не только устроить государственные дела, но и отчасти поправить свои собственные. Надевая маску предпринимателя, он, видимо, и в действительности совершил несколько небезвыгодных спекулятивных сделок. Разведка и торговля шли рука об руку. После утверждения акта об Унии Дефо получил (после долгих проволочек) от министра часть следуемого ему вознаграждения. Но когда Дефо вернулся в Лондон, Харли пришлось покинуть свой пост. Тогда Дефо устроился на службу к другому министру
             Годолфину и по его поручению снова дважды ездил в Шотландию разведывать планы якобитов.
             Дефо был главой секретной службы в течение примерно 10 лет, оставаясь на этой должности при сменявших друг друга правительствах тори и вигов. В конце жизни, когда Дефо было 70 лет, он неожиданно исчез. Ученые два столетия ломали голову над тем, от какого таинственного недруга скрывался знаменитый писатель. Сравнительно недавно удалось добраться до разгадки. Великий романист прятался от самого неумолимого врага - кредиторов, проделав это с использованием всех хорошо знакомых ему приемов секретной службы.



  • Испанское и английское наследство

             В 1700-1714 гг. происходила война за испанское наследство, в которой Англия и ее союзники - Голландия и германский император - выступали против Франции. В начале войны умер Вильгельм III, его преемницей стала младшая дочь Якова II Анна.
             Война привела к расширению деятельности английской разведки. Как правило, британские агенты без особого труда даже во время войны находили способы, тайно отправляясь из французских портов, достигать Англии, другие предпочитали более далекий путь - через Голландию. Многие сведения удавалось добывать в самой Голландии. В 1710 г. министр Роберт Харли писал: "Гаага - центр деловых переговоров и получения разведывательных сведений".
             Шпионские функции неизменно составляли часть обязанностей британских послов. Однако иногда разведывательные задания составляли главное в их миссии, а дипломатические поручения представляли собой лишь благовидное прикрытие. Речь могла идти и о сборе информации - такова, например, была основная обязанность полковника Митфорта Кроу, назначенного послом в 1705 г. в Геную. Как прямо было сказано в его инструкциях, формально он направлялся для обсуждения вопросов развития торговли между Англией и Генуей, а в действительности -- для сбора информации о ходе восстания в Каталонии против правительства в Мадриде и о передвижениях неприятельского флота. Однако нередко, как и в прошлые времена, основной целью могли быть попытки организации дворцовых переворотов, устранение министров, проводивших неугодную Лондону политику, и т. п.
             Часть английских разведчиков подозревали в том, что они являются шпионами-двойниками. Так, адмирал Рук в 1709 г. переслал министру герцогу Шрюсбери сообщения некоего Джона Сорена. Министр ответил, что они, видимо, являются выдумкой, цель которой - добыть взамен информацию о планах английского командования. Поэтому Сорена и его корабль следует продержать длительное время под стражей, пока сведения, которыми он располагает об английском флоте, не потеряют ценности для врага.
             Шпионажем от случая к случаю занимались по обычаю или по возникшей необходимости различные ведомства, причем разведывательные организации имели тенденцию превращаться наполовину или целиком в личную разведку лиц, которые являлись главами таких ведомств, как военное, морское, иностранных дел и др. Чаще всего это происходило, когда во главе различных министерств стояли люди, разделенные острым соперничеством в борьбе за власть. Разумеется, в результате получаемая информация не сообщалась другим министрам и могла использоваться в целях, резко отличавшихся от тех, к достижению которых стремилось правительство в целом. Эффективность такой организации в большой мере определялась способностями ее главы. Так, действенность разведки Мальборо целиком была следствием его личного умения и почти безошибочного выбора подходящих помощников. А что в этом отношении мог сделать, допустим, супруг королевы Анны Георг, принц датский, которого королева после восшествия на престол поспешила сделать лордом-адмиралом? Некогда Карл II в сердцах говорил: "Я испытывал его трезвым, я испытывал его пьяным и ничего не нашел в нем". Карл поэтому рекомендовал принцу как средство против тучности "гулять со мной, ездить верхом с моим братом и выполнять свои обязанности в отношении моей племянницы". Георг последовал доброму совету - они имели с Анной 17 детей, которые все умерли в самом раннем возрасте. Если не считать еще охоты, обычное занятие Георга заключалось в том, чтобы стоять у окна и отпускать нелестные замечания о прохожих. Подобная наблюдательность была еще явно недостаточной для шефа секретной службы адмиралтейства.
             Действенную секретную службу создал, как уже отмечалось, Мальборо, командовавший английской армией в Голландии. "Нельзя, - говорил он, - успешно вести войну без заблаговременно получаемых точных данных разведки". Мальборо ввел важное нововведение - разделил военную и политическую разведку. Военной ведал майор (позднее генерал) Уильям Кадоген, политической - Адам Кардоннел. Мальборо и наиболее способный генерал императора принц Евгений Савойский, находившийся в Италии, выработали тайно план кампании, которая должна была сорвать наступление маршалов Людовика XIV и тем самым похоронить надежды "короля-солнца" на утверждение французской гегемонии в Европе. Мальборо и Евгений Савойский договорились двинуться навстречу друг другу с севера и юга, соединиться в центре Баварии и там дать сражение французам. Мальборо для успеха необходимо было перехитрить командующего французскими войсками в Бельгии маршала Вильруа и скрыть от него свое намерение двинуться навстречу принцу Евгению. Для этого Мальборо искусными передвижениями совсем сбил с толку бездарного Вильруа. Не принадлежала ли к числу подобных маневров встреча английского главнокомандующего с якобитским агентом Натаниелем Хуком, с которым ему и ранее пришлось дружески беседовать? В своем донесении в Сен-Жермен о новом свидании с Мальборо, датированном 22 апреля 1704 г., Хук сообщал весьма интересные вещи. Мальборо дал множество обещаний, говорил о своем желании исполнить свой долг в отношении законной династии, которую он уже давно признал. "Я не мог сомневаться в его искренности", - добавлял растроганный Хук. Вряд ли это свидание являлось обычной "перестраховкой" со стороны Мальборо. Оно было явно вызвано и стремлением успокоить Людовика XIV относительно намерений английского командующего.
             Правда, скрыть движение большой армии было достаточно сложно. Границы почти не охранялись, и разведчику было обычно нетрудно, свободно пересекая их, доставить в свой штаб сведения о направлении вражеской армии. Известия из различных немецких городов о направлении, в котором шли английские и голландские полки Мальборо, регулярно поступали в Париж. Однако по ним еще нельзя было с уверенностью предсказать, куда именно стремится напасть английский полководец. Одно время в Версале считали, что Мальборо собирается атаковать Эльзас, и англичанин, маневрируя, все время пытался создать у противника ложное представление о назначении своего похода.
             Не меньшее значение имело получение им подробных сведений о дислокации французских войск. Во время передвижения англо-голландской армии между Кобленцем и Майнцем один из ближайших помощников Мальборо, Адам Кардоннел, получил два интересных письма с приложениями, которые исчезли, но об их содержании можно судить по ответной депеше Кардонелла. В ней выражалась благодарность за пересланный меморандум французского военного министра Шамийяра и за еще один столь же важный документ: они раскрывали военные планы, предписанные Людовиком своим маршалам. Кто же являлся источником этих поистине бесценных тогда для Мальборо сведений? Им был некто Робтон, соединявший функции личного секретаря курфюрста Брауншвейгского и (с разрешения своего господина) обязанности английского шпиона. Робтон получал от Мальборо крупные суммы денег и в течение нескольких лет мог снабжать английское командование подробными разведывательными данными, получаемыми из Парижа. То, что Робтону удалось приобрести и расшифровать французский план кампании на 1704 г. и кружными путями, через Францию и Германию, переслать в штаб Мальборо, имело серьезное значение. Правда, Мальборо к этому времени, то есть к маю, на основе другой информации сам стал догадываться об основном содержании этого плана. Тем не менее теперь он мог действовать с большей решительностью. В июне произошло соединение войск Мальборо и принца Евгения. Письма Мальборо - через посредство Кардоннела - к ряду государственных деятелей союзных держав, датированные 27 июля, показывают, насколько эффективно работала его разведка. Мальборо стало известно о приказе, который отдал Людовик XIV Вильруа, чуть ли не одновременно с этим маршалом. От какого-то весьма осведомленного французского придворного штаб Мальборо получил из Парижа с 1708 по 1710 г. 400 секретных депеш, содержавших массу важных известий. Сведения, которые добывала секретная служба Мальборо, в сочетании с информацией, поступавшей в штаб Евгения Савойского (а тот имел много агентов в Париже, включая даже почтмейстера Версаля), создавали полную картину дислокации вражеской армии, намерений ее командования. Мальборо впадал в ошибку только тогда, когда предполагал, что французские маршалы будут совершать свои маневры с меньшим промедлением, чем это оказалось на деле. 13 августа 1704 г. союзные войска полностью разгромили 60-тысячную французскую армию в сражении при Бленгейме (или Гохштедте). Наступил решительный перелом в войне. Германия была очищена от французских войск. Только отсутствие достаточного единства между союзниками помешало им "перенести войну на французскую территорию. Франции пришлось напрячь все силы, чтобы выставить новую армию. Людовик XIV уже не стремился быть победителем - его целью было теперь лишь избежать капитуляции. В последующие годы Мальборо наносит ряд новых поражений французам в Бельгии: в мае 1706 г. в битве при Рамильи, в июле 1708 г. - при Уденарде, а в следующем году - при Мальпляке.
             Считают, что Мальборо затратил на разведку около 340 тыс. ф. ст. Впрочем,, неясно, какая часть из этих денег (как и других средств, отпускавшихся на содержание армии) осела в бездонных карманах самого герцога. Его политические противники требовали, чтобы он дал отчет об использовании ассигнований на секретную службу, но натыкались на негодующий отказ со ссылкой на необходимость соблюдения военной тайны.
             В годы войны за испанское наследство у французского двора появились серьезные причины способствовать якобитскому восстанию в Шотландии. Оно должно было заставить английское правительство отозвать с континента значительную часть своих войск. При этом восстание, с французской точки зрения, вовсе не обязательно должно было увенчаться успехом; довольно было бы и того, чтобы оно вспыхнуло и было сочтено в Лондоне достаточно серьезной угрозой. Английское правительство, учитывая постоянную опасность восстаний якобитов, уделяло много внимания контрразведке. Как и в прежние времена, некоторые из английских агентов засылались во Францию с целью выявить якобитских агентов и, используя их, спровоцировать подготовку заговоров, в которые были бы вовлечены (особенно в Шотландии, где якобиты имели много сторонников) влиятельные вожди кланов, чтобы их можно было арестовать за измену. Такова была, например, цель миссии некоего Симона Фрезера, родственника влиятельной семьи Лавет, в 1703 и 1704 гг. Вернувшись в Шотландию с заданием подготовить высадку французского десанта, Фрезер немедленно сообщил об этом английским властям в Эдинбурге. Однако поставленная перед ним задача скомпрометировать герцога Атолльского, убедив его принять участие в заговоре, не удалась, хотя Фрезер, видимо, даже подделал письмо герцога к сыну Якова II, после смерти отца ставшему и глазах якобитов "законным" королем Англии и именовавшемуся лондонским правительством "претендентом".
              После всего этого шпион имел неосторожность снова появиться во Франции, но якобиты и французские власти оказались уже осведомленными о его подлинной роли, и Фрезер был посажен в тюрьму Ангулемского замка.
             Агенты английской секретной службы использовали и другой прием - входили в доверие к французским разведчикам, засылавшимся в Англию, и дезинформировали их.
             Очень важного лазутчика французского морского министра де Торси якобита Натаниеля Хука попросту обвел вокруг пальца уже упоминавшийся Джеймс Огилви, который передавал сведения самому Роберту Харли. Поэтому ничего, кроме вреда, поездки Хука в августе 1705 г. и в апреле 1707 г., преследовавшие цель подготовить условия для высадки войск Людовика XIV в Великобритании в 1708 г., не имели. Сведения от Огилви были дополнены разведывательной информацией, которую переслал в Лондон английский посол в Голландии Дейрол.
             Элемент неожиданности полностью отсутствовал в этом якобитском предприятии. В течение ряда месяцев британские разведчики сообщали о подозрительных поездках якобитских лидеров и их курьеров, о тайных совещаниях сторонников претендента. Английская разведка в январе и феврале 1708 г. была вполне осведомлена о всем ходе подготовки к отплытию французской эскадры из Дюнкерка. Однако достаточных мер не было принято вследствие борьбы внутри правительства - виги как раз в это время стремились свести счеты с Харли.
             Тем не менее, когда эскадра под командой адмирала Форбена приблизилась к берегам Шотландии, ей преградил путь английский флот под командой адмирала Бинга. Форбен после недолгих колебаний должен был изменить курс.
             Штормовая погода помогла французам уклониться от боя с более сильной английской эскадрой. Некоторое время они крейсировали в открытом море, но после того, как выяснилось, что восстание в Шотландии не произошло, им с трудом снова удалось уйти от преследования и вернуться в Дюнкерк. Планы высадки в следующем, 1709 г. были оставлены еще до того, как приступили к их осуществлению.
             В правление королевы Анны борьба тори и вигов отражала обострение классовых антагонизмов в стране, при этом она осложнялась личным соперничеством, даже дракой лидеров из-за дележа доходных государственных постов, когда отбрасывались в сторону и принципы, и партийные различия. Вместе с тем вследствие связи части торийских лидеров с двором претендента, лишенного парламентом права престолонаследия, партийная борьба в большой степени приняла форму тайной войны, соперничества разведок противостоящих политических сил. В годы войны за испанское наследство усилилась борьба и за английское наследство.
             После акта о престолонаследии (1701 г.), по которому после Анны трон должен был перейти к Ганноверской династии, парламентом был принят закон об обвинении претендента в государственной измене. Однако многие в Англии считали, что акт о престолонаследии останется мертвой буквой, особенно если претендент согласится порвать с католичеством и принять англиканство.
             Тори были недовольны тем, что быстро растущие налоги служат обогащению лондонских дельцов, что золотой дождь обходит сельское дворянство. По мнению тори, это происходило потому, что король превратился в орудие вигов. Так не стоило ли вернуть на престол сильного "законного" короля, уладив имевшиеся прежде разногласия с династией Стюартов?
             Конечно, острота внутриполитической борьбы не менее, чем война, способствовала усилению деятельности разведки (точнее, разведок) в Англии. Однако, в свою очередь, не раз разведка в различных ситуациях служила детонатором дальнейшего обострения политических конфликтов. 31 декабря 1707 г. в резиденции Харли неожиданно был арестован британский разведчик Уильям Грег. Его обвинили в шпионаже в пользу Франции. Арест Грега произвел большое впечатление. Министров и других важнейших государственных сановников, включая Мальборо, спешно вызвали для участия в допросе Грега. Тот, впрочем, не стал запираться и сразу же во всем сознался.
             После возвращения из Шотландии Харли предоставил удачливому разведчику, знавшему французский язык, место клерка в своем министерстве. Ему был поручен просмотр писем, отправлявшихся на родину пленными французскими офицерами. Соблазны лондонской жизни скоро оказались неодолимыми для Грега. С его запросами 200 ф. ст. годового жалованья ему, конечно, не могло хватать, и вскоре он был по уши в долгах. На это обратила внимание французская разведка. Первоначально Грег принял взятку в 200 гиней, данную одним английским купцом за какую-то услугу. Купец свел его с французскими агентами, которые без особого труда убедили Грега сотрудничать с ними.
             В ведомстве Харли слабо соблюдали правила секретности. В комнату, где работал Грег, приносили переписку министерства с зарубежными странами. Дефо как-то обратил внимание Харли на то, что секретные письма лежат без охраны. Однако министр доверял подчиненным, которых лично набирал в свой штат, и, заваленный бесчисленными делами, не внял этому предостережению. Грег часто оставался работать по вечерам, и ему несложно было однажды положить в один из мешков с почтой письмо маршала Таляра, взятого в плен Мальборо после битвы при Бленгейме. Несколько позднее Грег скопировал важный меморандум Харли о размерах голландского участия в войне и послал его под видом письма французскому военному министру Шамийяру. Грег направил в Париж сведения о секретных в те времена заседаниях парламента. Наконец, он передал французам и копию письма королевы Анны императору с просьбой направить принца Евгения Савойского в Испанию, на один из главных театров военных действий. Грег даже отметил те части текста письма, которые были добавлены Харли, а также дополнены Годолфином.
             Через некоторое время стало известно об утечке информации. Почтовые мешки, содержавшие письма французских военнопленных, были вскрыты, после этого оказалось нетрудно определить, кто является предателем.
             Арест Грега стал немаловажным политическим событием. Виги стремились получить доказательства, что Грег действовал по указанию своего патрона Харли. К тому же выяснилось, что Грег уже имел дело с юстицией. 10 лет назад, в 1697 г., он был арестован по обвинению в подлогах и фальшивомонетничестве. Его жена, которая ждала тогда ребенка, взяла вину на себя и приняла кару, которую обрушивал беспощадный закон на уличенных в таких преступлениях, - ей сожгли руку. Харли можно было в любом случае обвинить, что министр взял на службу человека с сомнительным прошлым. К тому же не только Грега. Как раз в это время в руки властей попались два контрабандиста - Вальер и Бара, которых Харли использовал как агентов, переправлявшихся в Кале и собиравших полезную информацию. Однако оба контрабандиста были шпионами-двойниками и одновременно выведывали сведения о датах отплытия английских конвоев - торговых судов в сопровождении военных кораблей, что было весьма полезно для французских каперов.
             Для Харли возникла опасность, что виги добьются создания парламентской комиссии по расследованию деятельности всей его секретной службы. Довольно было и того, что комиссия палаты лордов, состоявшая преимущественно из врагов Харли, усердно допрашивала Грега, добиваясь признания, что он действовал по приказу своего начальника. Правда, арестант оказался менее низким, чем его судьи. Грег, искренне впавший в покаяние, не хотел отягощать совесть еще одним предательством, хотя ему сулили за это свободу и большие деньги. Харли очень опасался, что виги сумеют воздействовать на заключенного через жену. Опираясь на благосклонность королевы, Харли лихорадочно пытался добиться поддержки тори и не дать вытеснить себя из правительства.
             Тем временем комиссия палаты лордов почти ежедневно допрашивала Грега, внушая ему, что Харли - главный виновник всех неприятностей Англии, продававший секреты французам и ответственный за все поражения, которые когда-либо терпели союзники. Лорды обещали Грегу за признание пожизненную пенсию в 200 ф. ст., но тот твердил, что только "дьявол и нужда были его подстрекателями".
             "Лорды-инквизиторы" попытались соблазнить и других двух агентов Харли, обвиненных в контр шпионаже. Однако даже контрабандисты стояли на своем - тайно привозили в Кале шерсть и доставляли обратным рейсом бренди. Сведения, которые они поставляли, были обычно лишь простыми слухами. Только однажды, кажется, удалось им добыть ценную информацию о французском флоте, но и ее Харли не передал британским военным властям. Комиссия лордов истребовала шифр, которым пользовались Харли и Грег, ознакомилась с их перепиской, но и это не привело ни к каким разоблачениям. Трехнедельные бдения комиссии закончились ничем. Против Харли можно было выдвинуть только обвинение в неосторожности, в оставлении важных писем на столе клерка, в использовании не заслуживавших доверия лиц в качестве своих агентов. На казнь Грега сбежалась поглазеть огромная толпа - все еще ожидали разоблачений. Один из шерифов несколько раз предлагал осужденному уже у виселицы использовать последний шанс на спасение - разоблачений не последовало, но Харли пришлось 13 февраля 1708 г. подать в отставку. Она, впрочем, оказалась лишь перерывом в его карьере. Ему тогда удалось сохранить благорасположение королевы.
             Королеву Анну, дочь Якова II, часто изображали как бесцветную и слабовольную, хотя и полную добрых намерений женщину. Однако при внимательном чтении ее писем встает совсем другой образ - вульгарная, ядовитая сплетница, отличавшаяся злобным упрямством да еще склонностью к притворству и мелким интригам. Тупая, ничтожная ханжа на троне ненавидела вигов, считая их республиканцами и преемниками цареубийц, покровителями диссентеров (протестантов, не принадлежавших к государственной церкви), ополчившимися будто бы против государственного англиканского клира - опоры престола. Королева не могла переносить ганноверского курфюрста Георга ("германского медведя"), навязанного ей в наследники взамен ее брата-претендента. Само имя Георга раздражало ее как напоминание о скорой смерти, которую, словно какую-нибудь статью бюджета, обсуждали в парламенте. Пока королева подчинялась твердой воле своей властной фаворитки Сары Мальборо, она терпела правительство вигов. Когда влияние герцогини было постепенно подточено тучной красноносой фрейлиной Эбигейл Мэшем, подстрекаемой Робертом Харли, Анна взбунтовалась против вигов. Это не имело бы больших последствий, если бы назначенные королевой в 1710 г. новые выборы не принесли убедительной победы тори. Их успех был связан с усталостью от войны. К власти пришло правительство, наиболее влиятельными членами которого стали Харли и Болингброк.
             Вольтер, хорошо знавший Болингброка, рассказывает, что, когда среди лондонских дам полусвета распространилось известие о назначении Болингброка, они радостно объявляли одна другой: "8 тыс. гиней дохода, сестры, - и все это для нас". Известный писатель Голдсмит передает услышанный им рассказ, как веселая пьяная компания во главе с Болингброком, скинув одежды, носилась по Сент-Джеймскому парку. Таких историй про Болингброка рассказывалось множество, и он сам бравировал ими. Несомненно, что только часть из них соответствовала истине, иначе, даже учитывая завидное здоровье нового министра, неясно, как он успевал что-то делать помимо пьянства и разврата и к тому же ухитрился дожить до 72 лет.
             Болингброк был талантливым представителем английского Просвещения, ярким публицистом, оратором, политиком авантюристического склада, выдвигавшим смелую, хотя и крайне противоречивую программу. Свободомыслящий атеист, он ради карьеры и власти был готов поддерживать преследование диссентеров, только чтобы угодить торийским сквайрам и влиятельному англиканскому духовенству. Болингброк в конце правления Вильгельма поддержал акт, объявивший Якова III виновным в измене и требовавший от всех принимаемых на государственную службу клятвенного отказа от признания его права на престол. А в 1711 г. Болингброк решительно изменил свою позицию: чтобы не допустить возвращения к власти вигов, он шел на признание прав претендента, разумеется, на его, Болингброка, условиях.
             В начале 1711 г. обострились распри между умеренными тори, готовыми, хотя и с колебаниями, в вопросах престолонаследия придерживаться закона 1701 г. и на этой основе договориться с вигами и крайним крылом торийской партии, в котором было немало скрытых якобитов.
             Разногласия приняли форму личного соперничества Харли и Болингброка. Применяя испытанное средство - воздействие на Анну, в том числе и через ее фавориток, Болингброк пытался оттеснить от власти своего бывшего покровителя Харли, который еще недавно сам использовал этот козырь, когда сумел сбросить вигское министерство.
             Как и в 1708 г., политический кризис усилился отчасти под влиянием событий тайной войны. В феврале 1711 г. разведка Харли перехватила письма, адресованные во Францию, которые говорили о намерении Болингброка включить в свою игру и претендента.
             Еще до этого, в октябре 1710 г., шпионы Харли установили, что а Париж поступали сугубо секретные сведения о связях между английским правительством и французскими гугенотами. В частности, французским властям стало известно о попытках английских разведчиков расширить контакты с камизарами - участниками крестьянского восстания на юге Франции, проходившего отчасти под религиозным знаменем. Роберт ХарлиДвое из повстанцев были из-за предательства арестованы и подвергнуты мучительной казни - колесованию. Люди Харли попытались определить, каким образом происходило просачивание информации. Подозрения пали на так называемого маркиза Гискара - француза, жившего в Англии и давно связанного с британскими властями, в частности с Болингброком. По одним сведениям, он в прошлом был священником, изгнанным из Франции братом маршала Гискара, губернатора Намюра. Другие утверждали, что его подлинное имя де ла Бурли и что он сам присвоил себе титул маркиза.
             В 1705 г. Гискару была поручена подготовка к высадке в районе Бордо 5 полков, навербованных из французских гугенотов, и 12 британских батальонов для помощи камизарам, с тем чтобы оттянуть часть войск Людовика XIV из Фландрии. План не получил осуществления: нужда в нем отпала. После победы Мальборо при Рамильи Лондон цинично оставил камизаров на произвол судьбы. Что касается Гискара, то он с полком, навербованным из иностранцев, участвовал в военных действиях в Испании и по возвращении в Англию получил пенсию в 500 ф. ст. Этого было мало для мнимого маркиза, привыкшего прокучивать деньги с любовницами; одну из них он даже делил с военным министром Болингброком. Наглый авантюрист, слонявшийся по столице с кинжалом и пузырьком яда в кармане, потребовал увеличения пенсии. В натуре Харли, несмотря на его преданность Бахусу, было немало от истового пуританина, тут он возмутился, и пенсия маркиза была взамен увеличения сокращена до 400 ф. ст. Тем не менее тот продолжал жить на широкую ногу, что, естественно, стало порождать толки.
             Они были вполне оправданными. Убедившись, что английское правительство не склонно покрывать все его расходы, Гискар решил, что недостачу сумеет восполнить версальский двор, с представителями которого он вступил в преступную связь. А посредницей в своих шпионских занятиях маркиз вознамерился сделать герцогиню Дорчестер, бывшую любовницу Якова II. Эта высоченная тощая мегера не была лишена здравого смысла. "Кто бы подумал, что мы, три старые шлюхи, встретимся здесь", - громогласно заявила она позднее, когда на придворном приеме встретила Луизу де Керуаль, герцогиню Портсмутскую, фаворитку Карла II, и графиню Оркней, бывшую некогда метрессой Вильгельма III. Гискара, впрочем, интересовали не исторические воспоминания, а то, что муж его новой приятельницы граф Портмор был посланником в Португалии. В результате шпионские донесения Гискара отсылались с дипломатической почтой в Лиссабон и оттуда доставлялись его французским нанимателям. Связь оказалась ненадежной. Даже у лорда Портмора вскоре возникли подозрения в отношении этих пересылавшихся через его миссию пакетов. Один из них был вскрыт, и шпионские занятия Гискара стали известны английскому правительству.
             Несколько министров, собравшихся обсудить неожиданную новость, были встревожены, учитывая близость Гискара к не сдержанному на язык Болингброку. Шпион бывал при дворе и мог подготовить покушение на королеву. Харли все же настоял, чтобы Гискара сразу не арестовывали. Надо было установить, по каким еще каналам он передает свою информацию; предполагалось, что он направляет ее какому-то офицеру из армии Мальборо. Харли уведомил герцога о предательстве Гискара - было важно не допустить провала работавших на английскую разведку агентов из числа французских протестантов и установить фамилию офицера, обеспечивавшего пересылку донесений Гискара в Париж.
             Расчет оказался верным. В феврале английские власти перехватили письма, адресованные британским офицером во Фландрию. В этих письмах излагались секретные сведения, известные только членам английского правительства. После этого Харли, скрывавший все дело от Болингброка, отозвал его в сторону, когда они находились в палате общин, и продемонстрировал ему шпионские донесения, написанные почерком, который был столь хорошо известен военному министру. Богохульные ругательства, которые отпускал при чтении этих депеш Болингброк, конечно, оскорбляли слух чопорного канцлера казначейства, но не настолько, чтобы стать причиной лихорадки, к вечеру уложившей Харли в постель. Это на несколько дней отсрочило решение судьбы Гискара и, кто знает, быть может, предоставило Болингброку время, чтобы принять меры предосторожности, разумеется, касавшиеся его особы.
             Харли снова появился при дворе 8 марта. В этот день Гискар два раза пытался проникнуть в Сен-Джеймский дворец. В первый раз маркиза не пустила охрана, сочтя неподходящим его костюм. Гискар вернулся домой и сменил свой наряд, позабыв при этом переложить в карман надетого им камзола неизменные кинжал и пузырек с ядом. Харли увидел француза, когда тот шел к королеве. Туда же по просьбе Харли вызвали Болингброка и попросили написать приказ об аресте шпиона и обыске в его квартире. Гискара задержали в парке. Особенную ярость француза вызвало то, что приказ был отдан Болингброком. Они и до этого были близки к ссоре. Их общая фаворитка ожидала ребенка, и оба ее поклонника пытались предоставить друг другу честь отцовства.
             Шпиона отвели в одну из дворцовых комнат. Спешно приглашенные министры приступили к допросу Гискара. При обыске у маркиза отобрали шпагу, но ему удалось незаметно спрятать лежавший в комнате перочинный ножик. На все вопросы Гискар отвечал неизменным "нет". Он даже с презрительной усмешкой отрицал, что предъявленные ему разведывательные донесения написаны его рукой. В конце допроса, когда вызвали стражу для сопровождения арестованного, Гискар неожиданно бросился к Харли и вонзил в него извлеченный из кармана перочинный ножик. Лезвие прошло около грудной кости. Министры в панике выхватили мечи, клерки, бросив свои записи, выбежали из комнаты, в которую ворвались стражники. Министрам удалось нанести преступнику три раны - все в спину. Болингброк от усердия даже сломал шпагу. Пришедший в сознание Харли просил, чтобы Гискару не причинили увечий. Он был нужен не мертвым, а живым: кто знает, что француз мог сообщить о Болингброке.
             Ранение Харли оказалось не очень серьезным. Лорды, приступившие к новому допросу Гискара, не могли добиться ничего конкретною, к тому же маркиз туманно намекал на какие-то таинственные заговоры. Гискару обещали прощение, если он сделает полное признание. Он как будто был готов принять это предложение. Однако после этого ему, как утверждали, была принесена записка от Болингброка. Тот извещал своего бывшего компаньона, что это обещание - лишь ловушка. В ярости Гискар вскрыл раны и умер через несколько часов. Стоявшие у его постели министры тщетно рассчитывали услышать в последнюю минуту важные признания. Им повезло не более чем вигским лордам в случае с Грегом.
             Поведение Болингброка вызывало толки - обращали внимание на то, что он хотел заколоть Гискара, когда француз ранил Харли. Обыск в квартире Гискара производился под контролем военного министра. Может быть, поэтому там ничего не нашли. Более того, Болингброк поспешил завладеть и теми письмами Гискара, которые были перехвачены людьми Харли. Военный министр распространял слух, что Гискар метил в него, Болингброка, и только случайно попал ножом в Харли. Поведение Болингброка, возможно, объясняется тем, что Гискар был в курсе связей своего высокопоставленного приятеля с якобитской разведкой.
             ...Королева Анна колебалась между преданностью англиканской церкви и желанием сделать своим преемником своего младшего брата, а не "германского медведя". Агентом якобитов, обеспечивавшим поддержание контактов между королевой и претендентом, был француз аббат Франсуа Голтье, который ранее был священником французского посольства в Лондоне, а после начала войны за испанское наследство стал капелланом императорского посла. Голтье осведомлял Париж и претендента обо всем, что происходило в правительственных кругах Англии. Другой вопрос: получал ли Голтье информацию от самого Болингброка (тот впоследствии категорически это отрицал)?
             Голтье имел связи с английскими католиками, посещавшими часовню в посольстве. Среди них были графиня Джерси и ее муж, которые в декабре 1710 г. передали Голтье от имени Харли поручение отправиться в Париж и известить французского министра иностранных дел де Торси о согласии Англии приступить к мирным переговорам. Ведение переговоров взял в свои руки Болингброк. Весной 1711 г. Голтье вернулся в Англию. В это время умер император Иосиф. Ему наследовал эрцгерцог Карл, которого союзники прочили на испанский престол вместо Филиппа V, внука Людовика XIV. Иначе говоря, замаячило не только объединение французской и испанской короны, но и возрождение империи Карла V, еще менее устраивавшее Лондон. В июле 1711 г. Голтье снова отправился во французскую столицу. На этот раз в сопровождении нашего знакомого - поэта Мэтью Прайора. Оба путешествовали с паспортами, выписанными на вымышленные имена, и пересекли пролив на рыболовном судне. Однако их отъезд был замечен таможенным чиновником Джоном Маки, ведавшим также почтовыми пакетботами, который сообщил об этом Болингброку. Министр порекомендовал непрошеному следопыту держать свое открытие в тайне и немедля известить его, когда эти люди возвратятся в Англию.
             Начались секретные переговоры. Англия была готова заключить сепаратный мир, если будут удовлетворены ее требования. Назад из Парижа Прайор и Голтье отправились уже в компании французского уполномоченного Менажера... и сразу же попали в руки усердного Маки; тот жаждал выполнить приказ Болингброка и давно уже со своими людьми поджидал подозрительных путешественников. Маки узнал Прайора, имевшего фальшивый паспорт, и вся троица была взята под стражу. Более того, Маки поспешил уведомить об этом инциденте Мальборо и другого лидера вигов - Сандерленда, сына министра Якова II и Вильгельма III. А Сандерленд немедля известил обо всем голландского и австрийского послов. В ярости Болингброк грозил повесить акцизного чиновника, проявившего избыток усердия. Из Уайтхолла пришло предписание немедленно освободить Прайора и его спутников, но секретные переговоры с Францией стали уже темой, обсуждавшейся в газетах и памфлетах. Свифт даже опубликовал целиком вымышленный отчет о поездке Прайора во Францию.
              Для заключения мира в Париж теперь поехал сам Болингброк. Вместе с ним туда снова прибыл и Прайор. Несомненно, что не кто иной, как Прайор, свел тогда Болингброка с обольстительной мадам де Тансен, агентом французского министра де Торси. Но об этом ниже.
              Болингброк вскоре вернулся в Лондон, а английским представителем остался Прайор. Виги подозрительно следили за его действиями, считая, что через Прайора правительство ведет переговоры с якобитами, и даже послали своего человека - Джейкоба Тонсона - шпионить за Прайором. В переписке Прайора нельзя найти подтверждение выдвигавшемуся вигами обвинению. Поэт-дипломат отлично понимал, что в такой игре можно не сносить головы.
              27 июля 1714 г. Анна дала отставку Харли, назвав его "пьяницей и бездельником". Второе обвинение не соответствовало истине. Освободившись от соперника, Болингброк сформировал правительство крайних тори и якобитов. А еще через четыре дня, 1 августа, королева скончалась. Виги быстро стали хозяевами положения и объявили о вступлении на трон, согласно закону о протестантском престолонаследии, короля Георга I. Карточный домик якобитских планов рухнул в 24 часа, хотя они это осознали не сразу. Болингброк стал опасаться, что раскроются его тайные связи с якобитами. Он явился за советом к Мальборо, отставке которого он столь недавно активно способствовал. Болингброк не знал, что новые министры не располагали доказательствами его измены. Виги рассчитывали, что признанием Болингброком своей вины станет его бегство из страны. Мальборо с холодной учтивостью принял Болингброка и намекнул, что его жизнь в опасности. Тот поддался панике. Чтобы замести следы, Болингброк вечером явился в театр и заказал билеты на завтрашний спектакль, а в антракте переодетый, в черном парике бежал за границу.
             Прайор был отозван из Франции. На его место в январе 1715 г. прибыл лорд Стейр, вскоре приступивший к созданию секретной службы для слежки за якобитами.
             В Англии Прайор угодил в тюрьму. Победившие виги хотели добыть у него признания, которые могли бы привести к осуждению Роберта Харли, тоже посаженного в Тауэр. Однако Прайор уничтожил письма Харли, а переговоры, которые тот вел через Голтье с претендентом, были отражены только в бумагах, хранившихся в архиве французского министерства иностранных дел. Английский парламентский комитет, члены которого допрашивали Прайора, так и не нашел доказательств государственной измены. Прайор был освобожден, проведя более года в заключении. Позднее правительство отказалось от мысли о суде над Харли, и его пришлось выпустить из Тауэра.
             После провозглашения королем Георга I якобиты предприняли отдельные выступления. В Бате у них был склад с оружием, восстание планировалось начать на западе, захватить Бристоль и Плимут, в котором, как утверждал якобит Джон Маклин, ему удалось завербовать на сторону
             Якова III офицеров местного гарнизона. Здесь намечалась высадка самого претендента. Якобитам удалось вызвать беспорядки в ряде городов - Питерборо, Лике, Бартон-он-Тренте. Центром якобитства был Оксфорд. Вооруженное восстание повсеместно потерпело неудачу в самом начале. Планы этого восстания не остались тайной для правительства, которое в сентябре 1714 г. произвело аресты лидеров якобитов, включая членов парламента, послало войска в районы предполагавшихся выступлений. А в Плимуте Дж. Маклин самолично выдал заговор властям.
             В 1715 г. осторожное вигское правительство не поручало никакого ответственного поста Мальборо - командование войсками было передано его помощнику генералу Кадогену. В феврале 1716 г. якобитский агент Дэвид Флойд добился приема у Мальборо. Герцог со слезами на глазах разъяснил, призывая в свидетели небо, что в намерения его, Мальборо, всегда входило служить королю Якову и что об этом отлично осведомлен маршал Бервик. Эта театральная сцена была слишком сильна даже для самого Мальборо - 28 мая 1716 г. герцога хватил удар, который превратил его в инвалида. Он прожил еще шесть лет, но не вернулся на свои прежние посты, которые хотел в любом случае сохранить за собой, и ради этого вел свою длительную игру с якобитской разведкой. Впрочем, ее провалы в 1715 г. не имели отношения к герцогу. Ими она была обязана прежде всего упомянутой выше мадам де Тансен.
             Клодин де Тансен родом из Гренобля была младшей дочерью в семье и по установившемуся обычаю должна была поступить в монастырь. Отец Клодин настоял на соблюдении этой традиции, но молодая особа ухитрилась не принять обета, а не очень строгие нравы монастыря способствовали приобретению ею уже в юные годы достаточно сомнительной репутации. После смерти отца Клодин сразу же покинула свою келью и поселилась в Париже у старшей сестры. Здесь Мэтью Прайор познакомил ее с Болингброком, который вел в Париже переговоры о мире. Вероятно, уже в это время, став любовницей Болингброка, Клодин добыла у него немало информации, в которой нуждался французский министр иностранных дел де Торси. Интересно отметить, что через год или два Клодин попыталась выпытывать сведения и у регента Франции - герцога Филиппа Орлеанского, однако тот никогда не нарушал, по его словам, "обета не разрешать, чтобы его расспрашивали о политике между двумя простынями". В чью пользу в этом случае действовала мадемуазель де Тансен, можно только догадываться.
             Когда Болингброк бежал из Англии и стал министром Якова III, то сразу же возобновил близкое знакомство с Клодин, не учитывая, что за это время она успела побывать в любовницах у аббата, позже у кардинала и министра Дюбуа, взявшего на себя руководство французской разведкой. Дюбуа был сторонником сближения с Англией и готов был оказать любые разумные услуги вигскому правительству короля Георга I.
             Является фактом то, что с момента назначения Болингброка главным министром претендента все планы якобитов становились известными ашлийскому правительству. Планы восстания в западных графствах, создания складов оружия в Оксфорде и Бате, захвата Бристоля и Плимута для последующей высадки там десанта из Франции потерпели неудачу с самого начала из-за того, что лондонское правительство было осведомлено о них. Единственной осуществленной попыткой было восстание графа Мара в Шотландии, о котором Болингброку не было известно. Каким образом информация достигала Лондона? Прямо через агентуру Дюбуа в Лондоне, а может быть, и через лорда Стейра, британского посла во Франции, или, наконец, по обоим этим каналам? Стейр, имевший свою собственную секретную службу, сообщил (уже в марте 1716 г.), что Болингброк скорее выбалтывал, чем намеренно предавал сркреты претендента, и растранжиривал совсем необильные средства / своего повелителя на собственную любовницу. Впрочем, деньги на содержание Клодин де Тансен шли и от ее другого возлюбленного, который, правда, имел основания использовать для этого финансовые средства французской секретной службы. Стоит добавить, что Болингброк сам попросил лорда Стейра осведомиться об условиях, на которых правительство разрешит ему вернуться в Англию. За самой Клодин пристально следила некая Оливия Трент не то как агент якобитов, не то в качестве соперницы, также претендующей на внимание регента Франции Филиппа Орлеанского. Вероятно, претендент от своих людей в Англии узнал, что лондонскому правительству было известно о планах якобитов, а от мисс Трент - о причине этой осведомленности. Претендент уволил Болингброка, обвинив в пренебрежении своими обязанностями. Болингброку оставалось только добиваться официального прощения Лондона, пытаясь ускорить его нападками на претендента. Оно последовало лишь в 1723 г.



  • Закат якобитов

              С 1714 г. престол занимали представители Ганноверской династии. Вигов вполне устраивал ограниченный, недалекий Георг I, который не мог претендовать на реальную власть. Он до конца жизни так и не выучился даже говорить по-английски, его министры, за редким исключением, не знали ни слова по-немецки. Премьер-министр Роберт Уолпол для объяснений с королем мог использовать только латынь.
             Георг I привез с собой из Ганновера двух фавориток весьма почтенного возраста, отличавшихся, по единодушному мнению современников, редким безобразием. Одна из них - неприятная, карикатурно тощая дама ростом с прусского гренадера - звалась графиней Мелюзиной Герренгардой фон Шуленбург и получила титул герцогини Кендел, другая - уродливо-тучная баронесса София фон Кильмансэгге - стала герцогиней Дарлингтон. Лондонские остряки прозвали их "ярмарочным столбом" и "слоном". Обе отличались незаурядной глупостью и, главное, проявляли ненасытную жадность, особенно герцогиня Кендел, которая, по словам ее зятя лорда Честерфилда, была близка к идиотизму и, кроме того, не задумываясь, продала бы самого Георга за сходную цену. Она наложила свою длань на несколько придворных должностей; долгое время оставался даже вакантным пост командира конной гвардии, а его жалованье выплачивалось фаворитке. Один современник пишет, что, если бы власть Георга не была ограничена парламентом, Кендел непременно сделалась бы лордом-канцлером, а Дарлингтон - архиепископом Кентерберийским. Не лучше была свора ганноверских придворных и министров, старавшихся перещеголять друг друга в лихоимстве. Болингброк еще в качестве "министра" претендента добился одного успеха, важного для него лично: герцогиня Кендел взялась (за приличную мзду) быть его агентом при дворе Георга I, а потом (за особое вознаграждение) выхлопотала ему разрешение вернуться.Георг II Георгу I наследовал его сын Георг II (1727-1760 гг.), также бывший полуиностранцем в Англии и отдавший вигской олигархии бразды правления в стране.
             Многие годы премьер-министром был Роберт Уолпол. Он был живым олицетворением целого исторического периода утверждения буржуазного парламентаризма. Этот сквайр из Норфолка, пьяница и обжора, любитель охоты и сквернословия, искренне презиравший всякую образованность и искусство, вместе с тем проявил себя как талантливый финансист, опытный политик, научившийся с помощью подкупа умело управлять парламентом и своим принципом "не бей лежачего" немало способствовавший ослаблению политических конфликтов, которые ранее раздирали собственническую Англию. В стремлении укрепить Ганноверскую династию Уолпол избегал внешнеполитических осложнений и предпочитал голосу пушек язык дипломатии, а иногда и секретной службы^
             Якобитская опасность сохранялась, хотя положение претендента во Франции значительно ухудшилось. После смерти Людовика XIV в 1715 г. регент Филипп Орлеанский Сделал ставку на сближение с Англией - злые языки уверяли, что он, мол, такой же узурпатор престола, как Георг I. Регент запретил оказывать любое содействие претенденту, намеревавшемуся отправиться в Шотландию. Это облегчало задачу английского посла в Париже лорда Стейра, шпионы которого внимательно следили- за дорогами и портами, особенно, конечно, на севере Франции.
             Претендент находился в гостях у князя Водемона в его замке Коммерси. Яков не появился на балу - было объявлено, что он заболел. Этому поверил даже хозяин замка; только на следующее утро князь Водемон обнаружил, что его гость уже двое суток как покинул замок. Переодетый священником Яков побывал 30 октября в Париже, на следующий день повидался с матерью и отправился в сторону Нанта. Одно время агенты Стейра потеряли след претендента, но вскоре стали вновь следовать за ним по пятам. Яков, обнаруживший слежку, понял, что ему не удастся незамеченным добраться до цели. Он вернулся обратно в Париж, рассчитывая теперь проскользнуть, минуя английских агентов, до порта Сен-Мало.
             Тем временем Стейр постарался объединить усилия разведки и дипломатии. Посол явился к регенту и стал настойчиво просить, чтобы претендент был арестован.
             Филипп Орлеанский оказался в щекотливом положении. С одной стороны, курс на сближение с Англией был нужен ему лично - он рассчитывал на поддержку Лондона против испанского короля, внука Людовика XIV, который оспаривал права герцога Орлеанского на регентство. Поэтому нельзя было отказать Стейру. С другой стороны, арестовать претендента, торжественно признанного Францией в качестве английского короля, было тоже весьма неудобно. К тому же, с третьей стороны, нельзя было еще иметь полную уверенность, что якобитские интриги потерпят неудачу. Одним словом, ситуация была деликатной, и регент прибегнул к своему привычному методу, который не изменял и в менее рискованных ситуациях, - давать обещания без намерений их выполнять.
             Герцог Орлеанский приказал майору своей гвардии для вида сделать попытку перехватить Якова, но так, чтобы обязательно дать ему возможность избежать ареста. Но регент нашел в английском после достойного партнера. Стейр, заранее предусмотревший образ действий французских властей, решил позаботиться обо всем лично, точнее - разделаться с претендентом руками наемных убийц. Для этой цели были наняты отставной ирландский офицер по имени Дуглас и два других сомнительных субъекта, которые должны были подкараулить свою жертву в деревне Нонанкур близ Эвре. Однако агенты Стейра своими расспросами, не проезжал ли здесь худой молодой человек со следами оспы на лице, вызвали подозрение у местной почтмейстерши мадам Лопиталь. Она напоила двух спутников Дугласа и добилась, чтобы их арестовали, а самого ирландца направила по заведомо ложному следу. Прибывшего Якова укрыли у подруги почтмейстерши, расстроившей планы британского посла. Дуглас должен был бросить безнадежное дело и вернуться в Париж, а претендент, отсидев в своем убежище три дня, 8 ноября благополучно достиг Сен-Мало. Впрочем, учитывая все последующее, вряд ли можно считать это благополучным событием для якобитского лагеря.
             Претендент добрался до Шотландии, где якобитам удалось поднять вооруженный мятеж. Однако к моменту прибытия Якова III в декабре 1715 г. уже выявилась неудача и этого выступления. Правительство подтянуло войска и подавило мятеж. Претендент в феврале 1716 г. спасся бегством за границу.
             Но и эта неудача далеко не сразу похоронила надежды якобитов. Они возложили свои упования на шведского короля Карла XII. Побежденный под Полтавой и нашедший убежище в Турции, Карл по возвращении на родину продолжал свою прежнюю авантюристическую политику. Объектом его ненависти стал король Георг I. В качестве ганноверского курфюрста Георг купил у датского короля две германские области (бывшие епископства Бремен и Верден), которые тот в 1712 г. отвоевал у шведов. Несмотря на крайне острую внутриполитическую ситуацию в Швеции и усталость от войны, Карл намеревался ввязаться в новое предприятие - организацию очередного якобитского выступления, чтобы вернуть утраченные земли. Душой нового заговора стал главный министр Карла XII барон Гортц, который зимой 1716/17 года был шведским послом в Нидерландах. Удалось заручиться обещанием финансовой поддержки со стороны Мадрида. Казалось, перспектива высадки в Шотландии 10-12 тыс. опытных шведских солдат станет делом недалекого будущего. В действительности "шведский заговор" был самой настоящей авантюрой. Для его крушения не потребовалось усилий британского флота, оказалось достаточно активности секретной службы. Были перехвачены и расшифрованы некоторые письма шведского посла в Лондоне Гюлленборга, одного из главных исполнителей плана барона Гортца. В ночь с 29 на 30 января 1717 г. отряд гвардейской пехоты под командой генерала Уода занял резиденцию шведского посла. В комнате, где, по утверждению супруги Гюлленборга, хранились только столовые приборы и белье, были найдены документы, доказывавшие существование заговора. Гортц, находившийся в это время в Кале, поспешил вернуться в Голландию, но и там был арестован.
             Карл XII не осмелился открыто выступить в защиту своих послов, обоих шведских дипломатов освободили только после длительных переговоров.
             Надежды на шведское участие оказались иллюзией. Взамен ее возник мираж испанской помощи. Конфликт между Испанией и германским императором, итальянские владения которого были гарантированы Англией, вызвал столкновение между Лондоном и Мадридом. Избегая английских шпионов, претендент в феврале 1719 г. с большим трудом перебрался в Испанию.
             Якобиты решили предпринять новую попытку высадки десанта на английской территории с помощью Испании, которая вступила в войну с Англией и Францией. Герцог Сен-Симон, автор знаменитых мемуаров о дворе Людовика XIV, уверяет, что даже главный испанский министр кардинал Альберони, один из организаторов очередного якобитского восстания в 1719 г., был одно время британским агентом. Как бы то ни было, подробную информацию об этом английское правительство получило от своего нового союзника - версальского двора, точнее - от министра иностранных дел кардинала Дюбуа. 16 января 1719 г. Дюбуа сообщил своему английскому коллеге данные, собранные французской секретной службой, о численности и предполагаемых местах высадки десанта. 8 марта того же года Дюбуа направил в Лондон отчет, содержавший много дополнительных подробностей о намеченной экспедиции. Впрочем, еще ранее английский купец Прингл, сумевший завоевать доверие якобитов в Испании, уведомил Лондон о предстоящем вторжении (Прингла наградили за это назначением на должность консула). В Шотландии было высажено около 300 солдат, которые не получили ожидавшейся поддержки местного населения и должны были вскоре сдаться окружившим их английским войскам.
             Вскоре после крупного финансового скандала с "Компанией южных морей" в Англии, вызвавшего серьезное недовольство, якобиты организовали еще один заговор. Они предполагали неожиданным нападением захватить Тауэр и одновременно арестовать короля Георга I. Руководитель заговора адвокат Кристофер Лейер был выдан одной из своих любовниц, дамой полусвета, и казнен 17 мая 1723 г. В заговоре было замешано несколько знатных вельмож: герцог Норфолк, граф Орери, лорд Норт и влиятельный епископ Рочестера Эттербери.
             В числе успехов английской секретной службы было уличение епископа Эттербери в связях с претендентом. В 1722 г. правительственные шпионы заполучили доказательства изменнической переписки епископа с якобитским министром графом Маром. Через кого разведчики получили доступ к этой секретнейшей корреспонденции? Некоторые современники, а вслед за ними и ряд историков подозревают, что этим лицом был... сам"граф Map. Другие исследователи (например, М. Брюс) считают, что об измене епископа английское правительство было уведомлено герцогом Филиппом Орлеанским, что английский разведчик сэр Люк Шауб, истратив 500 ф. ст., добыл в Париже сведения, требовавшиеся для осуждения Эттербери, и что Map поэтому может быть обвинен только в непростительной неосторожности. Однако информацию, полученную от регента, нельзя было предъявить суду, и нет уверенности, что истраченные Шаубом 500 ф. ст. не перекочевали в карман графа Мара. Впрочем, возможно, они достались светской прожигательнице жизни леди Лендсда-ун, которую также подозревали в занятии шпионажем. Как бы то ни было, правительство получило в руки документы, которые позволили ему добиться осуждения Эттербери на пожизненное изгнание из Англии.
             Английские шпионы следовали по пятам за претендентом, где бы он ни находился - в Сен-Жермене, Баре, Болонье или в Риме. Главным из них стал "Джон Уолтон". Под этим псевдонимом скрывалась весьма красочная персона - бранденбургский юнкер, по определению одного английского историка, "изгнанный из отечества прусский содомит по фамилии Штош". Однако многим современникам прусский дворянин Филипп фон Штош, патологический лжец и попросту вор, был известен как саксонский дипломат, а потом - как один из наиболее страстных коллекционеров произведений искусства. С 1721 г. в течение 35 лет Штош исполнял обязанности английского резидента, получая сначала по 400, а с 1723 г. - по 520 ф. ст. ежегодно за подробные донесения своим нанимателям (Штош ухитрялся одновременно получать саксонскую и испанскую пенсии и имел другие подобные же безгрешные доходы). Свои депеши Штош пересылал через английских дипломатов в Тоскане, среди которых заслуживает особого упоминания Горэс Манн, ставший с 1740 г. на несколько десятилетий фактическим главой британского шпионажа на Апеннинском полуострове. Репутация ревностного ценителя и собирателя антиквариата, столь модного тогда занятия, считавшегося свидетельством аристократической утонченности, очень помогала Штошу расширять круг своих знакомых, в том числе и среди ближайшего окружения претендента.
              В 1731 г. папа выслал из Рима Штоша, который все же попал под подозрение якобитов. Штош перебрался во Флоренцию, откуда продолжал осведомлять английские власти о планах якобитов до самой смерти в 1757 г. За передвижениями претендента внимательно следили также британские дипломаты в Турине и Генуе. Однако особенно важную информацию доставлял в Лондон кардинал Алессандро Албани, племянник папы Климента XI и личный друг кардинала Стюарта, главы якобитской эмиграции в Риме. Албани, как и Штош, был знатоком и собирателем произведений искусства. Его римская резиденция - вилла Албани - считалась одним из чудес Европы. Вероятно, именно Штош побудил Албани к занятию шпионажем. Тот поддерживал связи с Горэсом Манном до своей кончины в 1779 г. В обмен на оказываемые услуги Албани требовал содействовать своим протеже, вводить их в круг британских коллекционеров.
             Горэс Манн, впрочем, предпочитал не доверять полностью даже, казалось бы, проверенным людям - кардиналу Албани и его агентуре. Английский премьер-министр Уолпол говорил: "От кого бы я мог узнать о якобитских планах, кроме самих якобитов? Никто другой не мог сообщить их мне". Надо лишь добавить, что якобиты сумели, в свою очередь, внедриться в шпионскую сеть, созданную Уолполом.
             Почти полвека, вплоть до последнего восстания якобитов в 1745 г., большая часть усилий английской секретной службы затрачивалась на борьбу против сторонников свергнутой династии Стюартов. Ряды ее сторонников редели, но тайная организация достигла большого совершенства.
             Высадка принца Карла Эдуарда в горной Шотландии и поход ополчения шотландских кланов на юг были чистой авантюрой. Якобиты не имели серьезной поддержки в Англии, выстраивавшиеся вдоль дорог англичане с любопытством смотрели на шотландских горцев, но не выражали желания присоединиться к их походу на Лондон. И тем не менее авантюра могла увенчаться, пусть мимолетным, успехом. Правительство было очень непопулярно, а основная часть регулярной армии находилась на континенте. Правда, преобладание английского флота на море позволило довольно быстро произвести переброску нескольких полков в Англию, но они могли не успеть... А пока что ополчение кланов двигалось на юг, не получая поддержки, но и не встречая серьезного сопротивления. Оно двигалось вслепую. У Карла Эдуарда фактически не было военной разведки. Сторонники Стюартов по-прежнему посылали свои донесения в Париж, где помещался разведывательный центр якобитов. Отдельные агенты, направленные из штаба армии Карла Эдуарда, были арестованы. Информация, которую получала британская разведка из Парижа, позволила английскому флоту сорвать все планы французского десанта в Англии. Однако самый сильный ущерб делу якобитов был нанесен правительственным шпионом Дэдли Брэдстритом, совмещавшим это довольно прибыльное занятие со сводничеством и сутенерством. Прибыв из Лондона в штаб-квартиру герцога Кэмберленда, командовавшего войсками, брошенными на подавление якобитского восстания, Брэдстрит получил задание задержать движение шотландцев хотя бы только на 12 часов. Дело в том, что армия Кэмберленда находилась дальше от столицы, которую она должна была прикрывать, чем отряд Карла Эдуарда. Но лидеры кланов, обескураженные отсутствием со стороны английского населения поддержки, начали подумывать о возвращении в родные горы. Тут и подоспел Брэдстрит со своими дезориентирующими шотландцев сведениями. На военном совете 5 декабря 1745 г. в Дерби, вопреки протестам Карла Эдуарда, фактически по подсказке неприятельского разведчика было решено начать отступление. Отходившая на север армия якобитов была вскоре же настигнута и разгромлена правительственными войсками. Что же сообщил Брэдстрит вождям кланов, побудив их к принятию рокового решения 5 декабря? Он доверительно известил их, что у города Нортхемптона сосредоточена еще одна правительственная армия генерала Хоули численностью 9 тыс. человек и что якобиты могут быть зажаты в тиски между нею и войсками под командой Кэмберленда. Впоследствии Брэдстрит иронически заметил, что на деле для противодействия якобитам на юге не только не было 9 тыс., но и даже 9 солдат.
             За поражением якобитов последовали кровавые репрессии в горной Шотландии, которые подвели черту под сколько-нибудь основательными попытками реставрации Стюартов. Однако даже после разгрома якобитов в 1745 г. тайная организация их не сразу сошла со сцены.
             Еще осенью 1750 г. английский дипломат-разведчик Хенбери Уильямc намеревался сговориться с какими-то поляками с целью схватить претендента, как только тот появится на территории Польши, и отвезти его в любой порт на Балтийском побережье. Правда, до получения санкции Лондона посол не дал окончательного согласия - это было вполне разумным шагом, так как один из поляков, предложивших свои услуги, "пользовался доверием" французского маршала Мориса Саксонского и графа Брюля, саксонского премьер-министра. Понятно, что из Лондона рекомендовали Уильямсу проявить крайнюю осторожность.
             К началу 50-х годов относится последняя якобитская конспирация - "заговор Элибенка". 16 сентября 1750 г. Лондон тайно посетил Карл Эдуард. Возможно, что его приезд оказался неожиданностью для части якобитских лидеров. В столице Карл Эдуард мог убедиться, что сведения, которые ему посылали о готовности к новому восстанию, являлись выдумкой, и через пять дней поспешно покинул английскую столицу. Перед этим, если верить его позднейшему заявлению 1759 г., он перешел из католичества в англиканство, надеясь таким образом привлечь на сторону якобитов новых сторонников. Однако что касается потомков Якова II, то этот шаг запоздал по крайней мере на полстолетия, чтобы иметь серьезное политическое значение. Тем не менее какие-то приготовления все же велись, они продолжались и после отъезда принца.
             В 1752 г. Александр Мэррей, брат лорда Элибенка, составил заговор: 60 якобитов должны были ворваться в Сент-Джеймский дворец, чтобы умертвить короля Георга II и его семью. Немедля в Лондон должен был прибыть Карл Эдуард. С заговором был связан давний участник якобитских комплотов граф Меришел, с того времени, правда, успевший перейти на прусскую службу. В августе 1751 г. Меришел занял пост прусского посла в Париже. Впрочем, маловероятно, что, делая этот демонстративно враждебный Англии жест, прусский король Фридрих II думал о чем-либо большем, чем осторожная помощь якобитским интригам. Одним из руководителей заговора был лорд Элко. Подготовка велась на протяжении всего 1752 г., хотя ряд заговорщиков отказались действовать после того, как выяснилось, что Карл Эдуард связался с некоей Клементиной Уолкиншоу, которую считали агентом британской разведки. Для этого, возможно, не было основании. Вполне доказано лишь то, что чрезмерное пристрастие мисс Уолкиншоу к спиртному никак не могло способствовать ослаблению таких же склонностей у Карла Эдуарда, превратившегося к этому времени в беспробудного пьяницу. Секретная служба английского правительства была в курсе дела. Она получала подробную информацию от своего лазутчика, скреплявшего свои донесения подписью "Пикл". Первое сохранившееся письмо "Пикла" из Булони премьер-министру Генри Пелгаму датировано 2 ноября 1752 г. Это был сын вождя одного из шотландских кланов Элистер Макдоннелл (свой псевдоним он заимствовал у героя изданного в 1751 г. и получившего известность романа Т. Смолетта "Перегрин Пикл"). В своих донесениях разведчик передавал, что в заговоре активно участвовал прусский король, он побуждал к тому же и французское правительство. Существовал подробно разработанный план выступления в столице. Помимо действий в Лондоне предполагалась высадка шведского десанта в Шотландии. Якобиты рассчитывали и на своих сторонников в армии. Во многом это было повторением "заговора Лейера", организованного в начале 20-х годов.
             Вскоре якобиты выяснили, что их надежды на помощь Пруссии оказались крайне преувеличенными. И Фридрих II, и его посол граф Меришел, сохранивший лишь платоническую приверженность якобитству, хотели скорее доказать Англии, что Пруссия может стать опасным врагом. В Лондоне учли намек - через несколько лет, в 1755 г., произошла "дипломатическая революция", в результате которой Англия и Пруссия стали союзниками в семилетней войне.
             Между тем зимой 1752/53 года подготовка велась ускоренными темпами, но потом сразу замерла. Возможно, что непосредственной причиной был арест 20 марта 1753 г. одного из руководителей заговорщиков - Арчибалда Камерона. Он никого не выдал и был повешен 8 июня за участие в мятеже 1745 г.
             Правительство не хотело сообщать, что ему известно о последующей заговорщической деятельности Камерона - это ведь могло разоблачить "Пикла". Однако сам арест Камерона убедил якобитов, что в их среде орудуют правительственные шпионы. Заговор окончился ничем. Неясно, насколько широк был круг его участников, а также были ли связаны с ними некоторые влиятельные лица, включая лорда Элибенка, по имени которого названа эта неудавшаяся конспирация.
             После смерти отца "Пикл" занял место главы клана и должен был прекратить небезвыгодную деятельность разведчика. Во время семилетней войны глава французского правительства герцог Шуазель снова намеревался разыграть якобитскую карту, но из этого ровным счетом ничего не вышло - во многом из-за того, что английская секретная служба по всем пунктам превзошла французскую разведку. Английские агенты по инерции продолжали вплоть до середины 70-х годов тщательно следить за передвижениями Карла Эдуарда, который обнаружил большое искусство в переодевании, гримировке, ношении фальшивых усов и бороды и т. п. Эта возня чем дальше, тем больше теряла всякое политическое значение.



  • Загадка "железной маски"

              Годы войны за испанское наследство были, как уже отмечалось, временем расцвета тайной войны. Один из ее эпизодов получил тогда широкий отклик в газетах и памфлетной литературе. Константин де Ренневиль, неоднократно выполнявший за границей тайные поручения правительства Людовика XIV, в 1702 г. был арестован французскими властями по подозрению в шпионаже в пользу противника. В 1713 г. после освобождения де Ренневиль издал книгу "Французская инквизиция, или История Бастилии", привлекшую широкое внимание. По уверению Ренневиля, Бастилия была полна арестованных разведчиков и контрразведчиков. Хотя автора побуждали к продолжению его книги такие влиятельные лица, как английский король Георг I, новых разоблачений не последовало. Не известно, как кончил Ренневиль. Однажды на него в Амстердаме было совершено безуспешное нападение. Возможно, оно было делом рук французских агентов, которые в следующий раз сумели добиться удачи. Был и другой, несравненно более известный и драматический эпизод, в котором история Бастилии переплелась с историей тайной войны.
              ...В три часа после полудня 18 сентября 1698 г. в Париж через Сент-Антуанское предместье проехала большая карета с плотно занавешенными окнами. Со всех сторон ее охраняли вооруженные всадники. Карета принадлежала Сен-Мару, который в молодости (в середине века) служил мушкетером под началом знаменитого Шарля д'Артаньяна. Когда король поручил д'Артаньяну арестовать всемогущего министра финансов Фуке, лейтенант, в свою очередь, приказал Бениню Доверию де Сен-Мару задержать одного из приближенных этого министра. Сен-Мар удачно выполнил приказ, чем заслужил милость короля. С тех пор он бессменно служил начальником различных крепостей, которые были превращены в тюрьмы для государственных преступников. И вот теперь - венец карьеры: Людовик XIV назначил этого верного слугу губернатором Бастилии, которому полагалось огромное жалованье, "маршалом тюремщиков", как его назвал один из французских историков.
             Экипаж, в котором ехали Сен-Мар и еще одно лицо, остановился перед подъемным мостом Бастилии. Мост был немедленно опущен, ворота распахнулись и снова захлопнулись, пропустив карету. Вместе с ней Бастилия скрыла тайну, которую надежно охраняли толстые стены средневековою замка и которую вот уже более двух с половиной веков пытаются разгадать ученые...
             Возникла целая легенда о "железной маске". Не реальные факты, а только она известна большинству тех, кто слышал что-либо об этой знаменитой истории. О ней написана целая библиотека книг. И среди них, конечно, прежде всего "Три мушкетера" Дюма, точнее, одно из продолжений этой книги - "Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон". Этот роман немало способствовал популяризации легенды.
              ""Вы сын короля Людовика XIII, вы брат короля Людовика XIV, прямой и законный наследник французского трона... Ваше право на царствование оспаривают - значит, вы имели на него право; пролить вашу кровь, как проливают кровь ваших слуг, не осмелились - значит, в вас течет священная кровь; теперь взгляните, как много даровал вам господь, тот господь, которого вы столько раз обвиняли. Он дал вам гербы, лицо, рост, возраст и голос вашего брата, и все, что побуждало ваших врагов преследовать вас, все это станет причиной вашего триумфального воскресения" - с такими словами в романе "Виконт де Бражелон" один из мушкетеров, Арамис, ставший генералом ордена иезуитов, обратился к бастильскому узнику Филиппу, носившему железную маску.
             Людовик XIV, на сутки брошенный в Бастилию, возвращается с помощью д'Артаньяна на свой трон, а эфемерный король Филипп снова становится арестантом, кочующим из одной темницы в другую с лицом, навсегда скрытым под железной маской. Увлекательный рассказчик отнес этот эпизод к началу б0-х годов XVII в., за три с половиной десятилетия до того времени, когда человек в маске действительно был водворен в Бастилию. (По мотивам Дюма создано несколько известных кинофильмов "Железная маска".) К истории "железной маски" обращались Альфред де Виньи в поэме "Тюрьма", Виктор Гюго в драме "Близнецы" и тот же Дюма в "Узнике Бастилии". Существует много романов и второстепенных французских писателей о "маске", печатавшихся еще с середины XVIII в. вплоть до наших дней: де Муши (1750 г.), Реньо-Варена (1804 г.), Ле Турнера (1849 г.), де Робвиля (1860 г.), Лейнадье (1874 г.), Буагобея (1870 г.), Лядусета (1910 г.), Дюнана (1929 г.), Бернеда (1930 г.) и др.
              ...10 октября 1711 г. вдова герцога Орлеанского, брата Людовика XIV, Шарлотта Елизавета Баварская писала тетке Софье, герцогине Ганноверской: "Один человек долгие годы был заключен в Бастилию и там умер в маске". Через две недели, 22 октября, та же Шарлотта Елизавета сообщила своей родственнице в Ганновер дополнительные подробности:
              "Я только что узнала, кто такой человек в маске, умерший в Бастилии. Если он носил маску, это вовсе не следствие варварства; он - английский лорд, который был замешан в предприятии герцога Бервика против короля Вильгельма. Он умер таким образом, чтобы король (Англии. - Е.Ч.) не смог никогда узнать, что с ним стало. Таковы были сведения. которые дополнительно сообщала 60-летняя невестка "короля-солнца" своей тетке, которой перевалило за восьмой десяток и склонность которой к придворным сплетням была общеизвестна. Эти сведения привлекают внимание именно тем, что явно не соответствовали действительности и даже были неправдоподобны сами по себе. Герцог Бервик был побочным сыном Якова II, свергнутого с престола в 1688 г. (его матерью была Арабелла Черчилль, сестра знаменитого герцога Мальборо). После "славной революции" 1688 г. Бервик эмигрировал во Францию, участвовал в войнах Людовика XIV (в том числе и против Англии), подавил крестьянское восстание камизаров и в 1706 г. получил звание маршала Франции. "Предприятие герцога Бервика против короля Вильгельма" могло быть только одним из многочисленных якобитских заговоров. В правление Вильгельма Оранского Англия большей частью находилась в войне с Францией, кроме периода между Рисвикским миром 1697 г. и началом войны за испанское наследство в 1701 г. Непонятно, зачем было держать участника якобитского заговора против Вильгельма в Бастилии и вдобавок, скрывая его лицо под маской, сохранять такие меры предосторожности даже после смерти Вильгельма в 1702 г. Одним словом, письмо от 22 октября 1711 г. содержало столь очевидное абсурдное объяснение загадки, о которой проговорилась в своем предыдущем послании Шарлотта Елизавета, что невольно наводит на мысль о сознательной дезинформации, к которой прибегла невестка Людовика XIV, снабдив свою престарелую родственницу хоть каким-то объяснением загадки и, возможно, давая ей понять нежелательность дальнейшего обсуждения щекотливой темы.
             Ранневиль, как уже отмечалось, опубликовал в Амстердаме книгу "Французская инквизиция, или История Бастилии". В ней он рассказывает о том, что ему пришлось в одном из помещений тюрьмы случайно увидеть узника, которого стража немедленно повернула спиной к Ренневилю. Он передает, что встреча произошла в 1705 г., тогда как человек в маске скончался в 1703 г. Это заставляло недоверчиво относиться к сведениям Ренневиля. Однако автор "Французской инквизиции, или Истории Бастилии" явно писал по памяти, так как не мог делать записей и вынести их из тюрьмы, поэтому ошибка в два года легко объяснима. Кроме того, она могла быть следствием просто типографской опечатки (цифру 3 в рукописи легко спутать с 5). Ренневилю сообщили - в 1703 г. или в 1705 г., - что узник, осужденный на пожизненное заключение, уже находился в тюрьме 31 год за то, что он, будучи школьником 12 или 13 лет от роду, написал стихи против иезуитов. Это относит дату ареста к 1674 г., а рождение узника - к 1662 г. или к 1661 г.
             Позднее Ренневиль узнал, что до Бастилии арестанта содержали на острове Сен-Маргерит и что в конце концов его все-таки освободили по ходатайству любвеобильных отцов из "Общества Иисуса". Свои сведения Ренневиль почерпнул от хирурга Бастилии Рейля. Стоит обратить внимание на сдержанность, проявленную Ренневилем в этом рассказе. Быть может, автор разоблачений о "французской инквизиции" не рисковал подробнее вдаваться в столь опасный сюжет, не чувствуя себя в безопасности и в Голландии, или ему даже там посоветовали не распространяться чрезмерно на скользкую тему. В 1745 г. была опубликована без указания имени автора книга "Секретные записки по истории Персии". В ней в стиле знаменитых "Персидских писем" Монтескье излагалась история "Шах-Абаса" - Людовика XIV, причем сообщались отдельные сведения о жизни неизвестного узника, которого автор записок явно считал очень важным лицом.
             Далее - свидетельство Вольтера, с 16 мая 1716 г. по 14 апреля 1717 г. сидевшего в Бастилии (а также еще раз 9 дней-с 17 по 26 апреля 1726 г., после чего писатель был выслан в Англию). Приступив в 1732 г. к созданию своего капитального труда "Век Людовика XIV", Вольтер через шесть лет, 30 октября 1738 г., писал аббату Любо:
             "Я довольно осведомлен о приключениях человека в железной маске, умершего в Бастилии. Я разговаривал с людьми, которые при нем служили" Это письмо, в котором впервые использован образ человека в железной маске, говорит, что Вольтер был знаком с людьми, в той или иной степени посвященными в тайну. В 1751 г. появился "Век Людовика XIV". В ней Вольтер сообщает отдельные подробности относительно содержания и поведения узника. Однако надо отметить одно важное обстоятельство. Вольтер относит арест "маски" к 1661 г., через несколько месяцев после смерти кардинала Мазарини. При этом писатель подчеркивает, что это беспримерное происшествие осталось неизвестным для всех ранее писавших историков. Иными словами, Вольтер опирается здесь на собственные, остававшиеся прежде недоступными источники. Писатель явно знал немало о "маске" - и о его пребывании в различных тюрьмах, и о его смерти в 1703 г. Правда, Вольтер, как до него и Ренневиль, сообщает, что "маску" сразу направили на остров Сен-Маргерит и в 1690 г. (а не в 1698 г., как на самом деле), когда губернатор Пинероля Сен-Мар был назначен губернатором Бастилии, он взял с собой с острова заключенного в маске. До этого узника посетил Лувуа и разговаривал с ним стоя, с вниманием, свидетельствующим о большом почтении, - факт, соответствующий действительности и свидетельствующий об осведомленности автора "Века Людовика XIV" о деле узника в железной маске. Заключая свой рассказ, Вольтер писал: "Еще более удивительно то, что, когда его ("маску") отослали на остров Сен-Маргерит, в Европе не исчез ни один значительный человек". Не стремился ли Вольтер такой внешне простой констатацией факта дать ключ к разгадке тайны, которая была ему известна более, чем он мог публично заявить об этом?
             Учитывая интерес, который вызвал рассказ о "маске", Вольтер в издании 1752 г. добавил ряд новых деталей, в частности эпизод с рыбаком, который нашел серебряную тарелку, выброшенную "маской" из темницы, и которого спасла неграмотность. Посвящен в секрет был военный министр Шамийяр. Его зять маршал Лафейяд рассказывал Вольтеру, что он на коленях умолял Шамийяра открыть секрет "маски", но тот решительно отказал ему в этом, ссылаясь на свою клятву хранить молчание. Вольтер далее пишет, что другими лицами, сообщившими ему сведения о "маске", были, в частности, герцог Ришелье, министр Торс и, лорд Болингброк, герцогиня Мальборо, некоторые из них могли быть в какой-то степени посвящены в тайну. В добавлении, написанном в 1753 г., Вольтер решительно отметает возможность, что "маской" был герцог Вермандуа, как это считал автор "Секретных записок по истории Персии". Вместе с тем Вольтер называл еще людей, снабдивших его сведениями о "маске": Риуса - бывшего служащего военного ведомства в Канне (неподалеку от Сен-Маргерита), видавшего в юности, как узника перевозили с острова в Париж; личного хирурга Ришелье Марсо-лана; зятя врача в Бастилии, который лечил "маску", - эти и другие люди были еще живы в 1753 г. и могли подтвердить слова писателя.
             И наконец, в 1771 г. во втором издании "Вопросов, касающихся энциклопедии" имеется "Добавление издателя", в котором указывалось, что "маска" - сын Анны Австрийской, незаконный старший брат Людовика XIV. Можно усомниться в том, что это известное прибавление написано Вольтером или было предварительно одобрено им. Стиль прибавления слабо напоминает вольтеровскую манеру письма. Писатель говорит, что тот, кого стали называть "маской", был арестован после смерти Мазарини. Если бы речь шла о старшем брате короля Людовика XIV, родившегося в 1638 г., то держать в одиночном заключении незаконного сына Анны Австрийской пришлось бы ранее 1661 г. (впрочем, в "Добавлении" говорится, что арест был произведен по личному приказу Людовика XIV, как только он после кончины кардинала принял бразды правления и узнал тайну). Вместе с тем против гипотезы, что "маска" - старший брат короля, говорит, во-первых, то, что, если Мазарини и Анна Австрийская хранили секрет до 1661 г., им не было причин тогда открывать его молодому королю, и, во-вторых, то, что если "маска", находясь минимум до 24 лет на свободе (1637-1661 гг.), не сообщил никому о своем происхождении, следовательно, он не знал о нем. Да и другие не подозревали о тайне. Это означало бы, что внешнее сходство "маски" с его братом не бросалось в глаза. Откуда же "маска" мог узнать тайну, находясь в заточении, а если не узнал, зачем было нужно так тщательно изолировать его от любых контактов с окружающими? Кроме того, само предположение, что королева скрыла от окружающих рождение ею ребенка, могло возникнуть только при незнании придворных обычаев. (Впрочем, последнее, как мы увидим, оспаривается.)
             И наконец, в списке авторов XVIII в. есть еще один свидетель - аббат Пап он, который в 1780 г. опубликовал книгу "Литературное путешествие в Прованс" и также не разделял мнения барона Хейса, который за 10 лет до этого отождествил "маску" с графом Маттиоли, именуя узника "неизвестным". Повторяя и подтверждая на основе собственных источников многое, уже известное из произведений Вольтера и других писателей, Папон сообщает со ссылкой на одного отставного офицера, которому было уже около восьмидесяти, о таком происшествии. Лекарь его роты, направленный нести службу в крепость-тюрьму на острове Сен-Маргерит, однажды увидел, что узник выбросил в море какой-то белый предмет: это был кусок, оторванный от рубахи. Лекарь выловил его и принес к губернатору острова Сен-Мару. Губернатор развернул полотно, на внутренней стороне которого было что-то написано. После этого Сен-Мар стал строго допрашивать лекаря, прочел ли он эту своеобразную записку. Тот клялся, что не читал. Через два дня врача нашли мертвым в его постели. Папон сообщает еще несколько важных штрихов. Во-первых, "маску" считали настолько значительным лицом, что ему разрешили иметь слугу. Во-вторых, он с годами не терял этого значения, так как ему подыскивали другого слугу. В-третьих, его слуги уже не должны были выйти на свободу - дополнительное указание, что "маска" был обречен на вечное заключение в тюрьме.
             Таковы свидетельства авторов XVIII в., которые надо принять во внимание при решении загадки. Это далеко не всегда делалось в книгах о "маске".
             Отметим, между прочим, следующее обстоятельство. Когда легенда только возникла, говорили, что узник носил маску из бархата, а не из железа. Но потом железо показалось "романтичнее" и победило менее эффектный бархат. Барон Глейхен выдумал уже, что Людовик XIV был сыном королевы Анны Австрийской от ее фаворита Мазарини и что они подменили им законного наследника престола, заточенного в Бастилию.
              Совершенно курьезное продолжение получила версия Вольтера в начале XIX в., в годы правления Наполеона I Бонапарта. Начало было прежним; Людовик XIV считался незаконным сыном королевы, а настоящим наследником - "железная маска". Но далее шло одно интересное добавление; до того как узник с железной маской на лице был отправлен в Бастилию и еще содержался в заключении на острове Сен-Маргерит, ему удалось тайно жениться на дочери одного из тюремных стражей. Рожденный от этого необычного брака мальчик был доставлен на Корсику и передан там на воспитание верному человеку. Ребенок - плод недолгого, но счастливого союза - получил итальянское имя де Буона-Парте (т. е. хорошая доля, в переносном смысле - из хорошей семьи) и являлся, следовательно, прямым предком императора Наполеона Бонапарта. С помощью подобной чепухи бонапартистская пропаганда пыталась убедить роялистски настроенные круги, что именно Наполеон является исконным наследником подлинных Бурбонов. (Роялисты, пока планы Бонапарта не стали для них ясны, напротив, объявляли, что Наполеон, как наследник "маски", восстановит на троне "законного короля" Людовика XVIII.) Но и этих нелепостей было недостаточно. Существовала версия, согласно которой "железная маска" - это не брат, а отец Людовика XIV, которым был, оказывается, один бедный дворянин, добившийся благосклонности королевы Анны Австрийской и заключенный в тюрьму за слишком большое внешнее сходство со своим царствующим сыном.
             Появилось немало и других претендентов. Так, "маской", как уже отмечалось, считали графа де Вермандуа, сына Людовика XIV и его любовницы ла Вальер. Но, как твердо установлено, Вермандуа умер в 1683 г., задолго до появления "маски" в Бастилии. Еще менее мог быть "маской" герцог де Бофор, пропавший без вести во время сражения в 1669 г., хотя и его кандидатура неоднократно выдвигалась в литературе. (Бофор родился в 1616 г., и к 1703 г. - году смерти "маски" - ему было бы около 90 лет.) Некоторые считали, что "железная маска" - это Фуке, министр финансов, который был смещен с должности и арестован по приказу короля, питавшего к нему личную ненависть. А. Вагеман в книге "Железная маска, или Через два столетия" поделилась догадкой, что под маской скрывался... король Карл I, вместо которого был публично обезглавлен другой человек во время английской революции, 3Q января 1649 г., как "тиран, убийца и враг государства". По уверению Вагеман, Карла заменил какой-то похожий на него роялист. Недаром, мол, Кромвель подошел к телу казненного короля и остановился в недоумении (этот эпизод тоже относится к разряду вымыслов). Зачем было Людовику XIV держать в темнице "спасшегося" Карла I, ответить, разумеется, невозможно. Надо добавить, что, по версии Вагеман, Карл I отличался завидным долголетием, ко времени смерти "маски" ему должно было быть уже 103 года. А одним из главных доказательств своей теории Вагеман считала, что и Карл I, и "маска" любили тонкое белье.
             Кого только еще не подставляли под эту "маску": английского герцога Монмаута, поднявшего восстание против Якова II и казненного после разгрома повстанцев; армянского патриарха Константинополя и Иерусалима по имени Аведик, которого тайно схватили и доставили во Францию стараниями иезуитов. Далее идут уже совсем малоизвестные лица, вроде некоего графа Керулза. Один автор с особенно развитой фантазией назвал, напротив, имя, знакомое каждому, - Мольер! Великий писатель, оказывается, не умер в 1673 г., как это принято считать, а был по наущению иезуитов, ненавидевших автора "Тартюфа", заключен в тюрьму. В отношении некоторых из этих кандидатур еще приводились какие-то, при ближайшем рассмотрении оказывавшиеся, впрочем, совершенно несостоятельными доводы. В остальных случаях "теории" просто были взяты, как говорится, с потолка. Тем не менее доказательству каждой из этих гипотез было посвящено по одной, а то и более книг. В число кандидатов входят и вымышленные лица, вроде даже незаконного сына Людовика XIV, что уже является совсем абсурдом, если считать, что человек-"маска" прибыл в Пинероль в 1668 г., когда самому королю было еще неполных 30 лет.
             Еще несколько примеров. В 1873 г. Т. Юнг опубликовал книгу "Правда о "железной маске"", в которой пытался связать таинственного заключенного с аристократическим участником одного действительного или мнимого заговора против Людовика XIV. В конце XIX в. появилось исследование Бюрго (написанное в сотрудничестве с Базри) "Железная маска. Раскрытие шифрованной корреспонденции Людовика XIV". Работа произвела большое впечатление, так как авторы ее, специалисты по кодам, утверждали, что их выводы базируются на расшифровке секретной переписки "короля-солнца". А главным выводом было, что "маской" являлся некий генерал Бюлонд. Источники подтверждают: он был дейсг-вительно посажен в тюрьму. Однако его арест власти нисколько не держали в тайне. Они, напротив, официально довели о нем до всеобщего сведения. Кроме того, в корреспонденции Людовика XIV имелось единственное упоминание о "маске", которое только и способно было как-то подтвердить новую гипотезу. Ее дешифровка Бюрго была на самом деле не более чем простым предположением. К тому же в большой работе по дешифровке не было никакой необходимости. Во французском национальном архиве сохранились копии документов, расшифрованных еще в
             XVII в. чиновниками французского военного министерства. В довершение всего было установлено, что Бюлонд умер в 1709 г., то есть значительно позднее, чем "маска".
              Впрочем, фиаско, которое потерпела теория Бюрго, не помешало немецкому исследователю Ф. Шейхлю издать в 1914 г. работу, в которой "маской" объявлялся еще один генерал-Жак Бретель, шевалье де Гремонвиль, родился в Руане в дворянской семье. Он был младшим сыном и, не рассчитывая на наследство, как это было нередко в ту пору, стал священником. Духовное звание послужило ему лишь трамплином для дипломатической карьеры. В 1664 г. Гремонвиль был назначен французским послом в Вену. Любезный француз сумел очаровать стареющую императрицу Элеонору, мать императора Леопольда. Посол стал любовником императрицы и получил значительное влияние на ее сына. 19 января 1668 г. ему удалось подписать тайный договор о разделе владений Испании между Францией и австрийскими Габсбургами в случае смерти бездетного испанского короля Карла II. Весной 1669 г. содержание этого договора сделалось известным иностранным дворам. Чтобы сохранить французское влияние в Вене, Гремонвилю было поручено добиться заключения союзного договора с императором. Посол окунулся с головой в вихрь придворных интриг. Ему удалось получить лишь обязательства Леопольда не воевать против Франции, если не будут затронуты границы габсбургских владений в Испании. Но и это было большим успехом. Вскоре последовали неудачи, и Гремонвиль растерял свое влияние при венском дворе. Император все более склонялся к союзу с врагами Людовика XIV, стремившегося к европейской гегемонии и уже начавшего войну против Голландии. В конечном счете Леопольд заключил союзный договор с Испанией и Голландией против Франции. Гремонвиль проиграл. Французскому послу были вручены паспорта, но он все еще не терял надежды отыграться и не спешил покидать Вену. Тогда его выслали под военным конвоем. Хотя Гремонвиль вряд ли нес главную долю вины за такой ход событий, бывших прямым следствием агрессивных действий Людовика XIV, гнев короля обратился против злополучного дипломата. Гремонвиль прибыл в Париж 12 ноября 1673 г. - после этого о нем ничего не было слышно. Утверждали, будто он умер от огорчения (об этом сообщалось в изданной в 1696 г. в Аугсбурге "Истории императора Леопольда"). Датой смерти считали 1683 г. или 1686 г. Таковы факты, на основе которых Ф. Шейхль построил гипотезу о том, что "железной маской" был Жак Бретель, шевалье де Гремонвиль.
             Один из новейших авторов обратил внимание на то, что кое-кто из ею предшественников при выборе кандидата на роль "маски" вольно или невольно следовал своим симпатиям. Юнг и Базри, будучи офицерами, "нашли" "маску" среди военных чинов, католический епископ Бэрнс заключил, что "маска" - духовное лицо. Некоторые из авторов работ о "маске", количество которых определяется уже четырехзначными цифрами, тенденциозны до наивности, отбирая документы, говорящие в пользу своей концепции, и игнорируя все остальные, иногда даже при цитировании источников пропуская "неудобные" места, замалчивая аргументы сторонников других гипотез.
             Вольтер сообщал существенную деталь: Шамийяр в ответ на настойчивые вопросы Лафейяда и де Комартена (покровители Вольтера в его молодые годы) отвечал иногда, что "это был человек, посвященный во все секреты Фуке". Он признал этим, следовательно, по меньшей мере то, что неизвестный был схвачен некоторое время спустя после смерти кардинала Мазарини. К чему же тогда столь неслыханные предосторожности в отношении доверенного человека Фуке, если считается, что "в это время не исчез ни один значительный человек". Повторяя в последней фразе уже ранее отмеченный им факт, не намекает ли Вольтер снова, что она содержит - если содержит - ключ к разгадке? Быть может, поэтому Вольтер добавлял: "Следовательно, ясно, что это был чрезвычайно важный узник, судьба которого все время оставалась тайной". Вольтер приводит еще свидетельство некоего Пальто, который, надо добавить, был сыном племянника Сен-Мара. В нем, между прочим, указывалось, что узника часто называли "башней", рассказывалось о том, какие предосторожности принимались Сен-Маром при его содержании, подчеркивалось, что он говорил без всякого иностранного акцента.




 
« Пред.   След. »
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval

Сегодня 23 августа, среда
Copyright © 2005 - 2017 БУХАРСКИЙ КВАРТАЛ ПЕТЕРБУРГА.
Страница сгенерирована за 0.000023 секунд
Сегодня 23 августа, среда
Информационно-публицистический портал
Санкт-Петербург
Вверх